L’annelet

То-скли-во. Он так скучает, а по чему скучает? У него ведь ничего нового. У Ивана не поменялась ни длина волос, ни количество поклонниц, ни часы свободного времени в неделю, ни любимый десерт, ни нелюбимый вид вина, ни исполнение котильона. У Ивана в целом-то ничего не поменялось. Самое главное изменение в его размеренной жизни царского сыночка — новые мундиры и эполеты покраше. Больше обязанностей. Меньше учителей. Меньше побегов со званных ужинов и императорских балов. Возможно, он скучает по побегам со званных ужинов и императорских балов. У Ивана о юношестве раннем воспоминания особо тëплые, стопка писем в выдвижном ящичке стола и колечко, которое Тилл украл из дома, чтобы было на что жить и ехать, а ещë укоры Папеньки и вечное напоминание о плохом поведении когда-то там — Папенька не должен быть злопамятен, но на Ивана это не распространяется. На Ивана вообще много что не распространяется, потому он так и не научился танцевать мазурку. Иван хмурится — Тилл совсем его не слушает. Иван не избалован, но он привык к повиновению с первых его слов. А Тилл не повинуется, Тилл тоже хмурится и грубо так замечает, что Ивану совершенно не подходит статус кавалера. Иван ведь совсем не умеет танцевать, и французский плохо знает, и он, вообще-то, от бесед светских очень далек. В общем, совсем не кавалер в привычном понимании! А Тилл все умеет, потому что Тилл, во-первых, француз, а во-вторых, его воспитывали как надо, а не спустя рукава — Иван вообще аристократ? Ивану это отношение очень не нравится, но Иван поддается, когда Тилл храбрится научить его танцевать, Иван вместе с ним высчитывает шаги — раз-два-три, раз-два-trois, раз-два-merde! — и некрасиво произносит «pardon» — Тилл говорит ему закрыть рот и не отвлекаться, ибо он уже два раза наступил ему на ногу. Иван наступает третий — Тиллу такой юмор совсем не по душе. Тилл иногда такой серьезный, что Иван его не узнает. В нем столько легкомыслия, он совсем не думает о том, что говорит. Ваня так любил его за это — и за глупость, и за серьезность, потому что в этом всем и был Тилл. Во всем том нраве пылком и рассудительности удивительной. Никто из его окружения не вел себя так, никто не плескал откровением так легко, так беззаботно. Да, Тилла не накажут, он же с французским происхождением и префиксом «де» в фамилии, он же утащил с собой десять франков, которые едва-едва где принимали, потому он просто отдал часть Ивану — на память. Он же не отсюда, он такой свободолюбивый и борзый — Иван боится, что Папенька его повесит хотя бы назло сыну, потому что Тиллу не страшно умереть во благо каких-то там равенства и братства. А, ну и, конечно, свободы. Иван не совсем понимает, о какой свободе тот все твердил и твердил. Они же вполне свободны. А крестьянам свобода вряд ли нужна, они же и так живут хорошо, у них есть еда, вода, кров... Разве нет? Тилл клялся, что нет. Что, на самом деле, революция нужна всей Европе. Что, на самом деле, очень сильно — Иван его совсем не понимает. Когда Тилл впихивал ему тот кусочек кольца, он рассказывал о том, что своровал все эти драгоценности не от своей гениальности. Он просто вдохновился. Иван, конечно, не верит, потому что Тилл свыше привычного понятия гениальности и точно сам это выдумал, но Тилл говорит, что читал ради этого мемуары Сен-Жюста. Иван не знает кто это, но Тилл гордо отвечал, что это «деятель революции» — значит, кто-то Папеньке неугодный. Тилл уточнил, что того казнили в тысяча семьсот девяносто… — В девяносто каком? — Четвëртом! Тысяча семьсот девяносто четвëртом, я же говорил. Сколько раз мне надо повторить? — Тилл хмурится и показательно так отворачивается от Ивана. Иван хихикает, и Тилла это бесит ужасно. Бесит даже ужаснее, чем нынешняя политическая обстановка во Франции — родине его, конечно, очень милой, но вечно неспокойной. Иван помнит все рассказы о первой революции, и, хотя про революции Иван знает только то, что они очень плохие и их надо грубо-жестоко подавлять, находит ее недурной. Даже если он так и не заучил их тяжелые предлинные фамилии, которые Тилл говорил так легко и воодушевленно, даже если Иван не помнит ни дату казни короля, ни декларацию о защите прав человека и гражданина, ни казнь кого-то из революционеров. Он, вообще-то, не помнит ничего. Кроме тех чувств, с которыми Тилл рассказывал Ивану о ней много-много ночей, отчего они вставали едва не к обеду — главное, что с Тиллом. Он помнит о революции событийно. Что, вот, всем было плохо, кто-то предложил куда-то пойти и все согласились, да-да, прям все-все, что четырнадцатого июля брали Бастилию — Иван не знает, что это, но Тилл сказал запомнить это, как дату своего рождения. Иван не знает дату своего рождения, но он всë же запомнил. Что сначала все робели, потом всем стало все равно, что потом французы обнаглели — Иван показушно закрывал уши на рассказы о казни короля, а Тилл бесился и щипал-царапал его плечо. Больно немного, но Иван знал, что Тилл и не хочет сделать ему очень-очень больно. Что есть роялисты, которые плохие, и если Иван когда-нибудь скажет о том, что он роялист, его придушат очень «безжалостно и счастливо» — ему так не хватает рук Тилла на своей шее, как, впрочем, и самого Тилла. Что есть республиканцы, которые получше. Что есть революционный календарь, что он даже помнит все месяцы по названиям, но Ивану не скажет, ибо Ивану неинтересно — это неправда совершенная, но Тилл тогда ничего слушать не хотел. Всë это глупые оправдания, верно? Что Наполеон все это закончил, что… Что же ещë… Это все по итогу не так уж и важно, это все меркнет перед тем блеском, который Иван вечно подмечал в глазах Тилла, и, наверное, только ради которого и слушал-слушал-слушал. Плевать ему хотелось на революции, его Папенька лично требовал вступления России в антифранцузские коалиции, он их ненавидит. Но Тилл всë это любит, и Иван тоже любит. Но только если вместе с Тиллом. Он вместе с ним на все был готов, хоть убежать обратно в его Францию, обокрав и Папеньку и Маменьку пред этим, получать обиженные взгляды и выговоры от воспитателей, хоть под его диктовку писать любовные письма Мизи, которые, конечно, написаны всë-таки от лица Тилла и которые, конечно, Иван бы очень хотел выкинуть-сжечь-сделатьснимичтоугодно, лишь бы они не попали Мизи в руки. Это даже не ревность, он просто капризничал, как не делал никогда, но как захотел делать, находясь рядом с Тиллом. Тилл, вообще-то, тоже капризный, просто его за это вечно наказывали и ругали, Иван помнит, как именно, потому он пытается вести себя хоть сколько-то покорно и вечно проваливается, а Иван… Иван никогда и не капризничал. Ему, впрочем, незачем, он с улицы, приюченный и всем тут случайно понадобившийся — какие капризы? Он в итоге не умер от туберкулеза или чего похуже в трущобах, он не замëрз насмерть, не украл что-то настолько важное, что его угостили свинцом, не был забит до смерти. Ему повезло, его спасли. Спасли от воспаления легких и вечного голода-холода. Ему незачем более волноваться и, конечно, незачем капризничать. Он слышит, как кто-то больно хрипит. Это не страшно, просто об этом неприятно думать, потому что это воспоминания о прошлом, которое ему почти что запретили. Иван оглядывается по сторонам почти рефлекторно — в стенах Петропавловки так много /их/. Тех, кого Папенька одаривал презрением. Тех, к кому примкнул его Тилл. Тех, на кого ему, если честно, наплевать совершенно, но тех, кого он ненавидеть должен по каким-то там особым причинам в виде его мнимого происхождения или уже не нужного ему статуса. Даже если так — он, по-хорошему, совсем не царевич. Значит, он может не ненавидеть их? Даже если все их мечты сплошная глупость? Такая глупость — каждая их мечта. Восставшие совершенно ничего не смыслят в управлении государством. Иван, если честно, тоже, но это хотя бы его обязанность, потому он смело заявляет: Тилл рисковал зазря. Тилл иногда такой глупый, право же, в его голове так много несбыточных идей, он верит во что-то России совсем чуждое, старается ради этого — а толку? Он всë равно оказался тут. Он, может, иностранец, но всë ещë восставший. Тилл совсем не думает о своëм будущем. Считает, что России нужно развиваться, смотрит куда-то далеко вперед — Россия развита и без какой-то там конституции. Иван-то знает, что им не обязательно повторять за Европой. Тилл ему ничего не говорил, Тилл, однако же, намекал. Иван иногда такой глупый, право же, ему стоило догадаться. Взять и догадаться, даже если все мысли его были переполнены чувствами исключительно искренними и светлыми-светлыми. Неодобряемыми обществом, однако. Но это не страшно, потому что Тилл все равно его не любил, потому что Тилл любил свою Мизи и, возможно, республику, потому что Иван занимал место пониже и вряд ли волновал его сердце. Иван так расстроен. Тилл перед ним такой спокойный. — Привет-привет. — Иван улыбается, даже рукой машет. Тилл на него сначала совсем никак не реагирует, а потом смотрит исподлобья. Так некрасиво с его стороны. Он все же молчит. Даже вздохом не одарит? — Я пришел не смеяться, знаешь? Проведать тебя. Как ты тут, как себя чувствуешь. Я ведь волнуюсь за тебя. — Ты-то? Царский сынок, лелеемый всем своим окружением. Смеши меня, да-да, мне безумно этого не хватало, minou! Я ведь тут так нуждаюсь в тебе тут! Прям умоляю о приходе каждый божий день. — Тилл хочет плюнуть ему в лицо, но ограничивается смехом. Иван ненавидит насмешки. Ему остаётся схватить Тилла за грудки и встряхнуть разок хорошенько, ибо, пока на него не смотрят, пока к словам его так легкомысленно относятся, Иван расценивает это за величайшее неуважение к своей скромной персоне. Тиллу, этому наглому французу, не подобает так себя вести. — Чего вылупились, ваше высочество? Иван долго не терпит: он встаёт из-за маленького деревянного столика, подходит к озлобленному Тиллу и одним движением приподнимает его над холодным камнем. Он такой исхудавший, что одежда сперва его выдерживает, но после отягощается тяжёлыми кандалами у Тилла на ногах, и он падает навзничь с разорванной тюремной робой и немым оцепенением. — Мне всё равно дорога в Сибирь, — медленно произносит он, одумавшись. — Думаю, петля не сильно хуже каторги, так что, полагаю, если я убью ваше императорское величество, я ничего не потеряю. Иван на секунду задумывается в лёгком удивлении: это поразительная смелость человека, прикованного к собственной кровати и обречённого на адский труд в забытом богом месте; это вопиющая наглость по отношению к нему. Между прочим, Тилл ему присягал, между прочим, Тилл не хотел убивать царскую семью, но, видимо, передумал после их небольшого невинного диалога. Это восхитительно: он такой яркий, такой сильный духом, такой благородный — не пригрозил Ивану чем-нибудь куда более опасным. К Ивану никогда и никто так не относился: у него была куча слуг, которые ему в рот смотрели, были балы, где все мечтали с ним потанцевать, несмотря на то, что в этом деле он напоминал медведя, были родители, возлагавшие на него огромные надежды, и никто из них не смел даже подумать о том, чтобы обратиться к нему так, как это сделал Тилл. Это просто какой-то восторг, это совершенно ново, свежо, это так нагло, так интересно. Тилл набрасывается на него, рослого и плечистого, вцепляется ему в горло — жаль, что не зубами — и пытается сбить его с ног. Иван только хохочет: это очень смешно. Ему совсем не больно. Стоит ему сделать шаг назад, и Тилл не достанет до него, как бы ни старался. Бедняжку держат на короткой железной цепи и в смирительной рубашке, он же буйный, как всегда. Как было с самого детства — ну, точнее, отрочества. Тогда Тилл сбегал со всех важных и неважных занятий, орал на учителей, когда Иван брал его с собой на уроки, бил кулаком об парту, рвал книги, кричал, что не желает читать Жуковского и плевал он на Светлану вместе с Ленорой и Людмилой, доказывал ему, что никакого бога нет и быть не может, пил вино из царских коллекций и даже не благодарил и в пьяном угаре говорил про царя такие вещи, что Ивану, вообще-то, следовало бы и пораньше понять, что в один прекрасный день он окажется на площади вместе с другими восставшими. А потом окажется — От петли его спасает только французское гражданство и знатность рода. Если бы не они, болтаться бы Тиллу на высоте одного аршина от эшафота. — Ну тихо, тихо. Ты такой злой, потому что голодный? Хочешь хлеба? Или мяса? Я принесу тебе, — предлагает Иван. — Мне не нужны подачки от мерзких угнетателей крестьян. — О, о, правда? Сколько ты весишь? — Откуда я знаю? Издеваетесь? Зато я не отъедаюсь налогами простых людей. — А я, значит, отъедаюсь? А ты чем питаешься, позволь спросить? Тилл не отвечает, униженный и оскорблённый. Иван знает, как паршиво кормят в тюрьме, тем более тех, кто пошёл против царя. Он берёт впалые щёки Тилла в свои ладони, подходит вплотную, и тот замирает: никак не ожидал такого от царского сыночка. Он пытается вырваться, но безуспешно, и это начинает его пугать. Иван с трудом сдерживается, чтобы не начать грешно целовать его. Сухие его губы так побледнели, и у него наверняка уже туберкулёз, а они тут обжимаются. Его надо вынести отсюда на воздух на руках, но каким бы всемогущим Иван себе ни казался, в их семье есть правила, и он не может позволить себе вызволить того, кто пошёл против его папеньки, хотя ему самому не прельщают многие его идеи. — Пустите меня. — А то что? — Sinon, je dirai à tout le monde que le fils du roi est un mari. — А когда тебя спросят, откуда ты это узнал? Тилл резко замолкает, и его ужасно бледное личико приобретает чуть живой румянец: Тилл всё помнит. Тилл помнит, как он рассказывал Ване о своей любви к Мизи, как он добивался её и как потом целовался с Иваном — изначально только ради того, чтобы попробовать, только на спор. А потом не только попробовать. А потом без спора. А потом они зажимались в коридорах замка, убегали в сад и ели там яблоки с рук друг друга. Иван засыпал его цветами, которые помогали Тиллу рисовать, позировал для его картин, прокусывал ему губы, впихивал ему в рот эклеры и мороженое, украшал вместе с ним ёлку, помогал ему одеваться на праздничные балы и потому видел его почти голым. Тилл писал ему стишки и закидывал набросками. Они ночевали в одной комнате, притворяясь, что Тилл случайно уснул на кушетке у Ивана. Они вместе ездили в каретах и смотрели на разработки железной дороги. Ничего такого не было, конечно, и они по разные стороны баррикад. Тилл на площади. Иван во дворце. Тилл в тюрьме. Иван тоже. Как поехать с ним на каторгу, если он царский сын? Как отказаться от этого дурацкого статуса, тем более что он совершенно нечестный и незаслуженный? Ведь Тилл сгниёт там. Иван не хочет ездить к нему на могилу, Иван хочет видеть его живым, даже если в кандалах. Даже если он сам будет возводить себе тюрьму. Даже во льду, в морозе и в железе. Ведь так несправедливо! Кто угодно мог бы стать царским сыном по такому принципу, кто угодно мог бы быть на его месте — и тогда Иван мог бы быть рядом с Тиллом. И тогда они бы сидели в соседних камерах и вместе шли бы в Сибирь. Тилл скоро отправляется. Тилл отвернулся от него с тех пор, как вошёл в Союз Благоденствия, потому что сношения с царским сыночком были против правил. Ну, сношения с царским сыночком в их стране в любом случае против правил, но особенно если ты собираешься заставить царскую семью перейти к конституционной монархии и отменить крепостное право. — Почему ты не понимаешь, как плохо вы поступаете, лишая народ мнения? — устало спрашивает Тилл. — Я понимаю, — врёт Иван. На самом деле он не понимает, но ему очень хочется согласиться с Тиллом. Ну, народ и народ — разве им нужно мнение? Ведь это всё разрушит: дай народу волю, и он разнесёт дворец по щепкам. Он перешёл на ты. Он вспомнил. Они снова вне формальностей. А Тилла заводила, когда они разговаривали друг с другом на «вы» и по титулам. Тилл кусает губы — хочет что-то сказать. Может, всё же решился попросить еды: на их питание выделяется пятьдесят копеек в день. Может, хочет попросить передать письмо Мизи. А может, хочет попрощаться. Сегодня-завтра его вышлют. — Я буду... Я нет... Он будет скучать. А как Иван будет скучать — не передать словами. Однажды ему придётся жениться на красавице из-за границы, завести с ней деток — Александров, Николаев, Михаилов, Константинов, дать им свою власть, как следует воспитать, позаботиться об их образовании — и за всё это время не получить ни одного письма от Тилла, потому что никто не даст ему там писать. Никто не подсунет ему листочек, чтобы он порисовал. Никто не обнимет его сзади и не поцелует в макушку, потому что рядом не будет Ивана. Это гадко. А Мизи последует за ним в Сибирь? — Я тоже. Иван с силой жмёт ему руку в знак уважения — в последний раз — и, развернувшись на каблуках, выходит, чтобы не засмеяться от абсурдности ситуации. У него есть всё: горы денег, вся казна в распоряжении, сад, своё имение, но всего этого так мало, так мало, если рядом с ним не будет его милого французика. Он с самого детства не умел проявлять эмоции, и император с императрицей очень переживали, что взяли себе бракованного мальчика, но он очень изменился, когда встретил Тилла: стал всё время смеяться — смеяться, когда они дрались, смеяться, когда они целовались, смеяться, когда падали слуги. Иван сам толкал их, чтобы позабавить Тилла. Иван страшный эгоист. В Петропавловке слышны чьи-то стоны, коридоры жутко мокрые, и он боится, что Тилл умрёт здесь, даже не дождавшись ссылки. Может, это и к лучшему: ему не придётся мучиться. Иван знает план наказания заключённых: их будут переводить ночью, их будут бить, они будут жить в крошечных избёнках под надзором жандармов, им нельзя будет даже печи топить. Это катастрофа. Так нельзя. Иван едет в карете молча, смотрит на Петербург. Он тут вырос, но не рождался. Тилл тоже. Они так похожи. У него остаток его кольца — последний маленький кусочек сплава. Во дворце всегда звонко, он полная противоположность крепости. Папенька приветствует его и напоминает о приёме, но Иван не слышит его, не хочет слышать: все его мысли заняты Тиллом и его русской жёнушкой, которая, почти не скрываясь, явно крутит роман со своей горничной. Они дружили в детстве: Мизи была таким светлым ребёнком, она нравилась всем мальчишкам, и у неё была такая добрая мама. Родители Тилла вот какие-то изверги. Тилл говорил, что дома его запирали в чулане, и у него на спине остались следы от прутьев. Его таскали по священникам, пытаясь очистить от грехов, и вбивали в голову, что ему нужно обязательно добиться искупления, а потом и вовсе угрожали ему виселицей. Он заходит в свою комнату: там огромная кровать, там его портреты, он мамина гордость, папина радость, красивый, с эполетами, подтянутый, смелый, втайне ненавидящий управление армией, которое на него выпало. На него вообще выпало, потому что он единственный царский наследник. Ему нужно находить новых польских наместников, нужно следить за солдатами, за новаторскими идеями Папеньки и за действиями тайной полиции, которая ему даром не сдалась, но это всё его долг, и он должен выполнять его, хоть он и лженаследник. Иван подходит к сундуку, в котором лежит настоящая расписка о его рождении, и оглядывается на окно: Дворцовая площадь внемлет ему.