Don't look at me.

сегодня Майк и Уилл решили отправиться в заброшенный дом на окраине Хоукинса. Дастина и Лукаса с ними не было. оба сегодня не хотели проводить время в компании. никто не стал объяснять почему. просто не было желания, и все. но настоящая причина висела в воздухе, густая и неудобная. после всего, что случилось, после этого медленного, мучительного возвращения к чему-то вроде нормальной жизни. приглашение Майка сюда, наедине, было чем-то сбивающим с толку. брюнету никогда не нравилась атмосфера этого здания. что-то было в нём не то. стекло хрустело под подошвами кроссовок Майка мелодичным, зловещим перезвоном. он ненавидел этот звук. Уилл, казалось, его не слышал. он шёл впереди с каким-то отстранённым, сомнамбулическим видом, будто знал дорогу. шатен привёл их в комнату с ободранными стенами. несмотря на осколки, она была самой чистой. здесь намного меньше мусора, чем в остальных, и даже диван, на который Уилл сразу же опустился, был более-менее презентабельным. Майк не смог позволить себе на него сесть. на вид диван выглядел чистым, слишком чистым для такого места. ему казалось, что если он вдруг сделает это, то прилипнет. или комната сомкнётся вокруг них, намертво. поэтому наворачивал круги рядом с Байерсом, снова и снова слыша этот душераздирающий хруст стекла. Уилер вызывал его сам. намеренно. чтобы заглушить гулкую, давящую тишину, что висела между ними. рядом с диваном на импровизированной тумбочке из ящиков из-под пива стоял старый, потёртый магнитофон. пыль на нём лежала ровным слоем, серая и бархатистая. кроме одной кнопки. кнопки «play». она была странно чистой, будто её недавно трогали. будто ждали. Майк никак не мог найти себе места, и его взгляд снова и снова натыкался на этот предмет. как на магнит. как на вызов. внутри него копилось раздражение — на это место, на тишину, на непроницаемое, каменное лицо Уилла, на всю эту невысказанную тяжесть, что давила на плечи. и когда напряжение достигло предела, он подошёл и ударил по магнитофону ладонью. со всей силы. ожидая скрежета, поломки, хоть какого-то звука. так и произошло. магнитофон включился, с шипением, полилась музыка. это была песня «Joy Division – «Isolation»» в первые минуты звучания Майк даже подумал, что песня будет весёлой, но совсем скоро это впечатление испарилось. как только зазвучал голос, выражение лицо Уилера сменилось. это уже не казалось музыкой — это было похоже на состояние. холодный, монотонный укол синтезатора, сухой щелчок барабанов, будто разряд тока. брюнет присел на край дивана, рядом с шатеном. а тот, в свою очередь, даже не обернулся в его сторону. — что это? — спросил Майк гораздо тише, чем планировал. «Mother, I tried, please believe me…» «Мама, я пытался, пожалуйста, поверь мне» и тут с Уиллом случилось что-то странное. его дыхание, ровное и поверхностное, стало прерывистым, быстрым. он не просто услышал песню — он узнал её. узнал до последнего шипения, до малейшего заикания плёнки в предсказуемом месте. и его пальцы, лежавшие на коленях, непроизвольно сжались в ритм басовой линии. это была та самая кассета. та самая, что он купил полгода назад в крошечной лавке на выезде из города, где владелец с седыми волосами до плеч смотрел на него без удивления, когда Уилл протянул деньги за чёрно-белую коробку с размытой фотографией на крышке. «closer». альбом, который звучал как саундтрек к пустоте. Байерс слушал её каждый раз, когда в доме никого не было. ставил на компонентный музыкальный центр, ложился на пол и позволял этому холодному, механическому ритму заполнять всё пространство черепа. он выучил этот голос — как свой собственный внутренний монолог. это был голос его стыда. «I'm ashamed of the things I've been put through…»  «Мне стыдно за все, через что мне пришлось пройти» стыд. это было именно то чувство. не ужас, не ярость, а сковывающий, тошнотворный стыд за то, что с ним сделали, и за того, в кого он превратился. за то, что его надо было спасать. за своё ненормальное, испорченное нутро, которое, он подозревал, было сломано не монстром. оно, может, всегда таким и было. а теперь этот голос, самый постыдный секрет, звучал здесь, в этом гнилом месте, на чужом магнитофоне. как будто кто-то вытащил наружу содержимое черепа шатена и транслировал на всю вселенную. Байерс почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. это была ловушка. не он нашёл эту кассету — она нашла его. даже здесь, в этом нейтральном месте, прошлое Уилла, стыд настигали его. песня добралась до кульминации. синтезатор взвыл пронзительней, голос, всё такой же отстранённый, выдохнул ту самую строчку, от которой у Уилла каждый раз сжималось горло. страх взгляда. именно этого он боялся больше всего сейчас — взгляда Майка, сидящего рядом. что тот увидит в его глазах? ужас? стыд? или что-то странное, невыносимое, другое, что росло внутри Уилла всякий раз, когда Майк был рядом? когда он смеялся. когда нечаянно касался его плеча. когда смотрел на него своими тёмными глазами. Байерс не выдержал. резко потянулся к магнитофону и шлёпнул по кнопке «стоп». резкий щелчок разрезал тишину, как нож. наступила пустота, ещё более оглушительная, чем музыка. не было слышно ничего: ни звуков ломающегося стекла, ни шелеста мусора. в ушах Уилла что-то звенело, был слышен только белый шум паники.  в этой пустоте он наконец повернулся и посмотрел на Майка. глазами, что были наполнены тем самым невысказанным страхом. — это моя песня, — прошептал Уилл. голос сел, звучал чужим. он был намного тише, чем раньше. — та самая кассета. у меня дома. я… я её знаю наизусть. он не сказал «я её люблю» или «мне нравится». он сказал — «это моя». как диагноз. как признание в соучастии. и в этом признании была не только боль, но и вызов. он только что впустил Майка в самую запретную комнату своего одиночества. теперь всё зависело от того, переступит ли Уиллер порог. брюнет был свидетелем всего, что когда-либо происходило с Уиллом. они ведь лучшие друзья. и он всегда старался быть рядом, быть опорой и поддержкой. никто из партии не является настолько близким Уиллу, как Уилер. то же самое и с Майком. но сейчас он чувствовал себя не спасателем, а слепым в полной темноте.  и он понял достаточно, чтобы испугаться, но недостаточно, чтобы назвать это словами. он видел, как шатен меняется в лице, как сбивается дыхание, и этого было более чем достаточно. Майк понимал текст песни — или, по крайней мере, осознавал настолько, чтобы не хотеть думать дальше. брюнет должен что-то сказать другу, но что? видя его подавленное состояние, Уилер не мог найти себе места, но и выдавить из себя что-то он тоже не мог. слова застревали в горле комком беспомощности. что можно сказать, когда боль твоего лучшего друга — это не открытая рана, а чёрная дыра внутри? дыра, которую он сам едва осмеливался нащупать? они сидели в тишине. взгляд шатена был устремлён вдаль, в дверной проём, а там — пустота. Уилл даже больше не смотрел на Майка. он ничего не ждал. он просто проживал эти мучительные минуты, погружённый в ужасные мысли. на долю секунды Майку показалось, что Байерс вот-вот растворится в этой тишине, исчезнет, точно так же, как в восемьдесят третьем, оставив после себя только холодное пятно на диване. но разве это возможно? панический спазм сжал его грудь. Уилер не думал, он действовал. его рука, лежавшая на коленях, вдруг дёрнулась и схватила руку Уилла, всё ещё сжатую в кулак. прикосновение было неловким, совсем не похожим на утешение. скорее, попыткой физически удержать друга здесь, в этой комнате, с ним. шатен дёрнулся всем телом, словно его ударило током. он словно вернулся из транса, в который сам себя ввёл. он смотрел на их руки, на свою бледную от напряжения руку под тёплой, живой ладонью Майка. — твоя, — наконец выдавил из себя Майк. его голос звучал хрипло, — что значит твоя... и что? он не смотрел на Уилла. он тоже смотрел на их руки, будто и сам не мог поверить в то, что сделал. но не убирал ладонь. брюнет не стал спрашивать «почему тебе стыдно?», это слишком сложно. он спросит о песне, что именно она значит для Байерса. — о чём она? о чём там поют, кроме... кроме всего этого? — Уилер направил свой взгляд в сторону, в угол комнаты, а шатен всё так же смотрел на их руки. он практически не дышал, словно замер в одной позе. вопрос Майка, звучал совсем не так, как он хотел это сказать. настоящим вопросом было «что ты в ней слышишь? покажи мне». пальцы Уилла дрогнули под рукой брюнета. — что там поётся, кроме того, что ты боишься... боишься смотреть людям в глаза, потому что знаешь, что они увидят что-то сломанное... — я смотрю на тебя, и ты не выглядишь сломанным, понял? — тут же выпалил Майк, он повернулся к Байерсу и слегка пригнулся, чтобы видеть глаза Уилла, чтобы снова посмотреть в них. его взгляд был взволнованным, напряжённым, никак не жалостливым. —  я не вижу там ничего такого. я просто вижу тебя. Уилла. вот и всё. монолог Уилера был окончен, он ждал ответа, но его не поступило. он столкнулся со стеной молчания. брюнет решил сделать то, что для него являлось единственным логичным выходом. он решил попытаться «перезаписать» это плохое прикосновение своим, хорошим. это не страстный или уверенный жест, это жест отчаяния и уязвимости... Уилл лишь поднял взгляд, он посмотрел Майку прямо в глаза, и тут же по его щеке скатилась горячая, обжигающая слеза. шатен резко смахнул её тыльной стороной ладони, сжавшись ещё больше. его глаза были наполнены слезами, он держался из последних сил. спустя несколько секунд зрительного контакта парень тут же отвернулся, его дыхание стало тяжёлым, прерывистым и глубоким. для Уилера этого было достаточно. он не знал, что делать со слезами — вообще ни черта не знал. он слишком долго молчал, и от этого становилось только хуже. смотреть на это он тоже не мог. его рука оторвалась от руки Уилла, и шатену на секунду показалось, что брюнет сейчас уйдёт, и это будет логично, правильно. но Майк не ушёл. вместо этого его рука двинулась и неуклюже обвилась вокруг плеч Байерса, притянув его к себе. движение было резким, неловким, они слегка столкнулись висками. — всё закончилось, — Майк сказал это слишком быстро, словно боялся передумать. — там, в том доме… это был не ты. и это… — он запнулся. — это тоже не ты, понял? это просто мусор. как это чёртово стекло… — Уилер больше не мог выдавить из себя ни слова, словно его словарный запас иссяк. он просто боялся, что может сказать что-то лишнее, что нанесёт вред Уиллу, либо не доскажет чего-то, от чего его другу тоже будет плохо. брюнет чувствовал, как Байерса до сих пор трясло, он прижал его ещё сильнее, желая предотвратить это. но ничего не помогало... Уилл не мог пошевелиться, не мог обнять Майка в ответ. у него была только автоматическая дрожь по всему телу. он боялся пошевелиться, как будто если он что-то сделает, этот мир рассыплется, как мираж. а потом внутри него что-то треснуло... то, что держалось внутри него годами, разорвалось. не от хорошего, а от этой душераздирающей доброты. Байерс слегка отстранился. Уилл делал это не резко, а медленно, словно в замедленной съёмке. его глаза были красными и мокрыми... — Майк... — его голос дрожал, — это... это не только про ту песню. и не только про изнанку. — всё, что сказал шатен, словно оборвалось на полу-слове. Майк смотрел на него, не понимая. его руки ещё висели в воздухе, готовые снова поймать, если это потребуется. — я не такой как все, — продолжил Уилл. он не смотрел на Майка. Байерс смотрел на свои руки, плотно вцепившиеся друг в друга. — ты знаешь, наверное всегда знал... я... я не смотрю на девочек... я не смотрю на них, как ты на Оди, как Лукас на Макс, или как Дастин на Сьюзи... тишина стала звенящей, Майк не дышал. он внимательно слушал. — я смотрю на... — дыхание Уилла стало ещё чаще, дрожь сильнее, руки цеплялись друг за друга так, словно он сейчас сломает одну из них. сказать это вслух намного страшнее, чем осознать это внутри себя. страшнее, чем чувствовать, как внутри тебя что-то чужое шевелится. потому что это было его. его самое постыдное, самое настоящее. — я смотрю на тебя, Майк... и я... я не хочу, чтобы ты просто был моим другом. он наконец-то поднял взгляд и посмотрел на Майка. в его взгляде была вся накопленная боль, весь страх отторжения, вся надежда, которую он хранил в себе. из глаз парня снова потекли слёзы. он не был уверен в реакции Уилера... — я люблю тебя, не так, по-другому... и я знаю, что всё это неправильно, что это всё испортит, что ты... с Оди... и я пытался, правда пытался убрать всё это. но я не могу. это и есть я. и я не могу больше скрывать... — он замолчал. ожидая удара. ожидая того, что Майк встанет и уйдёт, что в его глазах появится отвращение, что он больше никогда не сможет смотреть на Уилла так же, как раньше, что всё, что было между ними, рассыпается в пух и прах. но Уилер не двинулся, не оторвал взгляд. на его лице не было ни гнева, ни шока, на нём была тяжесть. та самая, что легла на его плечи с тех пор, как в его жизни появилась Одиннадцать. — Уилл... — начал брюнет и тут же запнулся, — я... я не знал... то есть, я что-то чувствовал, что-то не то. но я не думал... — он потёр лицо ладонью, усталый жест, не по годам взрослый. — чёрт. — он замолчал, собираясь с мыслями, ища подходящие слова. — я не... — Майк искал слова, самые честные, какие только мог найти. — мне не противно. понял? ты — мой лучший друг. ты для меня… — он выдохнул сквозь зубы. — ты очень важен, понял? после всего, что было. и это… это никуда не денется. это было совершенно не то, чего ждал Уилл, но его сердце ёкнуло от слабой, болезненной надежды. — но с Оди, — Майк вздохнул, и это был звук полной беспомощности. — это не то, что ты думаешь. я люблю её, да. но это... это совсем не то, что в кино. я не могу просто… взять и все это сломать, понял?— он говорил быстро, как будто оправдывался не перед Уиллом, а перед самим собой, — она.. черт, Уилл, она через столько прошла. если я.. если я уйду, это будет на мне. она просто... она сломается. и это будет на мне. после всего, что с ней сделали там. я не могу быть тем, кто причинит ей боль, я не могу... он посмотрел на Уилла, и в его глазах была та же потерянность. — я не знаю, что я к тебе чувствую, Уилл, я правда не знаю. но я знаю, что не хочу терять тебя. я не могу потерять тебя. мне точно так же хреново и страшно от этой неизвестности, нестабильности. мне тоже страшно, как и тебе, просто по-другому... их разделяли только сантиметры, что ощущались как пропасть. слова всё ещё висели в воздухе. они были слишком тяжелыми для того, чтобы их можно было забрать обратно. — значит... мы оба в дерьме... — это прозвучало совсем не как шутка, а как горькая констатация факта. Байерс кивнул, он не мог выдавить из себя ни слова. облегчения не было. только страшная, оголённая реальность... Майк медленно снова положил свою руку на плечо Уилла. не для объятий. просто так. как якорь. — я не знаю, чего я хочу... — честно сказал брюнет , глядя в пустоту перед собой, — но я точно не хочу, чтобы ты исчез. никуда, ни в изнанку, ни вот так... в себя. просто… не пропадай, ладно? — он сглотнул. — я не справлюсь, если ты опять… — это было всё, что мог предложить Уилер. не ответ на любовь, не решение проблем с Оди, а просьба остаться рядом. быть здесь, с ним, пока они не разберутся со всем, вместе. Уилл в подчинении какому-то глубинному импульсу наклонил голову. его висок коснулся ладони Майка, что всё ещё лежала у него на плече. и это был не расчёт, а инстинкт уставшего человека, что тянулся к источнику тепла. Уилер замер, он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. это было слишком, слишком близко, слишком по-другому. Майк должен был отодвинуться, но не сделал этого. брюнет замер. на секунду ему показалось, что он перешел какую-то невидимую черту. он должен был убрать руку. должен был — и всё равно не сделал этого. это ничего не значило. по крайней мере, он отчаянно за это держался. вместо этого его большой палец непроизвольно сделал крошечное, еле ощутимое движение. провёл по виску Уилла, коснувшись пряди его волос. Байерс прикрыл глаза. и этот жест был намного теплее и сильнее любого объятия. это было признание в его уязвимости, его близости. — я... я никогда, — начал Майк, но слова будто застряли в горле. — я знаю, — еле слышно прошептал Уилл, не открывая глаза, — я тоже. они застыли в этом положении: Уилл, что прижался виском к руке Майка, и Уилер, который больше не мог притворяться, что всё это просто дружеский жест. воздух вокруг изменился, он стал тяжёлым, плотным, горячим. каждый вдох был слишком громким, а каждое движение значимым. поэтому оба практически перестали двигаться, и дышать тоже. теперь в этой пустоте, в этой тишине изредка слышались вдохи и выдохи, что звучали в унисон. дыхание парней синхронизировалось. ладонь Майка все еще касалась щеки Уилла, и по его руке пробежала дрожь. не от страха Байерса — от его собственного. от смутной, непереносимой ясности, что он стоит на краю. той самой пропасти, о которой не говорили, которую годами обходили стороной, прячась за кодовыми словами вроде «чудик» и «друг». и Уилл был этим краем. его слишком широко открытые глаза не отводили взгляда, и в них читался один-единственный немой вопрос: «что мы делаем?». вопрос, на который не было правильного ответа, потому что все слова в словаре уже были использованы. Майк медленно повернул лицо Уилла к себе. он давал ему время отпрянуть, убежать, сохранить все как было. но Уилл не отпрянул. тогда Майк наклонился. их губы встретились не в порыве, а с невыносимой, иссушающей осторожностью. это был не поцелуй, а прикосновение. проверка. вопрос, заданный не словами, а кожей. и когда губы Уилла, сухие и теплые, ответили едва заметным движением, Майка пронзила мысль, острая и ясная: это и есть те самые врата в другой мир, самый страшный и самый желанный из всех. и он только что их переступил.