Morrows

Ксавьер резко обернулся, едва Бьянка переступила порог. В его движении было столько напряжения, что воздух в комнате словно сгустился. — Зачем ты здесь, Бьянка? — спросил он жёстко, не скрывая злости. Она остановилась напротив, медленно оглядела его, будто проверяя — цел ли, сломан ли, изменился ли. — Хотела узнать, как ты, — произнесла она с привычной мягкой улыбкой, той самой, что когда-то действовала безотказно. Ксавьер скрестил руки на груди, словно выставляя между ними невидимую стену. — Можешь не утруждаться. Но Бьянка, как всегда, проигнорировала тон. Она уверенно шагнула вглубь комнаты, будто всё ещё имела на это право и остановилась. — А она что здесь делала? — холодно спросила Бьянка, повторяя его позу, тоже скрестив руки. — Не твоё дело, — резко отрезал Ксавьер. Улыбка Бьянки треснула, но она быстро взяла себя в руки. — Я серьёзно, Ксавьер, — сказала она, понизив голос. — Ты рисковал собой. Ты прыгнул в воду за ней. Ты мог погибнуть. Он усмехнулся — коротко, с горечью. — С каких пор тебя это волнует? Она посмотрела на него дольше обычного, без насмешки. — Мне никогда не было плевать на тебя. — Убирайся, — сказал он тихо, но в этом спокойствии слышалась опасность. Бьянка сжала губы. Терпение кончилось. — Может, хватит бегать за ней, как щенок? — резко выпалила она. — Или причина в другом? Ксавьер отвернулся, делая шаг в сторону, будто хотел прекратить разговор. Но Бьянка не собиралась останавливаться. — Раньше ты бегал за Морроу, — продолжила она, голос стал колким. — Теперь — за этой новенькой гот-девчонкой. Похоже, тебя тянет к чудачкам. Она усмехнулась, но в усмешке было больше зависти, чем насмешки. Ксавьер медленно повернулся.  Его взгляд был жёстким, сосредоточенным. — Лили, в отличие от тебя, никогда мной не манипулировала, — сказал он отчётливо. — А Уэнсдей таким вообще заниматься не станет. Бьянка на секунду замерла, будто слова ударили слишком точно. — Одна ошибка, — выдохнула она. — Всего одна. И ты не можешь меня простить? Затем в её голосе вспыхнула злость: — А Морроу? Она обращается с тобой как с грязью, и ты это терпишь! Ксавьер резко вскинул голову. — Почему ты так зациклилась на ней?! — Потому что уже три года она ведёт себя так, будто лучше всех! — вспыхнула Бьянка. — Будто ей всё позволено! — Она относится к людям так, как они этого заслуживают, — ответил он холодно. — И из-за тебя она перестала со мной общаться. Бьянка сжала пальцы. — Тебе ведь нравился мой инстинкт убийцы, — бросила она почти с вызовом. Ксавьер отвёл взгляд, в голосе появилась усталость. — Вот поэтому мы и расстались. Она сделала шаг к нему, взяла его за руку — осторожно, почти умоляюще. — Да брось… — прошептала она. — Нам же было хорошо вместе. Она стала слишком близко. Ксавьер резко выдернул руку и посмотрел на неё так, что Бьянка невольно отступила. — Правда? — спросил он тихо. — Или ты просто хотела, чтобы я так думал? Бьянка усмехнулась, но в этой усмешке уже не было уверенности. Она развернулась и направилась к двери. — Подожди, — остановил он её. Она застыла. — Это ты? — спросил он прямо. — Лодка. Ты перевернула её? Это твоих рук дело? Бьянка медленно обернулась. — Я не знала, что она не умеет плавать, — сказала она холодно. — Нужно быть глупой, чтобы участвовать в гонке, если боишься воды. В его взгляде появилось откровенное разочарование. — Извинись перед ней, — сказал Ксавьер. Бьянка рассмеялась коротко и зло. — Ещё чего. Она взялась за ручку двери. — Лилиан тебе не пара, Ксавьер, такие как она не умеют любить, — бросила она напоследок. — А Уэнсдей просто похожа на неё. Вот почему она тебе нравится. Дверь закрылась за ней с глухим щелчком. Ксавьер остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри окончательно что-то обрывается. Не больно — пусто. Ксавьер тяжело выдохнул и машинально зарылся пальцами в волосы, оставшись один в комнате. Дверь за Бьянкой всё ещё будто звенела в ушах, её слова — резкие, ядовитые — не отпускали. Он знал: хуже всего было то, что она оказалась права. Не во всём, но в самом болезненном. Он действительно ловил себя на том, что Уэнсдей привлекла его не сама по себе. Холод, отстранённость, острый ум — всё это отзывалось знакомым эхом. Слишком знакомым. Лили. И ещё больнее было признать другое: Лили никогда не посмотрит на него так, как он смотрит на неё. Он это чувствовал. С первого взгляда, с первого язвительного слова, с первого равнодушного поворота головы. Шаги за спиной. Уэнсдей подошла почти бесшумно. Встала рядом, не нарушая его пространства — редкая форма такта с её стороны. — Прости, — сказала она тихо, без привычной сухости. — Это всё Вещь. Он не должен был… Ксавьер лишь кивнул, не поднимая взгляда. — Уже не имеет значения. Она нахмурилась, внимательно всматриваясь в его лицо. — Не думай о том, что сказала Бьянка, — произнесла Уэнсдей серьёзно. — Она действует из зависти. Это искажает выводы. — Иногда зависть просто говорит вслух то, что ты сам боишься признать, — устало ответил он. Уэнсдей ничего не сказала сразу. Затем сделала шаг назад. — Продолжим разговор завтра, — сухо, но мягче обычного. У двери она остановилась и добавила, уже почти шёпотом: — И… ещё раз прости, что всё так вышло. Дверь закрылась. Тишина обрушилась на комнату всей тяжестью. Ксавьер рухнул на кровать и глухо застонал, закрывая лицо рукой. — Ну почему всё всегда так… — пробормотал он в потолок. — И что мне теперь делать? Ответа, конечно, не было. Мысли сами потянулись туда, куда он больше всего не хотел — к Лили. К её взгляду. К холодной уверенности. К тому короткому, страшному моменту у воды. И к её губам — мягким, тёплым, слишком живым под его собственными. Это не был поцелуй. Он знал. Но тело помнило иначе. Каждую секунду. Каждый вдох. Он резко сел, будто от этого воспоминания стало трудно дышать. Подошёл к столу, взял блокнот. Тот самый. Пальцы дрогнули, когда он открыл его. Портрет.  Ксавьер тихо выдохнул, почти с болью: — Почему… почему не этот рисунок? На бумаге была Лилиана. Та самая Лили, которую он увидел в первый день три года назад: отстранённая, колючая, с ледяным взглядом и слишком взрослой тенью в глазах. С той секунды она поселилась в его голове — и, похоже, навсегда. Он закрыл блокнот, прижал его к груди и закрыл глаза, понимая: от этого чувства не спрячешься. Ни за шутками, ни за другими людьми, ни за рисунками. Лилиан стояла на балконе в лёгкой кофте и джинсах, будто нарочно бросая вызов ноябрьскому холоду. Дождь моросил настойчиво, не злобно — скорее упрямо, тонкими каплями стучал по перилам и собирался в прозрачные дорожки, скользящие по её пальцам. Кожа зябла, но этот холод был почти утешительным. Он был честнее того, что происходило внутри. Внутри всё было куда хуже. Влажные пряди волос прилипли к вискам и щекам. Лилиан медленно подняла взгляд. Напротив — балкон Ксавьера. Полутень, размытая дождём. Тишина. Пустота. Даже свет в комнате был приглушён, будто он и сам растворился в этом вечере. Его силуэт угадывался лишь на мгновение, когда молния рассекала небо где-то далеко, но даже тогда это могло быть лишь игрой дождя и теней. И именно в этот момент что-то болезненно кольнуло в груди. Не сразу — внезапно. Резко. Словно тонкая ледяная стрелка вонзилась прямо в сердце. Лилиан с трудом вдохнула. Это чувство было знакомым, почти забытым, оттого ещё более опасным. Она ненавидела его. Ненавидела за слабость, за то, что оно возвращалось без спроса. Слеза скатилась по щеке — тёплая, неправильная, совершенно чужая её выстроенному из холода миру. Тяжёлая, как признание, и в то же время странно освобождающая. Лилиан резко сжала кулаки на перилах. Дождь уже промочил кофту, ветер трепал ткань, пробираясь под кожу, но сейчас это не имело значения. Мир сузился до одного балкона напротив — и до боли, которую она не хотела признавать. И вдруг — шорох. Едва слышный, но слишком близкий. Лилиан мгновенно вытерла слезу тыльной стороной ладони и резко обернулась. — Тебе лучше показаться, — сказала она холодно, чётко, не повышая голоса. Ответом было движение. На перила рядом с ней ловко выпрыгнула… рука. Просто кисть. Пальцы. Живая, подвижная, слишком уверенная в себе. Она застыла, словно ожидая реакции. Лилиан замерла всего на секунду. — И зачем ты за мной следишь? — спросила она тихо. Рука замялась, затем неловко показала жестом: «так получилось.» — Понятно, — Лилиан кивнула. — Кто твой хозяин? Рука резко замотала пальцами — «не могу сказать.» Уголок губ Лилиан едва заметно дёрнулся. — И как тебя зовут? Пальцы сложились в знакомый жест. — «Вещь», — прочитала она вслух. — Логично. Её взгляд стал жёстче. — Ты с Уэнсдей. Рука виновато кивнула. Лилиан скрестила руки на груди. — И что тебе от меня нужно? Вещь замер. Ни движения. Лилиан медленно подняла ладонь. Воздух дрогнул. Руку резко приподняло над перилами — невидимая сила сжала её, заставляя пальцы судорожно дёргаться. — Я могу сделать и хуже, — сказала Лилиан спокойно, без угрозы, просто констатируя факт. — Например, заставить тебя навредить себе. Так что говори правду. Пальцы задребезжали быстрее. «Уэнсдей думает, что ты Хайд. Просила проследить.» Лилиан усмехнулась — коротко, без веселья. — И как наследование… я - он? Вещь энергично замахала пальцами. «Нет. Ты — не он.» Лилиан медленно опустила руку. Давление исчезло, и Вещь мягко опустилась обратно на перила. Она устало выдохнула. — Убирайся, — сказала она. — И о том, что ты видел мои слёзы, никому… И я не сдам тебя. За то, что ты облажался. Вещь радостно кивнула, почти благодарно, и в следующий миг исчез — скользнул в темноту, будто его здесь и не было. Лилиан осталась одна. Она ещё несколько секунд смотрела в пустоту, затем снова повернулась к балкону напротив. Пусто. Дождь продолжал идти. Лилиана взяла скрипку почти машинально, будто руки сами знали, что делать, когда слова больше не спасали. Она провела смычком по струнам осторожно, тихо — звук получился тонким, надломленным, словно дыхание перед слезами. Музыка лилась не для слушателей. Она была для неё самой. Для всего, что жгло внутри и не находило выхода. Ноты дрожали, переплетались, становились глубже. В них было всё: злость, страх, усталость, обида, тоска, которую она так тщательно прятала. Скрипка плакала за неё — красиво и безжалостно честно. Всего на миг её взгляд скользнул к окнам напротив. Балкон Ксавьера. Свет был приглушён, но силуэт появился почти сразу, будто он вышел туда по какому-то внутреннему зову. Он тяжело опёрся о перила, склонился вперёд, и даже с расстояния было видно — он выдыхает так, словно с него сняли слишком тяжёлый груз, но облегчения это не принесло. Лилиан замерла на ноте. И в этот же миг он поднял голову. Их взгляды встретились. Время будто споткнулось. Музыка оборвалась резким, оголённым звуком струны. Лилиан застыла, сжимая скрипку, словно щит. Ксавьер тоже не двигался — только смотрел, будто боялся, что если моргнёт, она исчезнет. В этом взгляде было слишком много сказанного без слов. Лили первой пришла в себя. Она медленно покачала головой — коротко, почти незаметно. Не упрёк. Не прощание. Скорее предупреждение самой себе. Затем развернулась и ушла в комнату, закрыв за собой дверь. Ксавьер остался на балконе, в тишине, где всё ещё будто звучала её музыка — фантомная, болезненно знакомая. Он сжал перила крепче, осознавая простую и страшную вещь: даже когда она молчит, он всё равно слышит её. Чуть поодаль, на другом балконе, за этой немой сценой наблюдал ещё один силуэт. Уэнсдей. Она стояла неподвижно, прямая, как надгробие, с руками, сложенными за спиной. Лицо — строгая маска, взгляд — тяжёлый, внимательный. Ни капли удивления. Ни тени сочувствия. И всё же что-то в её глазах дрогнуло, когда музыка оборвалась. Она поняла сразу. Лилиана не играла — она вскрывала себя. Каждая нота была криком, который нельзя произнести вслух. Уэнсдей знала это чувство слишком хорошо. Она и сама делала так же: превращала боль в звук, в ритм, в холодную форму, которую можно контролировать. Музыка была самым безопасным способом сказать правду и не быть за это наказанной. Когда Лили ушла, Уэнсдей ещё несколько секунд смотрела на пустой балкон напротив. Потом перевела взгляд на Ксавьера — его напряжённую спину, сжатые плечи. Всё складывалось слишком логично. И от этого — неприятно. По перилам рядом с ней вдруг пробежал Вещь. Он ловко остановился, зацепившись пальцами, и выжидающе замер. — Ну? — спросила Уэнсдей, не поворачивая головы. — Что ты узнал? Вещь медленно показал жест: «это была не она» Уэнсдей прищурилась. Пауза была короткой, но тяжёлой. — Она тебя видела, — резко сказала она, наконец посмотрев на него. — Как ты мог облажаться второй раз за день? В её голосе не было крика — только холодный упрёк. Разочарование звучало куда страшнее. Вещь сник. Пальцы неловко шевельнулись, словно он хотел оправдаться, но слов не было. Уэнсдей медленно выдохнула и отвернулась обратно к темнеющему небу. — Сегодня был тяжёлый день, — сказала она уже тише. — Даже для тебя. Вещь осторожно сел рядом на перила, свесив пальцы вниз. А Уэнсдей снова посмотрела туда, где исчезла Лилиана, и впервые за долгое время позволила себе признать мысль, от которой стало неуютно: «иногда самые опасные люди — не те, кто причиняет боль, а те, кто умеет превращать её в красоту.» Утро было серым, тяжёлым, словно Невермор сам решил придавить этот день свинцовым небом. Лилиана надела маску ещё в комнате. Не физическую — ту, что давно стала частью неё. Холодную, отстранённую, выверенную до мельчайших деталей. Маску, за которой прятались страх, усталость и вчерашний вкус воды во рту. Она посмотрела на своё отражение в зеркале: спокойный взгляд, ровное дыхание, ни следа слабости. Идеально. Значит, можно выходить. Во двор Невермора она ступила уверенно, будто это она наблюдает за окружающими, а не наоборот. Но обмануть себя было невозможно — она чувствовала всё. Взгляды. Они цеплялись за неё, скользили по спине, прожигали затылок. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с насмешкой, кто-то с плохо скрываемым удовлетворением. Шёпоты всплывали и тонули, как пузырьки на поверхности воды. — Это она… — Та самая Морроу… — Говорят, она не умеет плавать… — Боится воды… Раньше о Лилиане говорили всегда. Она давно к этому привыкла. Говорили, что она холодная, высокомерная, жестокая, слишком умная, слишком сильная. Всё это было частью образа — тем, что она позволяла видеть. Но вчера всё изменилось. Теперь они знали то, чего она никогда не показывала добровольно. Страх. Настоящий. Глубинный. А в Неверморе страх — это валюта. И те, кто чувствует его запах, обязательно попробуют на вкус. Лилиан шла, не ускоряя шаг и не замедляясь. Спина прямая, подбородок приподнят. Она не позволит никому увидеть, как внутри всё сжимается от каждого слова. Когда дорогу ей перегородила фигура впереди, она остановилась лишь потому, что это было удобнее. Лениво подняла взгляд. Бьянка. Та стояла слишком прямо, будто готовилась к бою. Плечи напряжены, челюсть сжата. Было видно — она долго собиралась с духом, прежде чем сделать этот шаг. Лилиан изогнула губы в холодной усмешке. — Отойди. Голос ровный, без интонаций. Не просьба. Приказ. Бьянка не двинулась. Напротив — будто вросла в землю. И, словно делая шаг против собственной природы, заговорила: — Прости за вчерашнее… — пауза, почти незаметная. — Я не знала, что у тебя проблемы с водой. Слова повисли в воздухе. Несколько учеников неподалёку притихли, прислушиваясь. Сцена обещала быть интересной. Лилиан медленно сложила руки на груди. Этот жест был знаком многим — защитный, отсекающий, окончательный. Взгляд стал острым, холодным, почти безжалостным. — Я не стану повторять дважды, — произнесла она тихо, намекая что ей лучше уйти, но так, что Бьянка услышала каждое слово. Бьянка открыла рот, явно собираясь сказать что-то ещё — оправдаться, объяснить, смягчить. Лилиан не дала ей шанса. — Мне не нужно твоё извинение, — продолжила она ледяным тоном. — И уж точно не нужно твоё сочувствие. Она шагнула в сторону, обходя Бьянку так, будто той и не существовало. Не задела плечом, не замедлилась, не обернулась. И пошла дальше. За её спиной Бьянка осталась стоять — растерянная, с опущенными руками, впервые не зная, что сказать. Извинение, которое далось ей так тяжело, рассыпалось, не достигнув цели. А Лилиан шла вперёд, чувствуя, как маска снова прочно сидит на лице. Пусть они знают о её страхе. Пусть шепчутся. Пусть пробуют уколоть. Она не позволит никому решить, что эта слабость — её конец. В Неверморе выживают не те, кто не боится. А те, кто умеет идти дальше, даже когда боятся. Лилиан не успела сделать и десятка шагов, как путь ей вновь перегородили. На этот раз — не ученик и не очередной любопытный взгляд, а фигура, от которой невозможно было просто отмахнуться. Мадам Уимс. Она стояла напротив, безупречно прямая, в своём неизменном строгом костюме, с той самой мягкой улыбкой, за которой всегда скрывалось твёрдое решение. Улыбка человека, который уже всё решил и просто вежливо уведомляет. — Как ты себя чувствуешь, Лилиан? — спросила она спокойно, почти заботливо. Лили остановилась. Плечи не дрогнули, выражение лица осталось ровным. — Как живая, — ответила она холодно. Уимс слегка приподняла брови, будто отметив про себя: язвит — значит, силы есть. — Прекрасно, — удовлетворённо кивнула она. — Значит, сегодня ты сможешь участвовать в волонтёрстве. Лили моргнула. Один раз. Второй. — Подождите… — медленно произнесла она. — В смысле участвовать? Внутри что-то неприятно сжалось. Волонтёрство означало толпы, задания, контроль, внимание. Всё то, чего она избегала годами. — Я не собираюсь, — добавила она уже жёстче. Уимс не изменилась в лице. Улыбка осталась на месте, но в голосе появилась сталь. — Сегодня собираешься, — сказала она спокойно. — И, поверь, в прошлые годы я закрывала на твоё отсутствие глаза. Сейчас не собираюсь. Лилиан медленно выдохнула. — Я… — начала она, на ходу подбирая оправдание. — Мне плохо. Я ещё не восстановилась. Мне правда нехорошо. Она почти ненавидела себя за то, что вынуждена оправдываться. Мадам Уимс уже делала шаг в сторону, словно разговор был завершён. — Подготовься, Лилиан, — бросила она через плечо. — Теперь ты будешь активно участвовать в жизни школы. И ушла. Лили осталась стоять посреди двора, чувствуя, как слова директрисы оседают где-то в груди тяжёлым грузом. — Замечательно… — процедила она сквозь зубы. Волонтёрство. Публичность. И ни единого шанса отказаться. Она провела рукой по лицу, быстро возвращая маску безразличия на место. Похоже, этот день только начинался. Лили стояла поодаль от остальных — отдельно, как всегда. Руки скрещены на груди, подбородок чуть приподнят, лицо абсолютно невозмутимое. Она всем своим видом давала понять: она здесь не по собственной воле и участвовать в этом фарсе не собирается. На импровизированной сцене мадам Уимс говорила о важности волонтёрской работы, о сплочённости, о репутации школы. Слова текли ровным, отточенным потоком, но до Лили они не доходили. Она смотрела сквозь людей, сквозь баннеры и флаги, мысленно отсчитывая минуты до конца этого унизительного сбора. Её раздражало другое. Недалеко, почти напротив, стояли Ксавьер и Аякс. Аякс что-то рассказывал, жестикулируя, смеялся — легко, беззаботно. Ксавьер тоже улыбался, но его взгляд… Его взгляд снова и снова возвращался к ней. Лили чувствовала это кожей. И это бесило сильнее, чем сам факт его присутствия. «Прекрати смотреть,» — мысленно бросила она, не меняя выражения лица. В этот момент к ней подошёл один из преподавателей. Вежливый, слишком бодрый для раннего утра. — Мисс Морроу, — сказал он и протянул конверт. Лили взяла его двумя пальцами, будто тот мог быть заразным. Открыла, пробежала глазами строку — и устало выдохнула сквозь нос. «Флюгель». — Прекрасно, — процедила она. — А нет чего-нибудь… менее людного? Учитель лишь улыбнулся той самой улыбкой, которой улыбаются люди, абсолютно довольные чужим дискомфортом. — Боюсь, нет, — ответил он и, не дожидаясь реакции, ушёл. Лили сжала конверт. В тот же миг Ксавьер, стоявший неподалёку, уловил название места. Его взгляд стал внимательнее. Он опустил глаза на свой конверт. «Антикварная лавка.» Он нахмурился, затем — почти незаметно — повернулся к Аяксу и мельком заглянул в его конверт. «Флюгель.» Ксавьер не раздумывал долго. Он наклонился к другу и сказал вполголоса: — Давай поменяемся. Аякс удивлённо моргнул. — Что? Нет, — сразу отрезал он. — Я не хочу в ту жуткую лавку. Там всё скрипит, смотрит и, кажется, проклинает. Ксавьер усмехнулся краем губ. — Зато там будет Инид. Аякс замер. Подумал. Взвесил. Сдался. — …Ладно. По рукам. Они быстро обменялись конвертами. Ксавьер выпрямился, снова посмотрел в сторону Лили. Та по-прежнему стояла одна — холодная, отстранённая, будто между ней и остальным миром была невидимая стена. Он тихо усмехнулся, уже себе под нос: — Сегодня всё будет по-другому. И впервые за утро в его глазах мелькнуло не беспокойство, а решимость. Лили уже собиралась присоединиться к остальным — лениво, без интереса, с тем самым выражением лица, которое ясно говорило: я здесь временно и против своей воли. Она шагнула к выходу из двора, когда за спиной раздался знакомый, спокойный голос: — Лилиан. Она остановилась не сразу. Секунду позволила себе сделать вид, что не услышала — редкая, почти детская попытка упрямства. Потом медленно развернулась. Мадам Уимс стояла в стороне, сложив руки за спиной. Рядом с ней — Уэнздей. Прямая, собранная, с тем выражением лица, будто её вызвали не на разговор, а на вскрытие. Лили подошла. Уже по улыбке директрисы стало ясно: ничего хорошего не последует. В груди неприятно сжалось — интуиция редко её подводила. — Девушки, — начала директриса мягко, почти дружелюбно. — Небольшое уточнение к сегодняшнему дню. Небольшое, — мысленно повторила Лили, скрестив руки на груди. — Ваши инструменты уже отправлены в город, — продолжила Уимс. — Скрипка и виолончель будут доставлены на центральную площадь. На секунду Лили даже не поняла смысл сказанного. — …Скрипка? — переспросила она медленно, словно проверяя реальность происходящего. Уэнздей повернула голову. — Виолончель? — уточнила она тем же ровным, почти безразличным тоном. Мадам Уимс кивнула, явно довольная произведённым эффектом. — Недели две, назад вы играли ночью, — сказала она. — Вместе. И, признаюсь, это было… впечатляюще. Лили почувствовала, как в ней поднимается раздражение. — Это было случайно, — резко сказала она. — И один раз. — Случайности самый честный вид искусства, — парировала директриса и тут же, сменив тон на более жёсткий, добавила: — Вы выступите на церемонии открытия памятника. Лили даже не дала ей договорить. — Нет, — отрезала она. — Абсолютно нет. Я согласилась на эту идиотскую волонтёрскую повинность, но играть не буду. Даже не обсуждается. Уэнздей склонила голову набок, будто взвешивала вероятность катастрофы. — Я соглашусь только в том случае, — сказала она ровно, — Если после выступления меня публично обвинят в колдовстве и сожгут как ведьму. На губах Уимс появилась довольная улыбка. — Замечательно, — сказала она. — Значит, договорились. И, не оставив ни секунды для спора, развернулась и ушла, словно всё действительно было решено к обоюдному согласию. Лили осталась стоять, чувствуя, как внутри медленно поднимается знакомое раздражение. — Отлично… — выдохнула она сквозь зубы, почти беззвучно. Уэнсдей посмотрела на неё внимательно, без насмешки — скорее с холодным интересом. — Меня это тоже не радует, — сказала она. А потом, после короткой паузы, добавила тише, честнее: — Между мной и Ксавьером ничего нет. Лили усмехнулась. Не весело. Резко. — Правда? — она повернула голову, глядя прямо на неё. — Тогда объясни, почему ты пряталась у него под кроватью. На долю секунды лицо Уэнздей осталось неподвижным. Но Лили этого хватило. Она уже всё поняла. Развернувшись, она пошла прочь, шаги были ровными, почти демонстративно спокойными. Но у самой арки она остановилась. Не оборачиваясь, бросила через плечо: — И в следующий раз убедись, что твои шпионы не такие заметные. После этого Лили ушла окончательно — оставив за собой тяжёлую тишину, недосказанность и чувство, что эта история только начинает закручиваться.