— «Счастлив, кто делит с душой родной, то что презрено толпой».

— ...Счастлив, кто от хлада лет Сердце охранил, Кто без ненависти свет Бросил и забыл, Кто делит с душой родной, Втайне от людей, То, что презрено толпой Или чуждо ей. Треск камина разбавлял явившуюся тишину комнаты после чтения мерных строк. За окном, где полумрак ночи уже поглотил город, в медленном вальсе кружились снежинки, оседая на мостовых и на льду тёмной, вечно беспокойной Невы. Даже ветер удивительным образом стих. Всё здесь было особенно, всё — в умиротворении. — И как давно вы писали это? — в глазах, что ловили белую фигуру у окна, блеснул огонёк любопытства, свойственный обычно детям или молодым людям, но никак не тому, кто славился холодным сердцем. А сердце это трепетало, пока внимание было приковано лишь к тихому собеседнику этой ночи. — Это было ещё в 1817 году, mon ami. Но это перевод для супруги ныне правящего Николая Павловича. Это было одно из её любимых стихотворений, а потому, как я учил её русскому языку, взялся перевести поэзию с немецкого на наш родной. — бархатный голос мужчины растекался по стенам, создавая особенный аккомпанемент треску камина. Всё было в нём в эту ночь волшебно: ноты его парфюма смешивались с выпитым шампанским, лаская обоняние присутствовавшего здесь же графа; как к лицу ему был этот белый костюм, сшитый точно по размеру и подходящий лишь истинному творцу, обладателю особенного авторитета у тонко чувствующей души. При свете бледной почти полной луны за окном его вьющиеся, едва не достающие до плеч тёмные локоны приобретали особенный оттенок, описать который словами трудно, да и, в общем-то, не нужно. — А давно вы, Александр Христофорович, на поэзию подтянулись? Или работа цензора для тёзки вашего так влияет? — усмехнулся поэт, замечая, что взгляд графа скользил по его фигуре. Он пытался вывести из его головы разные мысли, которые явно были не о службе, или, по крайней мере, не дать в них утонуть. — Я никогда не был против поэзии, — Бенкендорф и в самом деле мыслями был совершенно не здесь. Такая рассеянность, однако, ничуть не сказалась на речи. Разве что с ответом он поначалу промедлил, — Но рассматриваю её только как зону государственной ответственности. Не более. — Тогда для чего же вы забрали меня с вечера, чуть ли не приказывая читать вам собственные стихи, какие только вспомню? — Василий Андреевич, да ведь вы и сами, кажется, уже собирались покидать тот вечер, — поэт чуть задумался, но медленно кивнул головой. — Спорить не стану, это пустое. И всё же, если для вас литература — это не то, чем можно наслаждаться, а то, что нужно контролировать, то... — О подобном, прошу заметить, я не заявлял, — зашуршала одежда, и вот шеф жандармов поднялся с пригретого им кресла, тут же поправляя на себе парадный китель. И весь он был с иголочки. Да, того требовала служба, но ведь на дворе ночь, да и нет здесь никого, кроме Жуковского. — В подобном случае могу сказать лишь, что на меня нагрянуло странное чувство, прежде мне знакомое, но сейчас совершенно необъяснимое, — непривычная поэтичность теперь сквозила в выражениях строгого цензора, пока он медленно подходил к Василию, не спуская с него глаз. — Скоро уже и Новый год. Быть может, предвкушение праздника? Вы знаете, череда зимних балов у Его Величества обещает вновь быть пышной. Особенно последний бал, — Василий Андреевич следил за каждым движением, ловил каждый взгляд, пока в его глазах оттенка хорошо выдержанного коньяка виднелось любопытство. Поэтическая душа его, несомненно, тянулась к человеческим чувствам — и простым, и сложным. Всё это было так любопытно, так романтично в том или ином ключе, что не посвятить лишней строчки нельзя. — Предвкушение, без спору, есть. Но это что-то иное. Совершенно иное... Я не могу открыть вам эту тайну, а потому оставьте сие мгновение без внимания. Почитайте лучше ещё что-нибудь. Творец чуть задумался, глядя в окно на падающие там хлопушки снега. И тихим голосом, будто боясь спугнуть эту красоту, по памяти начал читать. Александр, стоя уже напротив, даже не вслушивался в слова. Он внимал мерному тону, созерцал приятное лицо, на котором танцевали тени и бледный блеск луны. Всё существо Жуковского сейчас казалось ему недоступным сном, который вот-вот должен рассеяться. Он никогда не верил в такие глупости, как новогоднее желание ровно в полночь. Но, быть может, именно в этот Новый год он изменит своё решение?