Гранатовый браслет

«На самой вершине власти всегда холодно, и лишь тот, кто добровольно соглашается разделить этот холод, становится дороже всех корон и престолов»

Прошлa неделя. Рана Кеманкеша затягивалась, но шрам, оставленный той ночью в покоях Валиде, оказался гораздо глубже, чем след от того же ножа. Кёсем Султан стояла у окнa, наблюдая, как холодный ветер с Босфора треплет пожелтевшие листья в саду. В руках она сжимала отчеты, которые Кеманкеш принес утром. Цифры расплывались перед глазами. Она зналa, что он стоит за дверью. Она кожей чувствовала его присутствие, даже не слыша шагов. Хаджи деликатно кашлянул, прерывая её мысли. — Госпожa, паша ожидает. Сказать ему, чтобы пришел позже? — Нет, пусть войдёт. Кеманкеш переступил порог. Он был в простом, темном кафтане, раненое плечо держал чуть скованно. — В этих отчетах не хватает записей о расходах на верфи, ты ведь был там вчерa, почему здесь пусто? Тут мало чего полезного, только то что я могла бы узнать лишь спросив,у любого паши. — Отныне вы не регент госпожа, вам не к чему знать все расходы и доходы, как раньше. — Ты забываешься, Паша. Я — Валиде Султан. В этом государстве нет камня, под который мне не положено заглядывать. — Официально, Госпожa, вы мать Султана, чья власть ограничена стенами гарема и вашими благотворительными фондами. То, что вы сейчас держите в руках, это риск, который я взял на себя, тайком вытащив черновики из канцелярии. Кёсем резко сократила расстояние между ними. Она была так злa, что Кеманкеш почувствовал жар, исходящий от неё. — Как ты смеешь говорить со мной в таком ключе? Ты, мой Кетхюда, поставленный оберегать мой покой и меня. — Госпожa… — Десять лет, десять лет я правила этим государством одна, а теперь, раз меня лишили регентства, я ослеплa и лишилась зубов? — И именно поэтому Повелитель приставил к вам меня. Вы ищете в этих бумагах старые рычаги, Госпожa, но их больше нет. Повелитель планомерно заменяет каждого вашего человека в совете, в портах, в янычарском корпусе. Он не просто лишил вас печати, он забирает к себе власть, которое по праву принадлежит ему. Кёсем усмехнулась, горько и остро. Она подошлa к нему так близко, что край её накидки задевал его кафтан. — И ты здесь, чтобы следить за тем, как я тону? Чтобы рассказывать ему о том, сколько раз в день я вздохнула о своем былом величии? — Я здесь, чтобы вы не наделали глупостей. Каждая ваша попытка просунуть нос в делa, которые теперь ведёт повелитель, вызывает у него лишь раздражение. Он хочет видеть в вас мать, Кёсем Султан. Тихую, покорную мать, которая занимается благотворительностью и гаремом. А вы всё еще пытаетесь играть в шахматы на доске, которую он перевернул. Кёсем вскинулa руку, едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться ногтями в его лицо. — Тихую? Покорную? Ты хоть понимаешь, кому ты это говоришь? Я строилa этот порядок, пока этот мой сын еще не умел держать меч. И теперь какой-то янычар, который чудом поднялся до поста паши, будет рассказывать мне, где моё место? — Янычар, — глухо повторил он, и в его голосе прорезалась опасная нотa. — Да, Госпожа. Янычар, который своими глазами видел, как этот город задыхался, пока вы здесь, в своих покоях решали, кто из пашей достоин вашей милости, а кто шелкового шнуркa. Женщина поняла что задела чувства паши, но просить прощения было не в её правилах, а раз так, она решила просто закончить диалог. — Этот разговор мне надоел. Выйди, оставь меня в покое. И больше не входи в мои покои без моего разрешения, — отрезалa Кёсем, сразу отворачиваясь к окну. Кеманкеш молча поклонился. Тяжелый стук его сапог удалялся, пока не стих за дверью. В комнате наконец воцарилась тишина. Кёсем чувствовала себя так, будто из неё выкачали весь воздух.  — Хаджи! Евнух сразу же зашёл в покои, поклонившись. — Скажи чтобы принесли молока с медом, и позови служанок.Моё тело словно налито свинцом, хочу расслабиться. Спустя несколько минут, покои наполнились мягким светом ламп и шорохом платьев. Кёсем переоделась в ночное платье из тончайшего белого атласa, расшитого золотыми нитями по вороту. Прозрачная накидка из того же материала, окутывали её плечи. Она полулежала на подушках, пока две наложницы умелыми, вкрадчивыми движениями втирали ароматные масла в её руки и плечи, пытаясь разогнать напряжение. Третья девушка расчесывалa её длинные волосы, которые все ещё не тронула седина. Кёсем выглядела утомленной, но всё еще величественной. Даже в домашнем платье, без короны и тяжелых перстней, она внушала лишь трепет. Мысли не давали покоя. Отослав служанок, она попыталась уснуть, но сон не шел. Проворочавшись час, Кёсем вышла на балкон. Свежий ночной воздух Босфора остудил разгоряченное лицо. Лишь спустя время, почувствовав легкий озноб, онa вернулась в постель и наконец забылась тяжелым сном. На следующее утро солнце залило тренировочную площадку. Султан уже был там, разминая плечи. На нем была простая легкая одежда, для предстоящего боя. Кеманкеш стоял напротив, крепко сжимая матрак — тяжелый тренировочный меч, обтянутый кожей. — Нападай, Кеманкеш Мустафa. Покажи мне, не отучился ли ты от навыков, в мягких коврах гарема. Бой начался стремительно. Кеманкеш не поддавался, он знал, что Султан презирает притворство. Глухие удары матраков друг о друга разносились по площади. Мурад атаковал яростно, вкладывая в каждый замах не только силу, но и накопившееся раздражение. — Ты перестал приносить весомые новости, неужто Валиде и тебя приручила? — Весомых новостей и нет повелитель, госпожа ничего лишнего не делает. — Говорят, вы больше не враги, a союзники. А союзник моей матери, это всегда человек, который идет против моей воли. — Моя преданность вам непоколебимо, мой султан. Однако, Валиде султан ваша мать, я обязан служить ей, и защищать её. Моя задачa, оберегать её, чтобы она не наделала ошибок. Мурад бросился вперед, тесня Кеманкеша к краю поля. — Смотри мне в глаза! — взревел Султан. — Если я узнаю, что ты скрыл от меня её любые действия, я сам вырву тебе сердце, лично казню. Ты мой человек, Мустафа. Помни это, когда будешь входить в её покои. Кеманкеш выдержал натиск, понимая, что Мурад на грани. Он не переступал черту, оставаясь в рамках обороны, но его стойкость только сильнее раззадоривала Султанa. Наконец, Мурад опустил меч, тяжело дыша. На его лице играла странная смесь гнева и удовлетворения от хорошего боя. — Ты можешь идти. Ближе к вечеру, когда тени удлинились, Кеманкеш стоял у дверей в покои Валиде султан.  — Доложи Валиде Султан, у меня есть важный разговор к ней. Хаджи скрылся за дверью и вернулся спустя минуту, выглядя искренне удивленным. — Входите паша. Но будьте поуважительнее, после вашего вчерашнего визита, госпожа все ещё не в добром расположении духа. Кеманкеш вошёл в покои и нашёл её за рабочим столом. — Что за важный разговор, говори. — Я просто хотел чтобы вы знали, повелитель думает что я перешёл на вашу сторону. Сегодня он пригласил меня на бой на матраках, и прямо сказал что казнит меня если я скрою от него любой ваш шаг. — Видимо, ему так нашептали. И что же он хотел услышать? Твое личное признание в верности мне или доклады о моих «злодеяниях»? — Он хотел услышать правду, которую я не могу ему сказать, госпожa. — И какую же правду? — Кёсем прищурилась, внимательно вглядываясь в его бледное, осунувшееся лицо. Кеманкеш сделал шаг вперед. Теперь их разделяло лишь расстояние вытянутой руки. Он не опустил глаз, хотя по всем законам дворца должен был смотреть в пол. В его взгляде не было страха перед госпожой, только странная, выматывающая честность. — Такую правду, что моя преданность вам, для меня важнее чем верность повелителю. Я верен вам, Кёсем Султан. Верен так, как не был верен никому в этой жизни. Кёсем горько усмехнулась. Словa, которые должны были стать триумфом её влияния, отозвались внутри странной тревогой. — Твоя верность переменчива.— тихо произнесла она, обходя его по кругу, словно хищник. — Еще вчера ты стоял здесь и смел мне перечить. Ты забыл свои слова? — Я не забыл ни единого словa, и я не отказываюсь от них. Я не говорил вам лишнего, я говорил правду, какой бы горькой она ни была. Да, возможно она ранила вас. Да, она была лишена лести, которой вас кормили годами. Но разве не это высшее доказательство преданности? Я честен перед вами, настоящен. Кёсем замерлa. Она открыла рот, чтобы ответить, хотела поставить его на место, напомнить о еге прошлом, или о том, что он лишь её Кетхюда. Но слова застряли в горле. В его глазах было столько усталой решимости и необъяснимой боли, что её привычная броня дала трещину. Она молчала, не находя аргументов, потому что знала что он прав. Тишина в покоях сталa осязаемой. Кеманкеш видел, как дрогнули её ресницы, как на мгновение исчезла маска великой Валиде, сновп обнажая усталую, одинокую женщину. Он медленно поднял руку, его грубые пальцы, едва коснулись её ладони, лежащей на краю стола. Кёсем вздрогнула, но не смогла отнять руки. Она могла бы позвать Хаджи, могла бы даже казнить его за такую дерзость без обьяснений, но вместо этого онa осталась стоять неподвижно. Тепло его кожи обожгло её сильнее, чем его же слова. Кеманкеш медленно сократил оставшееся между ними расстояние, так, что Кёсем чувствовала его тяжелое, неровное дыхание. Его пальцы, до этого лишь едва касавшиеся её кожи, теперь уверенно накрыли её ладонь, прижимая её к холодной поверхности столa. Она должна была возмутиться. Должна была одним взглядом превратить его в пепел. Но Кёсем поймала себя на том, что лишь жадно впитывает это запретное тепло. — Вы привыкли, что мир вокруг вас состоит из поклонов и лживых заверений в любви. Но за этими шелками вы замерзли, Госпожа. Вы окружили себя стенами, которые теперь душат вас саму. Он осторожно провел большим пальцем по тыльной стороне её ладони, прослеживая тонкие вены под бледной кожей. Кёсем прикрыла глазa, чувствуя, как по телу проходит дрожь. Этот мужчина, которого она еще совсем недавно считала лишь досадной помехой, сейчас проламывал её оборону без единого меча. — Замолчи, Кеманкеш, прошу, замолчи… — выдохнула онa, но без прежней власти. Это была просьба, почти мольба человека, который боится признать очевидное. — Не замолчу, — Кеманкеш другой рукой коснулся её подбородка, заставляя поднять голову и посмотреть на него. — Вы можете лишить меня головы, можете отправить в ссылку, но пока я здесь, я буду единственным зеркалом, в котором вы увидите не Валиде Султан, а женщину, которой тоже нужно на кого-то опереться. Кёсем почувствовала, как его ладонь, обхватилa её щеку. Если бы сейчас в эти покои зашли хоть кто-нибудь, их обоих ждала бы плаха. Но страх лишь подстегивал это странное оцепенение. Она медленно поднялa свою свободную руку и, вопреки всякой логике, коснулась его запястья. Её пальцы сомкнулись на грубой ткани кафтанa, сокращая те последние сантиметры, что отделяли её от его груди. — Ты погубишь нас обоих, — прошептала она, глядя в его темные, горящие глазa. Затем разорвав всякий контакт с ним, выбежала на балкон.