Спасибо за все

Первые лучи рассвета, бледные и робкие, только намечали контуры высоких потолков в квартире. Воздух был прохладен и прозрачен, пахло древесиной, старыми книгами и едва уловимым ароматом лавандового саше, лежащего в комоде. Александре Петровне не нужно было смотреть на часы. Ее внутренние часы, отточенные годами, пробудили ее ровно за час до того, как должен был зазвенеть будильник — 11 часов утра, за час до полуденного выстрела. Она лежала на спине, лениво растирая щеки ладонями, чтобы окончательно проснуться, и смотрела краем глаза вбок. Смотрела  так украдкой на спящую рядом Марию. Маша спала, уткнувшись носом в ее плечо, одна рука бессознательно сжимала складку Сашиной ночной рубашки. Ее льняные волосы, такие светлые, что казались посеребренными в легких лучах солнца, растрепались по подушке. Дыхание было ровным, глубоким, чуть слышным. На лице — ни тени привычного дневного напряжения, ни намека на ту сосредоточенную остроту, которую она носила как доспехи в своем кабинете в Москве. Только покой. Безмятежное, детское доверие. Саша осторожно, чтобы не потревожить, протянула руку и подцепила кончиками пальцев выбившуюся прядь, заправив ее за ухо Маше. Кожа там была невероятно мягкой и теплой отр сна. Сердце Саши сжалось от приступа такой острой нежности, что стало трудно дышать. Это чувство никогда не притуплялось. Оно приходило каждое утро, когда она видела Мари беззащитной и всецело своей. Она знала, каким будет день. Сложные переговоры по телеконференции для Маши, последние совещания с реставраторами и службой безопасности Эрмитажа для нее самой. Мир требовал от них быть собранными, жесткими, безупречными. Но этот час, этот рассветный час, принадлежал только им: тихому соприкосновению босых ног под одеялом, синхронности дыхания, немому диалогу взглядов, когда Маша проснется. Романова медленно, миллиметр за миллиметром, освободила свою рубашку из сонных пальцев Маши и скользнула с кровати. Паркет под босыми ногами был прохладным. Она накинула на плечи широкий шелковый халат и на цыпочках вышла в кухню-гостиную. Она двигалась легко и бесшумно, порхая по кухне и привычными движениями готовя кофе в медной турке на газовой плите. Пламя вспыхнуло с тихим хлопком, осветив на мгновение ее серьезное, задумчивое лицо. Завтрашнее открытие, результат двух лет кропотливой, почти одержимой работы, казалось сейчас чем-то далеким и несущественным по сравнению с тишиной спальни и спящей там женщиной. Когда аромат свежесваренного кофе смешался с запахом подрумянивающихся в духовке круассанов, из спальни донесся звук — не голос, а сонное, недовольное повизгивание, похожее на звук, который издает щенок, потревоженный во сне. Саша улыбнулась. Она знала этот звук. Это означало, что Маша на грани пробуждения, но отчаянно цепляется за последние обрывки сна, ворочаясь в постели и приводя ее в полнейший хаос. *** Александра вернулась в спальню с подносом. Поставила его на прикроватный столик и села на край кровати. Маша, почувствовав движение и запах, повернулась на спину, не открывая глаз. Ее рука потянулась, нащупывая пустое место рядом. — Я здесь, — тихо сказала Саша, ловя ее руку и нежно переплетая пальцы с чужими. Это стало сигналом к окончательному пробуждению.  Голубые глаза открылись. Сначала невидящие, затуманенные сном, потом фокус нашел Сашино лицо, и в них зажглось теплое, сияющее осознание. Уголки губ дрогнули в попытке улыбки. — Уже утро? — голос был хриплым, сонным, но таким до дрожи любимым. — Скоро время обеда, милая, — Романова слегка наклонилась и коснулась губами ее лба, типичный для них жест по утрам. — Кофе готов. Она помогла Маше сесть, подоткнув подушки за ее спину, подала чашку и мысленно умилилась с растрепанного и все еще сонного вида Москвы. Московская взяла чашечку обеими руками, сделала первый маленький глоток и зажмурилась от удовольствия, издав тихое, счастливое «М-м-м…». Они сидели так, плечом к плечу, попивая горьковато-сладкий кофе, пока за окном ласковые лучи солнца сменялись на плотные, но белые облака, окрашивая небо над Невой в приглушенные тона.  — Что у тебя сегодня? — спросила Мари, уже более бодро, положив голову Саше на плечо. — Финальный обход залов в десять. Потом — проверка света и звука. В три — брифинг для прессы, — перечислила Саша ровным, деловым тоном, но ее рука лежала на Машином колене, большой палец нежно водил по хлопковой ткани пижамных штанов. — А у тебя? — Телеконференция с азиатскими партнерами с девяти. Потом доклад… — Маша вздохнула, и в ее голосе прокралась знакомая, уставшая нота. Но тут же она обернулась, прижалась носом к Сашиной шее. — Но это все потом. Сейчас — только ты и этот восхитительный завтрак... *** После завтрака день начал набирать обороты, но внутри их общей квартиры время текло иначе. Душ они принимали вместе. Не поймите неправильно, ничего пошлого в этом нет. Они находили в этом нечто уютное, помогающее настроиться на трудовые будни , провести последние мгновения в уюте, в этой простой, но интимной близости — стоя под струями теплой воды, помогая намыливать друг другу спины, смеясь над неудачной укладкой пены для волос. В ванной комнате, запотевшей от пара, не было ни советника из Администрации Губернатора Санкт-Петербурга, ни высокопоставленной чиновницы из Москвы. Были просто Саша и Маша. Затем наступил чуть ли ни священный ритуал выбора одежды. Мария Юрьевна нагло, но не заметно успела перевезти в квартиру Романовой добрую половину своего гардероба, а Саша же была не против. Ей нравилось в тихую носить ее вещи, ощущая тем самым незримое присутствие. Александра, уже облаченная в строгие темные брюки и простую блузу, помогала Маше с выбором платья. Выбор был очень сложен: строгое черное или более светское, элегантное, серебристое со сложной конструкцией с шелковым шнурами на спине… Победила «петербургская» настойчивость.  — Стой смирно, — приказала Саша мягко, стоя позади нее. Маша замерла, подняв руки, чтобы придержать полы платья. Пальцы Александры, ловкие и уверенные, работали со шнурами, затягивая их плотно и создавая идеальную посадку по фигуре. Их отражения в зеркале были сосредоточены и серьезны. Кончики пальцев Саши иногда касались обнаженной кожи Машиной спины, и та слегка вздрагивала, а по коже бежали мурашки. — Готово, — выдохнула Саша, аккуратно расправив шелковый бант. Она обняла Мари со спины, положила подбородок ей на плечо, и их взгляды встретились в зеркале. — Ты идеальна... Маша повернула голову и бесстыдник поймала ее губы в быстром, легком поцелуе. — Спасибо. Теперь твоя очередь. Жилетка? Саша кивнула. Она выбрала тончайшую шерстяную тройку цвета мокрого асфальта. Московская, в свою очередь, с величайшей тщательностью помогала ей с запонками — маленькими сапфировыми каплями, которые переливались тусклым блеском. Ее движения были медленными и осторожными. Каждое прикосновение к манжете, каждое движение было немым посланием: «Хрупкий Северо-Западный цветочек~». Когда они были готовы, два безупречных образа смотрели на них из зеркала, но прежде чем выйти в мир, был последний, самый важный ритуал. Они стояли в прихожей, лицом к лицу. Не говорили ни слова. Просто смотрели друг на друга. Маша поправила несуществующую пылинку на лацкане Сашиного пиджака. Саша же провела пальцем по мягкой линии скулы Маши, смахивая невидимую соринку. — До следующей пятницы, родная, — тихо сказала Маша, и в этих словах был весь их мир: и обещание встречи, и пожелание удачи, и напоминание, что все это — только работа, а жизнь ждет их здесь, за этой дверью. — До пятницы, — кивнула Александра, и ее серые глаза, обычно такие непроницаемые, смягчились, наполнившись бездонной нежностью. Они не целовались на прощание. Их поцелуй ждал их в заветные выходные, за этой же дверью. Это было их негласным правилом.  Дни пролетели для каждой в своем привычном, напряженном ритме. Саша в белых перчатках проверяла витрины, давала последние указания, ее голос в наушниках у сотрудников звучал спокойно и властно. Мари же, за семьсот с небольшим километров в виртуальном пространстве, вела переговоры, и ее голос был убедительным, а аргументы — железными. Но несколько раз за день их телефоны тихо вибрировали в сумочках или внутренних карманах пиджаков. Короткие, ни к чему не обязывающие сообщения, по типу: «На лестнице Иорданской вспомнила, как ты в прошлый раз споткнулась о ковер. Улыбнулась и еле сдержала смех при Пиотровском…». «Кофе здесь отвратительный. Мечтаю о твоем». «Все хорошо?» «Пока держусь. А ты?» «Тоже. Скоро увидимся». Эти крошечные цифровые прикосновения были спасательными кругами, напоминанием о реальности за стенами офисов и музейных залов. Рабочие мероприятия, светские встречи, закрытый показ выставки в Эрмитаже стало для Саши красивым, но несколько размытым сном. Речи, вспышки фотокамер, блеск люстр, рукопожатия. Она держалась с присущим ей достоинством, отвечала на вопросы, улыбалась. Но ее взгляд постоянно, почти бессознательно, искал в толпе одно лицо. И… в пятницу нашел-таки. Маша стояла чуть в стороне, у колонны, с бокалом минеральной воды в руке. Их взгляды встречались с каждой секундой все чаще и чаще, а в голубых глазах Мари Александра читала тихую гордость, поддержку и то самое понимание, которое не требовало слов. Иногда Маша едва заметно подмигивала, или ненавязчиво касалась кончиками пальцев уголков губ, будто поправляя помаду — их старый, тайный знак, означавший «Может… сбежим тихонько? Мне скучно!». *** Когда официальная часть стала клониться к завершению, Саша почувствовала легкое прикосновение к своему локтю. Это была Москва. — Пора, — просто сказала она шепотом. Их бегство было спланировано и довольно молниеносно. Через служебный выход, по темной лестнице, где их уже ждал неприметный автомобиль. В машине они молчали, сбросив ментальное напряжение и откинув головы на подголовники. Только их руки нашли друг друга на сиденье, а пальцы моментально сплелись в тугой узел. Дома, в прихожей их маленького уголка спокойствия, наступил момент долгожданного облегчения. Первым делом — туфли. Саша, прислонившись к стене, первой сняла свои лодочки, за ней — Маша. Потом, молча, они просто сбросили тяжесть последнего дня. Пиджак Саши, жилетка. Тонкие шелковые шнурки на спине у Маши, которые Саша теперь развязывала медленно и с наслаждением, чувствуя, как под ними расслабляется уставшее тело. Бархатное платье мягко упало на пол, но его быстро подняли и аккуратно повесили только на следующий день. Им было некогда заниматься бытовыми проблемами. Они остались в простых, удобных хлопковых халатах, словно сбросили не только одежду, но и те роли, которые играли целый день. На кухне Маша, стоя босиком, разогревала суп, оставленный в кастрюле с утра. Саша нарезала хлеб. Никаких изысков. Только простая, домашняя еда. Они ужинали за кухонным столом, при тусклом свете одной лампы под абажуром, а их ноги переплетались под столом, по детски играясь. Разговоров о работе не было, им хотелось говорить о пустяках. Это был их способ соткать вокруг себя защитный кокон уюта и нормальности. Позже, они устроились на огромной мягкой софе у окна, которая выходила на спящий город. Маша сидела, поджав ноги, а Саша устроилась сбоку, обняв ее и прижавшись щекой к мягким и светлым волосам. Они молча смотрели на огни набережной, на темную ленту Невы. — Тяжелый день? — наконец тихо спросила Александра, ее губы шевелились у самого уха Мари. — Не очень, — так же тихо ответила Москва, прикрывая глаза. Ее руки лежали поверх Сашиных рук, обвивших талию. — Знала, что вечером будет это. «Это» — не нужно было уточнять. Это — тишина. Это — прикосновения, полные заботы. Это — возможность быть слабой, уставшей, просто любимой женщиной. Это — право не думать ни о чем, кроме тепла тела любимого человека у себя за спиной. Саша не ответила. Она просто еще крепче прижалась к ней, вдохнула знакомый, родной запах кожи и шампуня. Вся ее любовь, вся нежность, для которой не находилось громких слов, выражалась сейчас в этом простом объятии, в абсолютной готовности быть здесь и сейчас, быть щитом, подушкой, домом. Они просидели так очень долго, пока городской шум не начал угасать плавной волной. Романова даже успела задремать от тепла и комфорта, но эта полудрема быстро оборвалась.  — Сашуля? — почти шепотом позвала Московская в темноте. — М-м? — Спасибо... — За что? — прошептала полусонно Саша куда-то Мари в шею. — За то, что ты есть. Александра в ответ лишь сильнее сжала объятия, положив ладонь прямо на область, где находилось пылкое сердце Столицы, чувствуя его ровный, успокаивающийся стук. Ей не нужно было что-то говорить в ответ. Все было сказано этим прикосновением, этой готовностью быть рядом в тишине и в шуме, в свете софитов и в темноте их спальни. Это и была их настоящая, тихая, бесконечно нежная работа — создавать друг для друга пространство абсолютного покоя и понимания, где были только две женщины, нашедшие в друг друге свою вселенную.