Morrows

Кафе в центре Джерико встречало Лилиан приглушённым светом и редким, почти уютным шумом. Здесь не было суеты, к которой она привыкла в Неверморе, — лишь негромкий звон ложек о фарфор, шорох страниц старой газеты у окна и тёплый, впитавшийся в стены. Несколько занятых столиков, негромкая музыка из старых колонок, запах свежего кофе и корицы — всё это создавало иллюзию спокойствия, хрупкую, но такую нужную ей сейчас. Для неё это место стало чем-то вроде временного убежища. Не безопасного — просто тихого. Она устало протирала столик, водя тряпкой по кругу, больше по привычке, чем из необходимости. Мысли тянулись вяло, тело ещё не до конца отошло от событий последних дней.  За окном город жил своей обычной жизнью, не зная и не заботясь о том, что происходит внутри неё. Тайлер оказался удивительно ненавязчивым. Без лишних вопросов выдал ей форму — тёмный фартук, рубашку на пару размеров больше и короткую инструкцию. Когда она тихо попросила работу подальше от кассы, он лишь с улыбкой кивнул: — Без проблем. За это Лилиан была ему благодарна больше, чем готова была признать. Колокольчик над дверью тихо звякнул. Звук был обычный, но Лилиан почему-то сразу подняла взгляд. Возможно, сработала интуиция. Или просто неудачный день решил продолжить издевательство. В дверях стоял Ксавьер. Сердце предательски сбилось с ритма, но лицо осталось спокойным, почти безразличным. Он выглядел не так, как в школе: без привычной самоуверенности, с чуть напряжёнными плечами и руками, спрятанными в карманы жакета, словно он не знал, куда себя деть. На фоне тёплого света и запаха кофе он казался неуместным, как напоминание о школе, о Неверморе, о всём, от чего она пыталась сбежать хотя бы на несколько часов. Лилиан чуть приподняла бровь, словно увидела не человека, а досадную опечатку в тексте своей реальности. Она подхватила поднос с кружками и направилась к стойке, проходя мимо него слишком близко, чтобы не заметить, как он задержал дыхание. — Потерял дорогу? — бросила она устало, не глядя на него. — Сейчас вообще-то время отбывания наказания. — Похоже, я по адресу, — отозвался он. В его голосе проскользнула лёгкая улыбка — осторожная, будто он боялся спугнуть её. Ксавьер достал из кармана сложенный листок и развернул его перед ней. Бумага была слегка помята, словно он уже доставал её раньше — и каждый раз сомневался. — Моё место волонтёрства, — сказал он. — Здесь. Лилиан мельком взглянула на листок и фыркнула. — Какая ирония. — Эм… — он почесал затылок, уже менее уверенно. — Так, что мы сегодня напарники, Ответа не последовало. Она просто развернулась и ушла к другому столику, слишком резко поставив поднос. Стул скрипнул по полу — звук вышел громче, чем нужно. Лилиан начала протирать стол, хотя он и без того был чист. Это было не про уборку. Это было про контроль. Ксавьер смотрел ей вслед дольше, чем следовало. В этом взгляде было слишком много всего: сожаление, неловкость и глупая, неуместная надежда. — Ты тоже сюда? — раздался рядом голос Тайлера. Ксавьер вздрогнул и обернулся. — Да. — Тогда пойдём, — спокойно сказал Тайлер. — Подсобка там. Переоденешься. Пока они шли, Ксавьер всё же обернулся ещё раз. Лилиан чувствовала этот взгляд кожей, между лопаток. Она сжала тряпку сильнее, чем нужно, и выпрямилась. На лице — привычная холодная маска. Внутри — раздражение, тревога и странное, опасное ощущение, будто это кафе больше не было безопасным местом. Колокольчик над дверью снова звякнул — уже для кого-то другого. Но для Лилиан этот день только начинался. Работа шла медленно, размеренно, будто само кафе подстраивалось под их напряжение. Ксавьер возился за стойкой: наливал воду, насыпал кофе, снова что-то переделывал, крутил в пальцах пластиковые крышечки, словно они могли дать ответы на вопросы, которые он боялся задать вслух. Пар выходил из кофемашины с тихим шипением, наполняя пространство тёплым горьковатым запахом. Лилиан тем временем ходила между столиками. Движения отточенные, почти механические: взять тряпку, протереть поверхность, поправить стул, убрать чашку. Она старалась не смотреть в сторону стойки, но ощущала Ксавьера так же ясно, как если бы он стоял вплотную. Его присутствие цепляло, раздражало, мешало сосредоточиться. Некоторое время между ними держалась тишина — плотная, натянутая, как струна. Слишком много недосказанного висело в воздухе, чтобы просто раствориться в бытовых звуках. И Лилиан, разумеется, не выдержала. Она подошла к стойке, остановилась напротив. Ксавьер как раз устало вертел в руках крышку от стакана, глядя куда-то в никуда, словно мыслями был совсем не здесь. — Разочарован? — холодно бросила она. Он поднял взгляд, явно не сразу поняв, о чём речь. — В чём? Лилиан усмехнулась уголком губ и скрестила руки на груди. Подбородок чуть приподнялся — жест, который она делала всегда, когда защищалась. — Что работаешь со мной, — сказала она спокойно, но в голосе звякнул металл. — Наверное, рассчитывал провести день с Аддамс. Имя прозвучало нарочито безразлично, но внутри что-то болезненно дёрнулось. Ксавьер секунду смотрел на неё, затем его губы дрогнули в усмешке. Не насмешливой — скорее удивлённой, даже немного довольной. — Ты что… ревнуешь? Она резко фыркнула, будто услышала самую нелепую шутку на свете. — Ещё чего. Слова вырвались слишком быстро, почти поспешно. Она отвела взгляд, будто стойка вдруг стала невероятно интересной, затем развернулась и пошла обратно к столику. — Даже не надейся, — бросила она через плечо, хватая тряпку и начиная яростно тереть идеально чистую поверхность. Ксавьер смотрел ей вслед, всё ещё держа крышку в руке. Улыбка медленно сошла с его лица, уступив место задумчивости. Он понял — попал в цель. И это почему-то грело сильнее, чем свежесваренный кофе. Лилиан же, протирая стол, сжала тряпку до побелевших пальцев. Она злилась — на него, на себя, на этот дурацкий день, на то, что вопрос всё ещё крутился в голове, даже после того как она сделала вид, будто ей всё равно. Но больше всего — то, что он оказался прав хотя бы в одном. Ей было не всё равно. Ксавьер ещё с минуту стоял за стойкой, наблюдая, как Лилиан переходит от столика к столику. Она двигалась быстро, почти резко: собрала салфетки, смахнула крошки, поставила стаканчики на поднос. Ни одного лишнего движения — будто каждое было способом не думать и не чувствовать. Он видел, как напряжена её спина. Как слишком прямо она держит плечи. И понял: если он сейчас снова промолчит — потом будет поздно. Ксавьер глубоко вдохнул, будто нырял в холодную воду, и обошёл барную стойку. Сердце билось чаще, чем нужно. Он шёл к ней, собирая по кускам всю свою уверенность, решая, что скажет, с чего начнёт, как объяснит, что она всё не так поняла. — Лили… — мысленно начал он, ещё не дойдя. И именно в этот момент всё пошло не так. Лилиан подняла поднос, развернулась резко — слишком резко. Ксавьер оказался слишком близко. Ни у него, ни у неё не было времени отреагировать. Поднос ударился о его руку. Стаканчики накренились — и в следующую секунду тёплый, недопитый кофе плеснулся прямо на Лилиан. Кофе разлился по футболке, потёк по животу, пропитал ткань, брызнул на брюки. Несколько капель попали в волосы, мгновенно утяжелив пряди. Бумажные стаканы с глухим стуком упали на пол. Время будто остановилось. Ксавьер застыл. Вот совсем. Не так. Совсем не так он представлял этот разговор. Лилиан тоже замерла. Поднос выскользнул из её рук и глухо ударился о плитку. Она стояла, промокшая, с расширенными глазами, будто ещё не до конца осознала, что произошло. Тепло кофе контрастировало с холодом внутри — и от этого ощущения стало только хуже. Медленно, очень медленно она подняла взгляд на Ксавьера. В её глазах было всё: шок, злость, унижение — и что-то ещё, гораздо глубже. — Какого… — начала она, голос сорвался. — Какого дьявола, Торп?! Ксавьер дёрнулся, словно его ударили. — Лили, я… я не хотел… Он опустился, автоматически подбирая поднос и стаканы, руки дрожали. Слова путались, не складывались в нормальное оправдание. — Ты… ты… — Лилиан хотела закричать, обозвать, выплеснуть всё сразу. Но злость застряла где-то в груди, комом. Она резко выдохнула, сжав кулаки. В этот момент к ним подошёл Тайлер. Он окинул взглядом мокрую Лили, разлитый кофе, поднос на полу и застывшего Ксавьера. — Эм… — он почесал затылок. — Что здесь произошло? Лилиан повернулась к нему, даже не глядя больше на Ксавьера. — Ничего, — отрезала она зло. — Просто один идиот не смотрит, куда идёт. Она обошла их обоих, оставляя за собой запах кофе и напряжение, от которого в помещении стало тесно. Шаги были быстрыми, решительными. Дверь подсобки хлопнула чуть сильнее, чем нужно. Ксавьер остался стоять посреди зала, с подносом в руках и чувством, будто его только что переехали. — Я правда не специально… — тихо бросил он уже в пустоту. Тайлер вздохнул. — Да уж… Ксавьер закрыл глаза на секунду. — Облажался, — прошептал он себе под нос. И, отложив поднос, направился вслед за Лилиан — потому что оставить всё так было бы ещё хуже. Подсобка была маленькой и плохо освещённой. Единственная лампа под потолком мигала, отбрасывая неровные тени на металлические стеллажи. Пахло пылью, моющим средством и чем-то старым — как будто это место годами служило хранилищем забытых вещей и чужих разговоров. Ксавьер вошёл следом за Лилиан почти машинально. Дверь тихо закрылась за его спиной — слишком тихо. И в следующую секунду он остановился. Лили стояла к нему спиной. Волосы, ещё слегка влажные от кофе, падали на плечи. Футболки на ней не было. Мир будто сузился до этой комнаты. До линии её спины. До того, как воздух внезапно стал тяжёлым, плотным, будто его стало трудно вдыхать. Ксавьер сглотнул. Горло пересохло. Мысли, которые он нёс с собой — извинения, оправдания, нужные слова — исчезли, словно их никогда и не было. Сердце ударило сильнее, потом ещё раз, отдаваясь где-то в висках. Он не двигался. Не потому что не хотел — потому что не мог. Уйти было бы правильно. Остаться — ошибкой. Но ноги будто приросли к полу. Лилиан почувствовала это не сразу. Сначала — странное ощущение, будто пространство за спиной изменилось. Слишком знакомое чувство опасности, которое она привыкла не игнорировать. Она обернулась резко. И замерла. — Торп?! — её голос прозвучал резко, отскакивая от стен. — Какого чёрта ты здесь делаешь?! Реакция была мгновенной: она прикрыла тело руками, отступила на шаг, в глазах вспыхнул холод и злость — защита, отточенная годами. Ксавьер всё ещё смотрел. Слишком долго. Не осознанно — растерянно. — Я… — он запнулся, будто язык стал чужим. — Отвернись, — отрезала она. — Немедленно. Или ты собираешься продолжать пялиться? Это подействовало как пощёчина. Он резко развернулся к двери, уперевшись взглядом в облупившуюся краску. — Прости, — сказал он глухо. — Я правда... Я не хотел… Это вышло случайно. За спиной послышались осторожные шаги. Лилиан двигалась медленно, всё ещё настороженно, словно каждое движение давалось с усилием. Она дотянулась до полки — там лежало полотенце. Её рука оказалась совсем рядом с его плечом. Слишком близко. Ксавьер задержал дыхание. Он смотрел строго прямо, но краем зрения всё равно уловил движение. Сердце снова сбилось с ритма. Лилиан накинула полотенце, резко выдохнула и скрестила руки на груди — жест привычный, почти автоматический. Когда она злилась, она всегда делала именно так. — Ты уже говорил это, — холодно сказала она. — Раз десять. Он медленно повернулся. Теперь между ними было расстояние, но напряжение никуда не делось — оно висело в воздухе, как электричество перед грозой. — Я знаю, — тихо ответил он. — Просто… хотел, чтобы ты поверила. Я правда не хотел облить тебя кофе. Она прищурилась, оценивающе, словно решала, стоит ли верить хоть одному его слову. — Удивительно, — сказала она, — Как часто рядом с тобой случаются «случайности». Он нервно провёл рукой по волосам. И прежде чем успел остановиться, вырвалось: — У тебя татуировка? Тишина стала плотной, почти осязаемой. Лилиан медленно подняла бровь. — Не туда смотришь, Ксавьер. Мои глаза выше. В его усмешке было больше смущения, чем уверенности. Он развёл руками, сдаваясь. — Прости. Не удержался. Она покачала головой. На губах мелькнула едва заметная усмешка — короткая, как вспышка. — Ты опять пытаешься флиртовать со мной? Он прикусил губу, не отводя взгляда. — Возможно. Между ними повисла пауза. Неудобная. Честная. Полная того, что ни один из них не хотел произносить вслух. Лилиан вздохнула и кивнула в сторону двери. — Уходи, Ксавьер. Мне нужно найти здесь запасную футболку. И… — она сделала паузу, — Закончить этот день. Он кивнул, на этот раз без слов. Дверь закрылась за ним тихо. А в подсобке осталась Лилиан — среди теней и запаха пыли, с учащённым дыханием и неприятным осознанием того, что этот короткий, нелепый момент задел её куда глубже, чем она была готова признать. Лилиан задержалась на пороге зала всего на секунду — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы собрать лицо, дыхание и холод внутри в одно целое. Она вышла из подсобки, и шум кафе снова накрыл её: приглушённые голоса, шорох стульев, запах свежесваренного кофе, тёплый и почти уютный — слишком уютный для её состояния. Она сделала шаг вперёд… и застыла. За барной стойкой стоял Ксавьер. Он наклонился чуть вперёд, опираясь ладонями о край стойки, и улыбался — той самой улыбкой, которую Лилиан знала слишком хорошо. Не показной. Не защитной. Настоящей. В глазах у него было что-то светлое, почти наивное, будто он на секунду позволил себе поверить, что всё может быть просто. Он чуть наклонился вперёд, что-то говоря, явно стараясь звучать непринуждённо. Напротив него — Уэнсдей. Собранная. Сдержанная. Чёрная форма сидела безупречно, спина прямая, взгляд холодный и внимательный, будто она анализировала не человека, а ситуацию. Кофе её не интересовал. Ксавьер — тоже, но он этого ещё не понял. — Хочешь? — говорил он, протянул кружку вперёд, будто предлагал не напиток, а шанс. Лилиан наблюдала со стороны, не двигаясь. В груди что-то болезненно сжалось, но лицо осталось непроницаемым. Уэнсдей перевела взгляд. Не на кружку. На Лили. И в этом взгляде не было ни вызова, ни извинений — только холодная, точная фиксация факта. И сказала, глядя прямо на неё, но обращаясь к Ксавьеру: — Я пришла к Тайлеру. Фраза прозвучала как приговор. Без эмоций. Без лишних слов. Ксавьер замер на долю секунды, но Уэнсдей уже отвернулась. Она сделала шаг к стойке, коротко, резко позвонила в колокольчик. — Тайлер. Он вышел почти сразу, улыбаясь, как всегда — легко и доброжелательно. — Да? — Мне нужна твоя помощь, — ровно сказала Уэнсдей. Они отошли в сторону, склонившись над разложенной картой. Их разговор стал тише, деловым, отстранённым. Лилиан видела всё. Она видела, как плечи Ксавьера едва заметно опустились. Как улыбка сползла с лица, будто её стерли. Он ещё несколько секунд смотрел на Уэнсдей и Тайлера, словно не веря, что всё так просто закончилось. Потом медленно развернулся. И встретился взглядом с Лили. Глаза Лилиан были холодными, почти стеклянными. Только ровная, выученная пустота. Он заметил это сразу. И это было особенно больно — потому что ещё десять минут назад в них горел огонь. Живой, настоящий. Он подошёл к ней осторожно, словно ступал по тонкому льду. — Лили… — начал он. Она не дала ему договорить. — Обидно, наверное, — сказала она спокойно, почти без эмоций, — Когда опять выбирают не тебя. Слова прозвучали спокойно. И от этого было больнее. Ксавьер поёжился, будто от внезапного холода. Он застыл, не находя ответа. Эта фраза попала точно в цель — глубже, чем он ожидал. Лилиан кивнула — скорее себе, чем ему. И, не оборачиваясь, ушла. Шаги её были ровными, спина — прямой. Никто в зале не обернулся, никто не заметил, как что-то между ними окончательно треснуло. Ксавьер остался у стойки один. Кофе в кружке давно остыл, но он всё ещё держал её в руках, будто это могло удержать его от ощущения пустоты, разливающейся внутри. Лилиан вышла из кафе, не оглядываясь. Перед этим она молча переоделась в подсобке — быстро, механически, будто выполняла давно заученный ритуал. Сняла форму, сложила её слишком аккуратно, словно порядок мог удержать то, что внутри уже рассыпалось. Холодная ткань своей одежды легла на кожу привычно, почти утешающе. Это было её. Настоящее. Без чужих ожиданий и неловких разговоров. Колокольчик над дверью тихо звякнул, когда она вышла. На сегодня хватит. Хватит помощи, улыбок, попыток быть «нормальной», терпимой, мягче, чем она есть на самом деле. Хватит делать вид, что ей не больно. Дорога к школе показалась длиннее обычного. Камни под ногами были влажными после недавнего дождя, воздух — тяжёлым, пропитанным сыростью и запахом мокрой листвы. Невермор поднимался впереди тёмным силуэтом, как крепость, в которую она возвращалась не за защитой, а за одиночеством. Ей было плевать. Плевать на то, что днем она должна была выступать со скрипкой. Плевать на репетиции, на ожидания, на взгляды. Плевать на то, что утром — всего утром — она ещё соглашалась. Сейчас — нет. Особенно если выступать придётся рядом с Аддамс. Мысль об этом вызывала не злость даже, а усталое, выжженное раздражение. Как будто кто-то снова пытался втолкнуть её в роль, которую она больше не хотела играть. Музыка требовала оголённости. А Лилиан больше не собиралась ничего отдавать. — Хватит, — прошептала она себе под нос. Вечером, как и следовало ожидать, Лилиан вызвала к себе директор. Невермор в это время всегда менялся: коридоры темнели, тени вытягивались, лампы горели приглушённо, словно сама школа старалась не вмешиваться в чужие разборки. Лили шла к кабинету директрисы спокойно, почти отрешённо. Внутри не было ни тревоги, ни раскаяния — только усталость и холодная решимость. Она знала: оправдываться не станет. Никогда. Дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком. И только тогда она заметила, что в кабинете она не одна. В кресле у стены сидела Уэнсдей Аддамс. Прямая, неподвижная, как статуя. Косы лежали ровно, руки сложены на коленях. Она не выглядела ни виноватой, ни раздражённой — скорее заинтересованной, как человек, наблюдающий за редким, но предсказуемым явлением. Их взгляды встретились лишь на секунду. Ни кивка. Ни жеста. Лилиан села рядом, закинув ногу на ногу. Лицо — спокойное, почти скучающее. Мадам Уимс начала сразу, не утруждая себя вступлением. — Это катастрофа, — её голос был напряжённым, резким. Она встала и начала ходить по кабинету, размахивая руками. — Мэр в ярости. Телефон не умолкает. Звонки, сообщения, письма от родителей. Все требуют объяснений. И я тоже. Уэнздей даже не шелохнулась. — Я бы предпочла инквизицию, — ровно заметила она. — Там, по крайней мере, сжигают за убеждения, а не за неудобство. Уимс резко обернулась. — Мисс Аддамс, вы ходите по очень тонкому льду. — Я выросла на кладбище, — спокойно ответила Уэнсдей. — Скользкие поверхности меня не пугают. Поэтому клянусь своим погибшим скорпионом, мои руки чисты. — Возможно, у меня нет доказательств, — холодно сказала Уимс, — Но я вас знаю. Вы притягиваете проблемы так же естественно, как другие неприятности. Лилиан тихо усмехнулась, не скрывая раздражения. — Сожгли памятник и что? — бросила она. — Пилигримов никогда не любили. Просто кто-то решил быть честным с историей. Тишина в кабинете стала плотной. Уимс медленно повернула голову. — Ты лучше помолчи, Лилиан, — сказала она ледяным тоном. — До тебя сейчас дойдёт очередь. Уэнздей слегка наклонила голову. — Если проблема в противостоянии лжи, многовековому лицемерию и отношению к изгоям. — Я не понимаю, о чём ты, — резко перебила Уимс. — Джерико, — продолжила Уэнсдей, словно не услышав. — Зачем этому городу День Уединения? Вы действительно не знаете историю его отношений с такими, как мы? Лилиан напряглась. Впервые за весь разговор. — Ты не должна волноваться об этом, — отрезала директриса и перевела взгляд на Лили. — А теперь ты!. Она подошла к столу, взяла скрипку и протянула её Лилиан, словно улику. — Ты проявила неуважение. К городу. К традициям. И ко мне. Лилиан не взяла инструмент. — Я никому ничего не должна, — ответила она тихо, но жёстко. Уимс усмехнулась: холодно, без капли тепла. — Пока ты под моим опекунством, ты будешь делать то, что я скажу. Лилиан медленно поднялась. Она подошла к камину. Огонь трещал лениво, почти уютно, словно не подозревал, что сейчас станет свидетелем казни. Девушка без колебаний бросила скрипку в пламя. Дерево вспыхнуло мгновенно. Лак зашипел, струны жалобно звякнули — коротко, надломленно, как последний вздох. Она обернулась. Её взгляд был холодным, яростным и абсолютно пустым. — Иначе что? — спросила она. Уэнздей замерла. Она действительно не ожидала этого. Мадам Уимс тяжело опустилась в кресло. — Вы можете быть свободны, мисс Аддамс. Уэнздей поднялась, коротко кивнула и вышла. В коридоре, не останавливаясь, она тихо произнесла: — Вещь. Слушай. Рука бесшумно скользнула обратно к двери. А в кабинете остались только огонь, пепел и две женщины, слишком похожие друг на друга, чтобы когда-либо прийти к согласию. Как только дверь за Уэнсдей закрылась, щёлкнув глухо и окончательно, кабинет словно потерял часть воздуха. Тишина стала плотной, давящей. Единственным живым звуком остался камин: огонь лениво, но упрямо доедал брошенную в него скрипку. Лак на корпусе пузырился и темнел, струны одна за другой лопались с тихим, жалобным звоном — будто инструмент умирал медленно и осознанно. Лариса Уимс несколько секунд просто смотрела на пламя. Затем медленно повернулась к Лилиан. В её взгляде больше не было ни официальной холодности, ни показной строгости — только усталость, злость и что-то похожее на страх. — Ты… — она резко выдохнула, словно слова застряли в горле. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделала?! Её рука взметнулась в сторону камина, дрожа от напряжения. Лили даже не шелохнулась. Она стояла спиной, глядя в тёмное окно, в котором отражались языки пламени и её собственное лицо — холодное, отрешённое, будто высеченное из стекла. — Мне не нравится, — произнесла она ровно, без эмоций, — Что ты каждый раз пытаешься подтолкнуть меня к Аддамс. Как будто у меня нет выбора. Уимс медленно опустилась в кресло, будто силы вдруг покинули её. На мгновение она выглядела не директрисой, а просто женщиной, которая не знает, что сказать дальше. Она потянулась к Лилиан — жест был почти материнским, осторожным. Лили тут же отстранилась, сделала шаг в сторону, словно это прикосновение могло её обжечь. — Лили… — голос Уимс стал тише. — Ты умная девочка. Ты и сама понимаешь: от неизбежного не убежишь. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, липкие. Лили медленно обернулась. И в этот момент что-то в ней сломалось. — Нет. — её голос сначала был тихим, почти шёпотом. — Замолчи. Она сделала шаг вперёд. — Я больше не хочу слышать об этой Аддамс. Ни сейчас. Ни завтра. Никогда. Уимс напряглась, почувствовав, как ситуация уходит из-под контроля. — Лили, послушай меня, — сказала она, приближаясь. — Ты просто на взводе… — Хватит! Лили резко выставила руку вперёд. Воздух в кабинете словно сгустился, стал вязким. Уимс остановилась, будто упёрлась в невидимую стену. В её глазах мелькнуло понимание — и тревога. — Хватит, — повторила Лили уже спокойнее, но от этого её голос стал только страшнее. — Сначала Торп. Потом Аддамс. Кто следующий, Лариса? Ты собираешься и дальше решать за меня, кого мне чувствовать? Её дыхание сбилось. В голосе впервые прорвалась боль — старая, глубоко спрятанная. — Никогда, слышишь? — почти выкрикнула она. — Никогда мы не будем родными с Аддамс. Забудь об этом. Вырви это из своей головы.  Уимс сделала осторожный шаг вперёд. — Ничего не изменится, — сказала она уже спокойно, почти обречённо. — Вы связаны. А Ксавьер… ты просто боишься признаться себе в том, что чувствуешь. Что-то внутри Лили щёлкнуло, словно последний предохранитель. «Не сдерживайся.» Уимс сделала ещё шаг — и в тот же миг её ноги оторвались от пола. Она резко вдохнула, пальцы сжались в воздухе. Телекинез держал её ровно, жёстко, без колебаний. Это было не вспышкой эмоций — это было осознанное решение. — Я больше не хочу слышать этот бред, — сказала Лили ледяным, удивительно спокойным голосом. — И ты прекрасно знаешь, что я могу внушить. Не заставляй меня идти дальше. Она медленно опустила руку. Уимс так же медленно опустилась на пол. Колени дрогнули, но она удержалась. Несколько секунд она просто стояла, глядя на Лили с чем-то, похожим на сожаление. Лили развернулась и пошла к двери. Не оглянулась. Ни на камин. Ни на директрису. Когда шаги стихли в коридоре, Уимс тяжело опустилась обратно в кресло, посмотрела на догорающие остатки скрипки и едва слышно произнесла — не как приказ, не как упрёк, а как приговор: — От судьбы не скроешься.