Гранатовый браслет

«Вселенная может принадлежать тебе, но какой в этом смысл, если в огромном дворце, где замирает дыхание миллионов, ты не можешь согреть собственные руки в ладонях того, кого выбрало твое сердце?»

Кёсем султан уже далеко не пятнадцать. Её юность осталась лишь дымкой воспоминаний о девочке, чьи ноги когда то коснулись этих холодных и острых камней дворца, странным образом ставших для неё и жертвенником, и троном одновременно. Её отняли у семьи и силой привели сюда, она стала живым даром для юного правителя великой империи. Но, по воле судьбы, именно здесь мир юной Анастасии расцвёл ослепительной вспышкой первой любви. Султан Ахмед... Её чувство к нему росло шаг за шагом, она познавала его неспешно, будто читала книгу, восхищение внешностью и красотой сменилось уважением к благородству каждого жеста, поступка, пока она окончательно не нашла приют в его милосердном и добром сердце. Те годы казались ей вечно цветущей весной, напоенной ароматом жасмина. Но в этих суровых стенах, счастье, товар скоропортящийся, и наша Кёсем слишком рано это поняла. С рождением детей в их рай начали просачиваться тени. Другие женщины. Его многочисленные наложницы, которые даже моложе чем она, красивее, загадочнее и тем интереснее для султана. Новые лица, каждое из которых претендовало на ту искру тепла, которую Кёсем считала своей собственностью по праву. Поначалу боль была невыносимой, молодой госпоже казалось, что её сердце медленно режут на лоскуты, посыпая раны солью. Но страшнее всего было её бессилие, даже будучи любимицей и матерью его детей, Кёсем не имела права на обиду и не могла требовать верности от того, чья воля была законом божьим. В этой изматывающей агонии она и не заметила, как чувства, переполнявшие всю её сущность, начали быстро остывать. Бабочки в животе замерли и перестали пархать, сердце перестало частить при виде него, а тело больше не отзывалось мелкой дрожью на один лишь его взгляд. Кёсем поняла, что разлюбила Ахмеда.  Вместе с этой пустотой пришла странная, ледяная лёгкость. Без любви управлять собственной судьбой, и судьбой миллионов стало намного проще, ведь сердце больше не мешало холодному рассудку. Кёсем никогда не отвергала Султана, она по прежнему являлась по его зову, оставаясь безупречной любовницей и давая ему мудрые советы, но теперь она возводила вокруг него невидимые ему самому стены. Её новые порядки были суровы, но очень просты, одна наложница-одна ночь. Те же, кто всё же смогли забеременеть становясь потенциальной угрозой для её детей и её статуса, исчезали в тёмных водах Босфора быстрее, чем весть об их положении достигала ушей султана. Так случилось с Гюльбахар. Эта молодая женщина стала лишь очередной жертвой в великой шахматной партии хитрой госпожи, а Султан Ахмед, привыкший доверять своей Кёсем, даже не искал подвоха за известием о внезапной болезни и смерти. Скромные похороны скрыли все следы, а Кёсем лишь сильнее замкнула круги своих приближенных. Но стоит ли говорить, такая жизнь, никогда не было её мечтой. Когда то, в совершенно другой жизни, она грезила о запахе солёного ветра на родном острове и о тепле родительского дома. Ей пришлось убить в себе ту юную Анастасию, чтобы дать выжить Кёсем, Кёсем султан. Каждый шаг к этой сияющей вершине стоил ей частицы души, сначала она обменяла на власть свою искренность и невинность, затем право на истинную скорбь, и, наконец, саму способность открыто и искренне любить. Она не выбирала этот путь, она просто отказалась быть жертвой, предпочтя стать тем, кто убивает. Теперь же, стоя на самой вершине, куда не удавалось взобраться даже её могущественным предшественницам, она понимала, что эта высота, самое одинокое место в мире. Смахивая слезу, нынче Валиде султан смотрела на Стамбул, осознавая: она так долго приручала этот ад, что сама стала его частью и главным демоном в ней. Дни, последовавшие за тем безумием в её покоях, превратились для Кёсем в самую изощрённую пытку. Испугавшись того тепла, которое она ощутила рядом с ним, госпожа приняла единственно верное, как ей казалось, решение. Умом она понимала, Кеманкеша, больше не должно существовать в том ключе, каким она его увидела. Отныне он лишь паша, раб, инструмент её власти преданный до гробовой доски, как и должно быть. Кёсем была готова наступить на горло собственным чувствам, лишь бы не дать этой буре хода. И нет, она не влюбилась как наивная девчонка, но все пути вели к этому, и отрицать это было бы глупостью.  Она просто вычеркнула его из своего взора, сделав как бы невидимым, он стал для неё подобен воздуху, необходимым, но лишённым облика. Кеманкеш паша поначалу не понимал этой перемены, но вскоре понял и принял правила её игры. Его гордость, закаленная многими годами жесткой службы в корпусе, не позволяла ему навязываться. Потому мужчина отвечал тем же, ледяными поклонами и сухими отчётами, скрывая за ними всё то, что клокотало в душе. Его бесило, что женщина, чьи пальцы ещё совсем недавно судорожно сжимали его кафтан, теперь смотрит сквозь него. Но тишина в этом дворце никогда не сулило благо, это всегда затишье перед бурей. Так и оказалось, ранним утром, как всегда паникующий Хаджи влетел с недобрыми новостями. Один из последних её людей, которые всё ещё служат в совете, Абаза Мехмед Паша взят под стражу. Султан Мурад нанёс очередной удар по власти всемогущей матери, и Кёсем это прекрасно понимала.  Кеманкеш вошел в покои в тот момент, когда госпожа застыла у окна, мерно перебирая в руках нефритовые четки. Она не обернулась на звук его шагов, продолжая изучать застывший сад. — Госпожа, ваши расходы на этот месяц уже подтверждены Повелителем. Предполагаю, что вам это известно, но всё же есть новости: Абаза Мехмед Паша взят под стражу. Повелитель приказал мне изъять всю вашу переписку с ним за последний год. — Делай свою работу, Паша. Все свитки и письма можешь взять у Хаджи аги. Если это всё, ты можешь идти. Но Кеманкеш не шелохнулся с места. Он смотрел на неё в упор, всем своим существом чувствуя, как его терпение, копившееся все эти дни, лопается с оглушительным треском об её безразличие. — Можешь идти? Госпожа вы действительно думаете, что можете просто вычеркнуть меня из жизни, делая вид, что не замечаете? После всего, что было сказано? После того, как я подставил свою голову под гнев Султана, пообещав вам свою верность? Госпожа наконец соизволила обернуться к нему, но её взгляд не обещал ничего хорошего. — Я не понимаю, о чем ты, Кеманкеш паша. Твои обещания это твой долг как раба, а моё молчание, моё право. — Ваша тишина это трусость перед самой собой! Он шагнул вперед, сокращая дистанцию до предела, а в таких обстоятельствах она просто вынуждена смотреть на него. — Молчите, если вам так угодно, но Абазу казнят на рассвете. Вы готовы пожертвовать преданным человеком лишь ради того, чтобы продолжать этот спектакль? — Его судьба тебя не касается Кеманкеш! Я предприму все необходимые меры, а ты свободен! Голос Кёсем сорвался на резкий тон, но за ним Кеманкеш уловил не только гнев. Она тяжело выдохнула, и нефритовые четки в её руках замерли. Взгляд Валиде стал холодным и расчётливым, она наконец отбросила маску игнорирования, переходя к сути. — Ты думаешь, я сижу сложа руки? — заговорила она уже намного тише, — Абаза Мехмед Паша не безумец, чтобы идти против воли Повелителя так открыто. Он писал нам, как выяснилось было три письма, Кеманкеш. Три отчаянных крика о помощи, два были адресованы Султану и Совету Дивана, а последнее, мне. Он просил о подкреплении, сообщал, что Бурса в огне. Но ни одно из них не пересекло порог этого дворца. Предатели заставили верить всех в его предательство, а его в наше безразличие. Кеманкеш нахмурился, осознавая масштаб ловушки. — Письма были перехвачены? — Именно. Мехмед паша не просто спасал войско, если бы он не проявил самоуправство, если бы не собрал людей и не стоял на своём до конца, сегодня Бурса и все её окрестности больше не принадлежали бы Османам. Он защищал границы Империи, пока предатели здесь, в столице, ковали кандалы для него. Но Мурад был в такой ярости, что не дал ему вставить и слова. Повелитель не желает слушать оправданий, он словно безумец, видит только государственную измену. Кёсем сделала шаг к Кеманкешу, и её взгляд стал более пронзительным, лишенным прежнего холода. — Найти тех, кто преградил путь письмам, за один день невозможно, а рассвет уже близко. Поэтому, раз ты так жаждешь помочь ему, Кеманкеш, ты и пойдёшь к Шейх уль Исламу ибн Кемаль эфенди. Изложи ему всё, и про перехваченные письма, и про спасенные земли в Бурсе. Его слово на Совете, сейчас единственный способ заставить Мурада остановиться и хотя бы выслушать пашу. Шейх уль Ислам добьется для Абазы права заговорить и оправдаться перед законом. Теперь ты действительно свободен. Иди. В зале Совета Дивана воцарилась тяжелая, предсмертная тишина. Абаза Мехмед Паша стоял в самом центре, облаченный в белоснежное одеяние, считай почти саван. Его руки были крепко связаны за спиной, а по обе стороны, подобно немым статуям, застыли двое янычар. Но даже в этом смиренном виде, лишенный оружия и доспехов, паша не выглядел побежденным, спину держал прямой, а взгляд ясным и твердым. Благодаря вмешательству Шейх уль Ислама, Мурад даровал ему право слова прежде, чем казнит, и Абаза заговорил. — Повелитель! Моя шея готова к шнурку, но моя честь не готова принять клеймо изменника! Вы обвиняете меня в измене, да, я собрал войско. Я призывал под свои знамёна каждого, кто мог держать меч, но перед этим, я отправлял гонцов, просил о помощи и подкреплений. Трижды гонцы летели к этим стенам, и трижды их кровь орошала дорогу, потому что здесь, в самом сердце вашей власти, есть предатели что очень хотели, чтобы Бурса пала! Он сделал шаг вперед, насколько позволяли путы, янычары невольно напряглись, но Мурад коротким жестом приказал им не вмешиваться. — Если бы я ждал приказа, который никогда бы не пришел, сегодня над крепостью развевались бы чужие флаги. Повелитель, я воевал не против вашей воли, напротив, я воевал за каждый камень вашей империи. Если вы казните меня, Я приму смерть, зная, что не предал вас, и не бросил свой пост до последнего вздоха! Султан Мурад долго молчал, медленно гладя свою бороду с характерным скрипом, и вглядывался в лицо воина. В этом человеке, стоящем перед ним в одежде смертника, он увидел не рабскую покорность, а храбрость, и неистовую преданность империи, которую ценил выше любых законов. Решение Султана было неожиданным для всех. В это время в своих покоях Кёсем Султан, уже который час была как на иголках. Она мерила комнату шагами, то и дело поправляя складки тяжелого платья, а нефритовые четки в её руках двигались с лихорадочной быстротой. Несмотря на всё своё величие, сейчас она чувствовала себя запертой в золотой клетке, каждое мгновение ожидания без шанса изменить что-то, казалось вечностью. Несмотря на его помощь в этом деле, госпожа по прежнему не желала видеть Кеманкеша, гордость и страх перед собственной беззащитностью, буквально заставляли её держать дистанцию и дальше. Поэтому, она уже в который раз отправила Хаджи агу разузнать обстановку. Когда Хаджи ворвался в покои, задыхаясь и едва переводя дух, Кёсем замерла, боясь услышать приговор к казни. — Слава Всевышнему, Госпожа! — выдохнул евнух, его лицо светилось от облегчения. — Паша не просто помилован! Повелитель оставил его в столице и возвысил его в должности за спасение земель Империи! Он жив, Госпожа! Кёсем султан с выдохом опустилась на тахту, чувствуя, как силы на миг покидают её, но в ту же секунду с её плеч как будто упал неподъемный груз, давивший на неё всё это бесконечное утро. Напряжение, сковывавшее тело, сменилось глубоким, исцеляющим вздохом. Она победила. Утро следующего дня выдалось ясным, будто бв сама природа решила смыть тяжесть вчерашнего дня. Кёсем Султан отдыхала в беседке, окруженная своей большой свитой. Золотые лучи солнца играли на её как всегда роскошном наряде, а лицо, еще вчера бледное от тревоги, теперь выражало лишь привычное всем величественное спокойствие. Кеманкеш Мустафа стоял неподалеку, как и подобает его статусу. Нарушив тишину, Кеманкеш подошел к беседке и склонился в поклоне. — Госпожа, Абаза Мехмед Паша просит вашего позволения предстать перед вами. Кёсем лишь на мгновение подняла на него глаза. — Пусть приходит. Спустя четверть часа по садовой аллее уверенным шагом приблизился Абаза. Уже не в белом жалком одеяний, а в дорогом, искусно расшитом темном кафтане, как и подобает паше его должности. Подойдя к беседке, он склонился в искреннем, исполненном благодарности поклоне. Паша прекрасно понимал, чья воля и чьи слова подтолкнули Ибн Кемаль эфенди вмешаться в его судьбу. — Госпожа, если позволите, у меня есть подарок для вас с Бурсы. Он должен был украшать ваши покои гораздо раньше, но в связи с последними событиями заждался своего часа. Кёсем изящно кивнула, позволяя продолжить. По его знаку вперед выступила служанка, несущая на бархатной подушке резную шкатулку. Абаза Мехмед медленно открыл крышку, и солнечный свет тут же отразился в гранях огромного, безупречного алмаза. Камень сиял так ярко, что почти вся свита госпожи невольно ахнула. Кёсем слегка наклонилась, изучая дар. Работа была тонкой, а сам камень поистине достойным Великой Валиде Султан. — Славно. Я принимаю подарок, — произнесла она с элегантной полуулыбкой. — Твоя преданность, Мехмед паша, ценнее этого камня, но тем не менее, я ценю твой жест. Затем они перешли к обсуждению дел в Бурсе и в Империи, всё дальше и дальше отходя от беседки и лишних ушей. Абаза подробно излагал состояние границ и нужды провинции, а Кёсем внимательно слушала, изредка задавая точные, острые вопросы. Всё это время Кеманкеш не сводил с них глаз. Он видел, как легко Абаза находит общий язык с госпожой, как он улыбается ей и как она, кажется, искренне увлечена беседой. В груди Мустафы шевельнулось жгучее чувство. Кеманкеш понимал, что не имеет права на эти чувства, но ничего с собой не мог поделать, его взгляд стал тяжелым и колючим. А госпоже не нужно видеть много, лишь мельком взглянув на своего верного человека, она сразу всё поняла. В уголках её губ спряталась едва заметная торжествующая улыбка, как бы там ни было, ей льстило это молчаливое смятение воина. В этот момент к Кеманкешу, быстрыми шагами подошел ага с дворца и тихо шепнув что то, так же торопливо ушёл. — Наконец-то, — едва слышно, но с явным облегчением выдохнул Кеманкеш. Он решительно шагнул к беседящим и, поклонившись, прервал их разговор: — Абаза Мехмед Паша, все паши уже собрались в зале Совета. Они ждут только вас. Заждались уже, — добавил он, уже другим тоном. Мехмед Паша лишь чуть улыбнулся и снова склонился перед Кёсем. — Прошу прощения, Госпожа, и с вашего позволения! Попрощавшись, он поспешил в сторону дворца, оставив в беседке звенящую тишину. К вечеру того же дня суета во дворце окончательно утихла. Кёсем Султан сидела в своих покоях, освещенных мягким светом золотых подсвечников. Рядом, впрочем как и всегда, её верные помощники, Лалезар калфа и Хаджи ага, а перед госпожой лежали стопки документов гарема, которыми они сейчас и занимались. Через час, только закончив с делами, Кёсем подняла взгляд на Лалезар. — Лалезар, мой сын Повелитель не должен оставаться один, пока Айше беременна. Подготовьте, и отправьте к нему на сегодняшнюю ночь подходящую наложницу. А для меня, прикажите подготовить хамам, я хочу отдохнуть. Хаджи и Лалезар поклонились, принимая распоряжение и покинули покои. В хамаме Кёсем султан пробыла достаточно долго. Сначала она пожелала остаться одна, в одиночестве погрузилась в глубокую мраморную ванну, наполненную горячей водой и лепестками роз. Аромат цветов и густой пар медленно растворяли всё напряжение. Позже, позвала девушек, те бережно и почтительно вымыли её тело, используя исключительно нежную пену, и намазали её тело ароматными маслами. Вернувшись в свои покои, госпожа подошла к зеркалу. Она отказалась от привычных, элегантных сорочек, выбрав шикарное ночное платье из тонкого шелка глубокого изумрудного оттенка. Ткань и сам фасон платья, была дерзко открытой для её статуса, но этой ночью ей хотелось именно этого. Вспышка ревности, которую она увидела в глазах Кеманкеша днем, пробудила в ней то, что годами было скрыто под броней титулов. Кёсем вдруг остро вспомнила, что она всё еще женщина. Она смотрела на своё отражение, и то, что она видела, снова вызывало у неё торжествующую полуулыбку. Изумрудный шелк подчеркивал манящие изгибы объемной груди и плавную линию широких бедер, которые контрастировали с по прежнему тонкой талией. Её кожа была безупречной, бархатной, лицо лишенным морщин, а темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, ещё не познали седины. Многие, если даже не все молодые наложницы гарема могли померкнуть рядом с ней, в свои годы она не просто сохранила красоту, а превратила его в своё своеобразное оружие. В Кёсем была та зрелая, хищная, порой даже жуткая энергия, которая не просто притягивает взгляды, а заставляет подчиняться, заставляет выбирать её снова и снова, даже под страхом смерти. За этими мыслями, вполне логичным образом продолжились её фантазии. Госпожа снова вспомнила ту проклятую ночь, когда границы дозволеннего дали трещину. Она чуть подняла свои руки, рассматривая их при неверном свете свечей, словно видела их впервые. Кеманкеш тогда успел уделить внимание лишь её изящным рукам, и теперь Кёсем, ведомая необъяснимым желанием, захотела воскресить те ощущения. Она медленно закрыла глаза, полностью отдаваясь во власть своего воображения. Прежде всего спустила одно плечо и так открытого наряда, по велению того же желания. Большой палец левой руки, едва касаясь, скользнул по нежной тыльной стороне правой ладони, имитируя чужое прикосновение. По телу пробежала первая волна мурашек, заставляя изумрудный шелк едва заметно колыхнуться на её вздымающиеся груди. Одной рукой нежно провела от живота, к ложбинке между грудью, и наконец по ключицам открытого плеча. Затем она медленно обхватила ладонью собственное лицо, ведя пальцами по линии челюсти к губам, вдыхая аромат собственной кожи, еще влажной после хамама... И вдруг… Кёсем почувствовала, как чьи то сильные, тяжелые руки по хозяйски обхватили её за талию, не медля прижимая к твердому, горячему телу. Вскрик ужаса застрял в её горле, ибо широкая ладонь, пахнущая кожей, плотно накрыла её рот, подавляя любой звук. Сердце Кёсем забилось о ребра. Секунды спустя, придя в себя от шока и чувствуя спиной жар чужого тела, госпожа наконец увидела Кеманкеша, в отражении зеркала позади себя. Кёсем уже успела увидеть его самые разные эмоции, вплоть до ревности, но сейчас он совершенно другой, это не тот смиренный и деловой паша, обижающийся на её безразличие. Его глаза потемнели, в них плескалось нечто дикое. Он тяжело дышал, и это дыхание обжигало её обнаженное плечо. Ладонь у её губ медленно расслабилась, наконец позволяя ей дышать, но пальцы всё еще нежно касались её лица, изучая сокровище, которое он наконец осмелился украсть. — Тсс, не кричите, Госпожа... — прошептал он ей прямо в волосы, звуком пробирая её до самых костей. — Вы весь день манили меня этим взглядом, этими фальшивыми улыбками Абазе. Вы испытывали мою верность и ревность, но возможно забыли, что я прежде всего мужчина, который к тому же, не безразличен к вам. И вы тоже, не врите себе и мне, что только что представляли прикосновение другого. Кеманкеш медленно убрал руку от её губ, но не отстранился, а своими грубыми ладонями, продолжил крепко сжимать её тонкую талию, крепко прижимая Валиде Султан к своей груди. Кёсем чувствовала, как сердце всё ещё безумно колотится , разбивая вдребезги все законы дворца и её собственное «верное» решение. Она должна была оттолкнуть его, но…ткань платья казался слишком тонким, а его руки слишком надежными и до жути желанными. В зеркале она видела вовсе не госпожу и слугу, а двух людей, связанных греховной нитью, и это её пугало. — Ты... ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — выдохнула она, оборачиваясь в его руках. — Понимаю, — Кеманкеш подался вперед, почти касаясь её губ своими. — И если за этот миг мне придется заплатить жизнью на рассвете, я готов. Между их губами остался лишь тонкий слой раскаленного воздуха. Кёсем чувствовала, как его пальцы почти до боли впиваются в её талию, и видела в его глазах готовность сгореть в этом пламени дотла. Ещё секунда и он заберет то, что она так долго и бережно хранила за семью замками своего величия. Но Кёсем не отдалась этому мгновению, медленно, почти гипнотически подняла свои руки. Она не оттолкнула его, напротив, её ладони мягко легли ему на грудь, прямо над сердцем, которое выбивало безумный ритм под сукном кафтана. — Твое сердце бьется слишком громко, Кеманкеш, — прошептала она, и её голос, заставил его на миг замереть. — Оно выдает тебя, говорит, что ты готов умереть. Но я не хочу твоей смерти. Госпожа медленно повела ладонями вверх, задевая кончиками пальцев его шею, и остановилась, когда её руки оказались у него на затылке. Она слегка притянула его лицо к себе, так близко, что их ресницы почти коснулись. Кеманкеш закрыл глаза, ожидая поцелуя как подарок перед приговором, но Кёсем лишь коснулась своим носом его носа, нежно, дразняще, и невыносимо. — Ты пришел сюда за чудом, но чудо закончится, и наступит утро. Ты посмотришь на меня и увидишь не свою женщину, а своего палача. Потому что я не смогу простить тебе этой слабости. И себе тоже. Она провела большим пальцем по его нижней губе, на мгновение задерживаясь, и тут же плавно, но решительно отстранилась. Её руки соскользнули с его плеч, оставляя после себя лишь холодный след. — Если ты сейчас не уйдешь, завтра в этом дворце не останется ни Кеманкеша паши, ни Кёсем султан. Останутся лишь двое изменников, чьи головы рано или поздно украсят ворота Топкапы. Ты этого итога хочешь для нас? Женщина выпрямилась, одним уверенным движением возвращая на место спущенное плечо своего изумрудного платья. — Твоя смелость пленила меня, но твоя преданность должна быть сильнее твоего голода. Ступай. И пусть эта ночь останется лишь в этом зеркале. Если ты сделаешь еще хоть шаг навстречу... я не смогу тебя спасти. Кеманкеш стоял, тяжело дыша, сжав кулаки так, что суставы трещали. Он понимал, что она только что дала ему всё и одновременно лишила всего. Она признала их связь, она признала его как мужчину, но её воля оказалась прочнее его страсти. Сделав над собой нечеловеческое усилие, он чуть склонил голову, не смея больше смотреть в её грешные глаза. Едва тяжелая дверь за Кеманкешем закрылась, отрезая его присутствие, Кёсем словно лишилась невидимой опоры. Та напускная уверенность, с которой она его отвергала, осыпалась. Госпожа еле дошла до своей огромной кровати, медленно опустилась на самый край, и её тело, еще минуты назад горевшее от близости мужчины, теперь пронзила ледяная дрожь. Подтянув к себе колени и обхватив их руками, Кёсем уткнулась в них лицом. Первый всхлип разорвал абсолютную тишину, за ним последовал другой, пока горькие, обжигающие слезы не хлынули потоком, пачкая дорогой шелк. Это не были слезы страха или раскаяния, это был плач отчаянного одиночества. В это мгновение она с пугающей ясностью осознала, насколько она прекрасна, насколько маняща и желанна её женская природа, которую она так старательно прятала под тяжелыми кафтанами и броней титулов. Она видела, как сильные мужчины склоняются перед ней, как они сходят с ума от одного её взгляда, но в этом и заключалось её проклятие. Всемогущая Валиде Султан, перед которой трепетала вся империя от Бурсы до границ Ирана, была самой несчастной женщиной в этом дворце. Она управляла миром, но не могла распоряжаться собственным сердцем. Каждое её слово становилось законом для миллионов, но она не имела права произнести лишь одно, то, что позволило бы ей просто любить. Империя требовала от неё быть камнем, символом, святыней, но никто не спрашивал, как больно этой святыне чувствовать живое тепло. — О Аллах, почему ты так жестоко мучаешь мою душу… — прошептала она сквозь слезы, и этот звук затерялся. Ей хотелось сорвать с себя эти ткани, выбросить тот проклятый алмаз и просто почувствовать на своей талии руки того, кто не побоялся прийти к ней в ночи. В эту ночь Топкапы видел триумф власти и полное крушение одной женской души.