Смородина со вкусом лжи

      Антон после всей этой ситуации на грани пребывает, потому что злость и ярость, вызванные визитом отца и несостоявшегося жениха Арсения, выплеснуть не удалось. И он правда старается отвлечься на Арсения, весь день старается, пока они очень ответственно прогуливают пары, пока сидят в обнимку на его кровати, пока стараются отвлечься посторонними разговорами и каким-то сериалом, сути которого не понимает, кажется, никто из них. — Арс, — в итоге он всё же не выдерживает, зовёт парня, удобно лежащего на своём плече, — родной, давай поговорим? Я… — слова утопают с тяжёлым вздохом. — Давай сейчас это всё обсудим, чтобы потом не возвращаться. И рукой Арсения по спине гладит, нежно, пальцами вниз по пояснице пробегает и обратно к лопаткам возвращается, пытается успокоить этим жестом и его, и себя заодно, потому что нервы сдают — они сдают весь последний месяц. Сейчас действительно нужно поговорить, расставить все точки и постараться дальше жить. Или… Антон глаза закрывает, потому что эхом в памяти слова отца Арсения:       «Ты много о себе возомнил», — может, действительно, много? Может, Антон просто захотел поверить в то, что Арсений может быть с таким как он? Глупо ведь. Он другой жизни заслуживает — лучшей. Что ему может дать обычный деревенский пацан?       «Сколько он ещё выдержит в таких условиях? Полгодика? Пусть даже, хорошо, год! А что дальше? Я своего сына знаю как облупленного», — а вдруг и правда знает сына слишком хорошо? Вдруг для Арсения это всё — просто эксперимент, способ попробовать что-то новое? Вдруг он решит вернуться в старую жизнь?       «А вот тебя начнёт обвинять в своих бедах, неправильном выборе — да во всём. Ваша любовь до гроба рассыплется в быту и взрослении. Но уже будет поздно…».       Неприятно, Антон?       Неприятно. Потому что звучит слишком правдоподобно. Потому что ударило по больному. Потому что сам про это думал не раз. — Думаешь о словах моего отца? — не в бровь, а в глаз, Арсений. Браво. — Думаю, — Антон кивает честно — скрывать ему нечего. Он от Арсения вообще ничего скрывать не хочет, какой бы неприятной не была правда. — Он прав, что я могу тебе дать? Ты ведь привык к хорошей жизни, а какая тебя ждёт со мной? Бедные актёры, которые еле концы с концами сводят? Я ведь не ты, Арс, у меня нет столько амбиций, я даже не мечтаю о большом кино или сцене. Мне бы просто в театре продержаться, а не уйти работать грузчиком в «Пятёрочку» через пару лет. Я для тебя лучшего хочу. Хочу, чтобы ты счастлив был, а со мной… — А с тобой я счастлив, — Арсений перебивает, но злости это не вызывает никакой, потому что продолжать фразу не хотелось совершенно, закапывать себя ещё сильнее в этом накате неуверенности и самоненависти. Антон всегда принимал себя таким, какой он есть, не стеснялся своего положения в обществе, своего отношения к жизни «оторви да брось». Рядом с Арсением всё по-другому, неумолимо меняется. Вместе с сильным чувством любви приходят и страхи. — Послушай пожалуйста то, что я тебе сейчас скажу. Когда Арсений приподнимается на кровати, — ладонями в матрас вжимаясь, напрягая свои тонкие запястья, — та почти не скрипит, настолько непринуждённо и элегантно у него этот недо-манёвр выходит. Даже он. У Арсения вообще всё выходит, удивительный он человек. А когда на кровати присаживается, чтобы склониться вновь и локти по обе стороны от головы Антона устроить, нависая без угроз и напора, хочется, чтобы всегда рядом был, чтобы его был раз и навсегда. — Антош, — Арсений шепчет тихо, но уверенно, так, будто уши повсюду, а у стен есть глаза и диктофоны, — ты себя со стороны не видишь. Я человек — пыль в глаза. Мне надо вокруг себя бурную деятельность создавать, я привык так жить, привык казаться лучше, чем есть на самом деле. Но мне тоже страшно, и я тоже не уверен до конца, что всё получится, что удастся стать тем, чей образ я представлял себе перед глазами всё детство, — головой качает, улыбаясь робко. — Антон, у моей семьи всё есть, веришь? Отец вместо того, чтобы сломанное элементарно починить — просто новое покупает. От стиральной машины до автомобиля. Имея всё, они с мамой не могли просто элементарно перешагнуть через себя и дать мне любовь. Она не стоит ничего, Антон, по сути, она бесценна. Но на день рождения они дарили мне новую скрипку, а я терпеть не могу свои пять лет в музыкальной школе. И не потому, что музыку не люблю, а потому что всегда мечтал научиться играть на фортепиано. Но мои родители захотели скрипку, — голубые глаза так внимательно и в неприкрытой мольбе выслушать горят, что лёгкие от задержки дыхания сводят. — Да, у нас нет с тобой ничего. Но есть чувства и желание быть вместе. Любовь есть, Антон. Какой же ты не амбициозный? Ты столько уже для меня сделал и продолжаешь делать. Ты просто не суетливый, не испытываешь чувства сродни трагедии из-за какой-то тройки по сессии, не зубришь Канта, а просто рассуждаешь своими словами, не волнуясь, попал ты в точку или вообще ляпнул что-то несусветное. И я тобой таким восхищаюсь, понимаешь? Таким, какой ты есть. Не слушай ты моего отца, он меня никогда не знал, никогда даже не пытался узнать. И никогда не узнает. И знаешь, — улыбаясь совершенно чудаковато и от этого ещё более привлекательно, не скрывая тихих смешков, — тебе пошла бы форма грузчика… — Арс… — Антон вздыхает, руки Арсения перехватывает резко, заставляя на грудь себе упасть грудью, целует в нос кнопочный, которым он чуть было о его подбородок не бьётся. — Сейчас ты счастлив, да. Или думаешь, что счастлив, но что потом будет? Через год? Два? Когда мы учёбу закончим, и придётся взрослой жизни хлебнуть? Я люблю тебя, маленький, я очень тебя люблю, но я не хочу тебе жизнь портить, — глаза прикрывая и запах родной вдыхая полной грудью, будто заберут его сейчас. — Я… мне страшно. Ты когда начал с беременностью загоняться, я так боялся, что не смогу ни тебе, ни малышу дать того, что вы заслужили, — улыбка сама на лицо лезет, потому что они снова обсуждают ребёнка, будто он уже есть. — А теперь из-за меня от тебя родной отец отказался, из-за того, что я тебя, — кривится брезгливо слегка, сам не веря, что говорит это, — испортил. Последние слова явно лишние. Антон понимает это позже, чем произносится последняя фраза. Арсений становится бледнее, это едва заметно, задача на внимательность, со звёздочкой, задача для тех, кто своих партнёров разглядывает в любой подходящий момент с поводом и без, просто потому, что хочется образ впитать, запечатлеть в памяти на веки вечные. — Ты же не… это ведь по любви было, я сам… Антош, — с мысли на мысль лихорадочно прыгает, суетится в приступе тревоги. — Для тебя это было ошибкой? — Что? Я… — Антон сообразить даже не успевает, как Арсений с него поднимается и садится на кровати, побитым щенком глядя из-под подрагивающих ресниц. И он тоже поднимается, потерянный совсем, испуганный тем, куда зашёл этот разговор. — Арсений, нет. Нет, конечно, Господи. Ну, конечно, я не считаю это ошибкой. Ты чем слушал, когда я говорил минуту назад, что очень тебя люблю? Почему ты только плохое всегда слышишь и выводы совершенно неправильные делаешь? Прости, я не хотел, чтобы это так прозвучало. — Потому что я боюсь тебя потерять, — выдыхает одними губами в отчаянии, колени свои обнимая, явно пытаясь совладать с эмоциями. Старается наравне с Антоном. Какие же они дураки. Молчание затягивается, и в момент, когда кажется, что Арсений больше не произнесёт ни слова, причём никогда, неожиданно серьёзный выдох разрезает пространство: — Антош, я наверное сейчас скажу неприятную вещь… но люди иногда годами, десятилетиями живут в счастливом браке, но потом разводятся. Появляются на это причины. А кто-то всю жизнь живёт в ненависти и расчёте, оба несчастливы, но почему-то остаются рядом до конца, становятся теми самыми сварливыми стариками, на семейных застольях без доли шутки желающими друг другу поскорее смерти, — длинные, густые ресницы, чёрным саваном занавешивают аквамарин глаз. — Я не знаю, что будет завтра, в отчем доме меня пугала даже сама перспектива этого «завтра». Но с тобой я не боюсь. Я полюбил тебя обычным и веселым парнем, Антош, студентом первого курса левого питерского института, ты чуть не пришиб меня в нашу первую встречу, а вечером вернулся в комнату накуренный и со сникерсом. Я уже полюбил тебя таким. Меня пугает перспектива взрослой жизни, я не понимаю, как это будет. Я даже сейчас не понимаю, как я вообще работать пошёл — всё благодаря тебе. Но она меня пугала и без твоего присутствия в моей жизни, Антош. А вот с твоим появлением страх стал скорее… — плечами пожимая в незнании, — предвкушающим? Я хочу пройти с тобой весь этот путь, хочу застать твои первые седые волосы, семейные трусы в полоску, пивной живот и вставные зубы, Антон! — хмурясь с тихим всхлипом и улыбкой одновременно. Слишком много эмоций, Антон понимает. — Слышишь меня? У Антона, кажется, весь воздух из лёгких пропадает. Он всхлипывает тихо, в унисон с Арсением, старается дышать ровно и не дать эмоциям верх взять, но это выше его сил. Господи, видели бы его пацаны со двора в Воронеже, — да тот же Эд! — засмеяли бы. И он не сдерживает влагу, которая с кончиков ресниц на щёки падает, двигается к Арсению ближе, тянет его на себя и обнимает крепко, до нехватки воздуха у обоих. Слишком любит Антон этого человека, слишком много всего навалилось на них в один момент, слишком долго он эмоции свои под контролем держал. — Я слышу, родной, слышу, — шепчет устало, лицом в сгиб плеча и шеи зарываясь, дышит тяжело, целует, носом трётся и стискивает в объятиях ещё крепче. — Я тоже хочу с тобой через всё это пройти. Хочу, чтобы только ты в моей жизни был — последний и навсегда. Мне так жаль, что с твоей семьей так вышло, правда жаль. Может, однажды твой отец увидит тебя таким, каким я вижу. Ты потрясающий, Арс. И ты один не останешься, у тебя всегда я буду. Обещаю. Я тебя никуда не отпущу. Арсений сырость с ним в унисон разводит, дрожит в руках, — беззащитный и хрупкий такой, кажется, что можно одной рукой поперек талии обкрутить и прижать к себе, никогда больше и никому в обиду не отдавая. Последний раз сегодня был. Последний. Раз. — Мне плевать, Антон, — голосом ломающимся шептать без судорожных вздохов пытаясь, губами своими тонкими бережно по лицу разгоряченному скользя, слезинки сцеловывая с непослушным и поверхностным дыханием, — мне плевать, что они с матерью будут обо мне думать. Впервые в жизни, Антош, абсолютно. Мне и без их одобрения всё ясно — было всё ясно ещё в первые дни нашего знакомства. Ты мой герой, Антош, — гнусавя носом заложенным с новой силой, на плач беззвучный почти переходя, только сглатывая от спазмов периодически, — ты обещал, что не отдашь меня… — носом сопливым по щеке вазюкая, не вызывая этим никакого отвращения вообще. — И не отдал. Никому. Ни отцу, ни Руслану Викторовичу. Ты так держался, у меня просто слов нет, была бы иная ситуация, я бы… — краснеет, не договаривая, взгляд свой стыдливый пряча под зажмуренными веками. Антон смеётся тихо, когда до него доходит смысл последних слов. Отстраняется на пару секунд, взгляд васильковых глаз этих невозможных ловит и тянется к губам, накрывая их нежным, трепетным поцелуем. Одна рука по спине Арсения блуждает, а вторая в волосы вплетается на затылке, перебирая пряди. — Я люблю тебя, Арс, — шепчет в поцелуй, переходя губами на скулы, подбородок, выцеловывая дорожку до шеи. — Какой же я у тебя мудак иногда бываю. Как я только подумать мог, что смогу без тебя? Мне без тебя жизни нет и смысла в ней тоже, — и снова к губам возвращаясь. А Арсений только ближе жмется, смущённый донельзя и заплаканный, так бережно костяшками пальцев влагу под нижними веками Антона утирает, оглаживает заросшие уже чересчур солидно щеки, губы свои целовательные в улыбке преображает, утягивая за собой в безмятежное и приятное упражнение: сплетение тел на кровати. Обнимает крепко, скулы чертить прикосновениями продолжая. — Ты уже так зарос, — урчит любовно, носом щекотно по кадыку мазнув пару раз, будто издеваясь, чувствует ведь, как Антона мурашит. — Ар-р-рс, — Антон его крепче к себе прижимает, руками в талию стройную впиваясь, чувствуя под пальцами рёбра — их пересчитать легко можно. Его разрядами тока от этих простых, казалось бы, прикосновений пробивает, и запах Арсения в нос бьёт, вызывая лёгкое покалывание и головокружение. — Ну что ты рычишь? — и в голосе его столько неприкрытой нежности и заботы, что сердце щемит желание никогда не отпускать, теплом обжигающим по всему телу расходящееся. Ладони вечно прохладные играются с завитками русых кудрей на висках, соскальзывают ниже, лёгкой щекоткой очерчивая каждый миллиметр рельефа надплечей. Антон дыхание задерживает от каждого прикосновения, током по телу будто проходящего. Его от Арсения кроет с первых дней, и он им надышаться, насытиться, наверное, никогда не сможет. Сам себе поверить не в силах, что действительно нашёл его в этом мрачном городе, в богом забытой общаге не самого хорошего театрального университета. И сердце от этого удары пропускает. — Ты говорил, что тебе нравится, — он улыбается, поцелуй на тёмной макушке оставляя, и краснеет невольно, — чувствует, как кончики ушей вспыхивают — потому что ново это всё. Потому что никогда прежде не испытывал к кому-то ничего подобного. Потому что Арсений домом его стал, а дома хорошо всегда так. А когда он смеяться начинает — ещё лучше становится. Смех тихий такой, бархатистый, неуловимо интимный, опаляющий дыханием ярёмную ямку. Арсений ключицы кусает ребячески, и от каждого этого укуса внутри будто сверхновая взрывается; ведёт языком по появившимся, — наверняка небольшим и прикус зубов его милых повторяющим, — меткам. А затем отстраняется неожиданно, резко так, брови в недоумении вскинуть вынуждая. — Мне нравится. Очень сильно, — и улыбается ещё так хитро, точно что-то задумал, на плечи ладонями своими тонкими нажимая, заставляя перевернуться с бока на спину. — Арс… ты чего? — Антон глазами хлопает удивлённо, совсем не ожидавший такой резкой смены настроения. — Чего удумал? — Понимаешь… — у Арсения так щёки краснеют пленительно, а взгляд за ресницами стыдливо прячется, будто они первый раз на кровати обжимаются и вообще не живут вместе уже больше полугода — удивительный человек. Ну просто чудо. — Ты так с отцом моим говорил… и с Русланом Викторовичем… я тебе ведь уже сказал, что ты мой герой, да? Вот я хочу… — сглатывает украдкой. — Герою ведь должно полагаться… какое-то вознаграждение? — и улыбается ещё так умильно. Ну вот что у него в голове? — Всё ещё не понимаю, о чём ты, — Антон очень старается держать серьёзную мину, глядя в эти смущённые глаза напротив. Возможно однажды они придут к тому, что Арсений открыто начнёт говорить о своих желаниях, но пока что… до чего же забавно за ним наблюдать. — Принцесса? «Принцесса» не отвечает. Сопит очень явно, как с забитыми фильтрами кондиционер, краснеет ещё пуще прежнего, рот приоткрывая в безмолвном ответе и обратно его захлопывая, ведя с самим собой, видать, бой не на жизнь, а на смерть. А затем подушку из-под одеяла вытаскивает, со смачным шмяком укладывая её на лицо Антону. — Я хочу… тебе… Аргх! Увидишь короче! Вернее… ты не увидишь! Не смотри! Я… запрещаю тебе снимать с лица подушку, — ну юный предприниматель просто, с ума сойти. Арсений что-то ещё бубнить себе под нос продолжает, ёрзает, опять ближе к Антону подползая, — матрас под ним несчастно скрипит, — а затем пальцы прохладные ложатся на низ живота, прикосновением неожиданным, зарождая в теле дрожь. — Я ведь… Арсений, я задохнусь так… — Антон вздрагивает снова, но подушку трогать не смеет. Думает только, насколько глупо всё это со стороны выглядит. А ещё отчаянно хочет лицо Арсения раскрасневшееся до предела увидеть, когда выдавливает из себя тихое: — Я не люблю секс с элементами удушья, чтобы ты знал. — Цыц! — губы тёплые касаются лежащей вдоль тела руки, цепляют поцелуем костяшки, щекотно очерчивают суставы фаланг. Арсений вообще льнёт чрезвычайно ласково, и тот факт, что Антон не может увидеть, как он в ладонь его носом тыкается, притираясь на манер кота — худшая пытка из всех ныне существующих. Хотя со средневековыми он бы тоже потягался. Пальцы подцепляют пояс джинсов, вытаскивают из петельки пуговицу и взвизгивают молнией, резко останавливаясь на перепутье. Арсению, похоже, даже наедине с собой таким заниматься смущающе, и это смешит ровно настолько же, насколько и отчего-то заводит. — Приподними бёдра. Я… спущу вниз джинсы. Антон вздыхает тихо, стараясь смешки свои не выдавать. Ему самому волнительно до одури, но не умиляться Арсению с его стеснением просто невозможно. Но он всё же бёдра вверх приподнимает, задерживаясь на весу и позволяя справиться с собственными штанами и боксерами. А после на слепую руку Арсения ловит, сжимая её слегка. — Не волнуйся так, — просит, губу собственную в улыбке закусывая. — Я не буду смотреть, хорошо? — Хорошо… — Арсений руку в ответ своей перехватывает, пальцы переплетает в несдержанном волнении, и всё-таки, спустя вечность, Антон неожиданно чувствует горячее дыхание прямо на своей, истекающей смазкой, пунцовой головке. Ствола мягко и боязно касаются самые подушечки пальцев, ведут какие-то непонятные узоры от яиц до самой уздечки, и у Антона дыхание перехватывает, стоит подумать о том, что Арсений чертит рельеф вздувшихся от возбуждения венок. — Ты… говори, если что-то будет не так, хорошо? Я тебя люблю… — и хихикает резко, атмосферу немного разбавляя. — Просто подумал, что это так странно, наверное, говорить о любви в такой момент, да? Господи… неважно… — Арс, — перебивает Антон, — всё нормально. Я тоже тебя люблю, но… пожалуйста, я ведь не железный… — и бёдрами вверх толкается, проезжаясь головкой по щеке, — судя по ощущениям, — и слыша удивлённый ох. — Ну ты меня выпачкал… — это самое сексуальное обвинение в жизни Антона, Господи. Тон у Арсения капризный такой, взбудораженный, и говорит он своим невозможным ртом прямо в миллиметре от изнывающего члена, дыханием его обдавая своим сорванным и губами касаясь едва ощутимо. — Не дёргайся, понял? Ты меня сбиваешь. Тонкие, влажные губы накрывают головку опасливо так, обхватывая на манер коктейльной трубочки, и Арсений посасывать начинает, так откровенно неумело, но старательно, катая предэякулят на языке и цепляя самым кончиком уретру, что тело пронзает мурашками. И как же Антону хочется видеть эту картину сейчас, но он обещал не смотреть, поэтому глаза под подушкой прикрывает, стараясь расслабиться. Одной рукой в простыню под собой цепляется до костяшек пальцев наверняка побелевших, а вторую в волосы Арсения вплетает, но не давит и не направляет, просто пряди нежно перебирает, даже когда зубы неосторожно по головке проезжают, заставляя вздрогнуть. Испуганный выдох Арсения ситуацию тут же смягчает, дыхание жаркое обдаёт чувствительный член, забывается и этот неумелый эксцесс и внутреннее напряжение от нежелания повторять полученный нечаянно опыт. Арсений вылизывает член Антона старательно, увлекается в какой-то момент, переставая пытаться всё тихо делать, принимается вылизывать его весь, как самый вкусный леденец на свете. Особенно ему почему-то нравится целовать под уздечкой, губами в чмокающей манере в разгорячённую плоть впиваясь, ведя влажно к самой головке и вновь на язык её укладывая с сытым и кайфующим урчанием. Рука в волосах Арсения похоже не то, что не смущает — даже нравится. Он притирается затылком к пальцам, дышит сбито, отстраняясь на мгновение от члена, а потом снова головку в рот берёт, сосёт жадно, но уже на этом не останавливается, дальше член в себя пропуская, поспешно так, суетливо, предсказуемо закашливаясь с непривычки. — Тихо, — Антон снова принимается по волосам его поглаживать, дыша через рот, потому что воздух под подушкой кончается неумолимо. Он сегодня точно полюбит секс с элементами удушья — если не задохнётся, конечно. — Не торопись. Ты всё отлично делаешь. Так хорошо… ммм… Арс… — Антош… — Арсений шелестит стонуще, откровенный такой, от похвалы в лужицу растечься готовый, Антон это чувствует, ощущает, чует. Потому что вся комната этим тягучим и густым ароматом желания заполнена, Арсений явно течёт, развратно так и обильно только от того, что делает Антону приятно, только от того, что член его губами зацеловывает, только от того, что Антон замечает его старания. Вот как вообще быть с этим Арсением? Невыносимый. Он вновь пытается глубже в свой влажный и ласковый рот взять, мычит задушенно и невероятно будоражаще, но снова не справляется, кашляет тихо, поспешно отстраняясь и языком прихватывая очередную сорвавшуюся капельку из уретры. И это не разочаровывает совершенно, хоть у Антона и есть с кем сравнивать, сейчас он от этих неумелых, но таких искренних прикосновений получает совершенно иного вида удовольствие. Антон хочет Арсения и физически, и всеми своими любящими, собственническими, временами ревнивыми и вспыльчивыми фибрами души. Опыт приходит со временем, а то хрупкое, но настолько сильное, что чудом зародилось между ними — дано не всем. — Хороший мой, — Антон всё-таки убирает с лица подушку, руками обеими к Арсению тянется, чтобы за запястья перехватить, к себе подтянуть — несопротивляющегося совершенно — и в губы поцелуем впиться, собирая собственный вкус. — Я хочу тебя, — шепчет прямо в поцелуй, руками по спине блуждая, пытаясь пальцами подрагивающими футболку его подхватит, чтобы избавиться от неё. — Сними… сними это всё, пожалуйста. Арсений выполняет в момент, ахает возбуждённо, взглядом с поволокой на Антона совершенно потерянным поглядывая, губы свои припухшие облизывая мельком. И Антон обещает себе, ну просто клянётся, что в следующий раз не поведётся ни на какие подушки и закрытые глаза — он ужасно хочет увидеть эти губы на своём члене. И увидит. В следующий раз. Сегодня уже на эту экзекуцию нет никаких сил. Он и так Арсения буквально съесть хочет, настолько пребывает на пределе. — Тебе настолько понравилось? — Арсений жмётся только сильнее, улыбается так гордо и сыто, разморенный и невероятно желанный. Знал бы он, что Антону понравилось бы в любом случае, даже если бы Арсений просто на его член подышал. Знал бы он… но, слава Богу, не знает. Пусть важничает, счастливо наблюдая за его заведённым до предела состоянием. Антон на локтях приподнимается, слегка меняя их положение, чтобы спину выпрямить и губами к шее Арсения прилипнуть — не трогать её, выше его сил. Слишком красивая, слишком изящная, слишком манящая. Он руку одну за его спину заводит, пальцами по ложбинке проходясь, и вводит сразу два, медленно, стараясь дискомфорт не доставить. Двигает ими медленно, нащупывая простату и стон, с губ сорвавшийся, ловит. — Ты невероятный просто, — шепчет тихо, снова поцелуями на скулы и шею спускаясь. — Одним присутствием меня с ума сводишь. Антону так нравится, как Арсений на его слова реагирует, — комплименты его только ощутимее дрожать заставляют, пульсировать жадно на распирающих нежные стенки пальцах, скулить смущённо, бёдрами своими упругими крутить неприкаянно. Не сказать, что Антон до появления в его жизни Арсения был особо разговорчив в постели, но вкусы меняются, предпочтения меняются, всё меняется с годами и с появлением в жизни того самого, действительно нужного человека. Антон растягивает его ещё с пару минут, а после к тумбочке прикроватной тянется, чтобы презервативы в полке найти. Замирает на пару мгновений, обдумывая стоит ли Арсения ещё больше в краску вгонять, но всё же решает, что смотреть на него в такие моменты — одно удовольствие, потому и протягивает блестящий квадратик ему. — Справишься? — улыбается, чмок на носу любимом оставляя. — Я? — и столько в этом вопросе обескураженности и скрытого возмущения, что смешок сам по себе с губ срывается. — Ты специально, да?.. — Арсений пыхтит так смущённо, запечатанный презерватив в руках крутя, — дрожащих таких, Антон видит и знает, настолько Арсений тоже хочет. Его желание вязкими и горячими каплями пачкает бёдра и член Антона вот прямо сейчас, — а потом и надрывает всё-таки фольгу с горем пополам, зубами себе помогая и морщась от искусственной смазки, попавшей на язык. — И… надеть тоже мне? — Ну, можем вообще без него, — Антон усмехается тихо. — Я тебе дам без него, — мрачно тянет со скрытой угрозой, на бёдрах трясущихся приподнимаясь и на член Антона посматривая так придирчиво с презервативом в руках, будто застройщик смотрит на карту города, решая, куда втулить очередную многоэтажку. — Конечно дашь, кто сомневается? — ладно, Антон действительно ужасный человек, но от шуток удержаться не может, в попытках ещё сильнее смутить чудо это любимое. А затем и губу закусывает удовлетворённо, когда тонкие и изящные пальчики всё-таки раскатывают по члену резинку, придирчиво разглаживая её у основания. — Я тебе сейчас и с кондомом не дам, шутник! — шипит абсолютно пунцовый от прилившей к лицу краски, в противоречии тулясь робко, руками шею Антона обвивая. — Дурак… Антон его за талию ближе к себе притягивает, свободной рукой член направляя и входя плавно и сразу же двигаться начиная, плечи родные зацеловывая. У Арсения родинок так много. Его тело космос настоящий, а родинки — звёзды, которые поцелуями влажными в созвездия объединять хочется. Целовать, любить, рядом быть бесконечно. — Я люблю тебя, — срывается с губ на очередном толчке, и Антон Арсения только крепче прижимает, ловит его стоны поцелуями, пьёт их буквально, чувствуя, как сильно и до невозможности приятно сжимается Арсений внутри, трепещет так на нём сверху, задницей вертя откровенно просяще, уже и сам пытаясь как можно глубже и плотнее насадиться, до шлепков соединённых воедино тел, до новых и новых сладких вскриков. — Анто-о-ош… — этот хриплый и едва слышимый за шумом крови в ушах и сбитым дыханием оклик Арсения подводит к грани только сильнее, и Антон животом своим обжигающее и липкое чувствует в ту же секунду, когда Арсений на нём биться в оргазме начинает, глаза закатывая блаженно и поцелуем в висок впиваясь, скуля лихорадочное: — А я тебя… тебя люблю… очень сильно, Антош! Антон улыбку его губами ловит, делает ещё пару движений и тоже кончает с тихим хрипом. А после к себе прижимает, на кровать заваливаясь. И они обнимаются ещё долго, обмениваясь ленивыми поцелуями и обсуждая совместное будущее, которое у них обязательно будет, несмотря ни на что. И тепло так на сердце от одного простого осознания, что рядом твой человек.