Don't look at me.

они лежали, тяжело дыша, в тишине, которая обрушилась на них теперь уже навсегда. воздух был густым и пах по-другому. не пылью и страхом, а чем-то содеянным. чем-то, что уже не стереть. Майк первым пошевелился. с глухим стоном он оторвал лицо от мокрого плеча Уилла, а затем, медленно, будто каждое движение причиняло боль, стал отделять своё тело от тела Байерса. он не смотрел на него. его движения были механическими, как у робота с разряженными батареями. он подтянул свои джинсы, застегнул ширинку. звук молнии прозвучал как громкий, окончательный приговор. Байерс же, лежал неподвижно, уставившись в потолок с облупившейся краской. его глаза были сухими и пустыми. вся дрожь, весь стыд, казалось, вытекли из него, оставив после себя только холодную, тяжёлую вату в груди. — Уилл... — голос Майка был хриплым, чужим, будто принадлежал не ему. он не закончил. что он мог сказать? «прости»? это было бы ложью и оскорблением. «это было неправильно»? это убило бы Уилла окончательно. «я не знаю»? это была единственная правда, и от неё не было никакого толка, никакого спасения. — не надо, — тихо, но чётко сказал Уилл. он не повернул головы, не оторвал взгляд от потрескавшейся лепнины. — ничего не надо говорить. и в этой фразе не было злости. не было даже обиды. была только смертельная, всепоглощающая усталость. усталость от надежды, от постоянного ожидания, от расшифровки его взглядов и жестов. он принял правила этой новой, ужасной игры, в которой слова были бессильны, а тишина — единственным честным языком. Уилер замолчал, уронив голову на руки. Уилл — лежал на спине, будто пригвождённый к дивану, Майк — сидел на самом его краю, согнувшись в три погибели. минута. две. в полной тишине заброшенного дома было слышно только, как где-то далеко, с потолка, монотонно капает вода. кап. кап. кап. потом шатен сел. он сделал это с трудом, будто его тело весило тонну и не слушалось. не глядя на брюнета, он так же молча, механически привёл себя в порядок — соединял пуговицы на рубашке дрожащими, непослушными пальцами, застегнул ширинку, и поправил ремень, привел в порядок волосы ладонью. каждое движение было маленьким, мучительным возвращением в нормальность, которой больше не существовало и, вероятно, никогда уже не будет. — я пойду, — сказал он просто, поднимаясь. его голос был плоским, без единой интонации, будто прочитанным по бумажке. Уилер вздрогнул и резко поднял голову. — подожди. я... мы можем... — что, Майк? — Уилл впервые посмотрел на него. и в его взгляде не было ни любви, ни ненависти. только бесконечная, леденящая ясность. — мы можем что? пойти вместе? обсудить, что только что произошло? решить, будем ли мы теперь встречаться? — он горько, беззвучно усмехнулся одним уголком губ, и это было хуже любой слезы. — ты уже всё сказал. про Оди. про то, что не можешь её бросить. о чём тут теперь говорить? брюнет открыл рот, пытаясь поймать воздух и слова, но звук так и не вышел. Байерс был прав. все мосты были сожжены ещё до того, как они упали в эту постель. до того, как их пальцы вцепились друг в друга не в ласке, а в панике. — так что я пойду, — повторил Уилл тише, почти шёпотом. — а ты... останься. приведи себя в порядок. чтобы... чтобы никто ничего не заподозрил. это не было заботой. это было стратегическим отступлением. холодным, расчётливым признанием того, что их тайна теперь — самое ценное и самое ядовитое, что у них есть. что её нужно беречь, даже если она разъедает всё изнутри. шатен направился к выходу, не оглядываясь. его тень, длинная и одинокая, скользнула по грязной стене, удлинилась и растворилась в дверном проёме. — Уилл! — Майк вскочил. отчаяние, наконец, прорвалось сквозь оцепенение, ударив в виски. — я... ты... ты мой лучший друг. это... это никуда не денется. понимаешь? Байерс остановился в дверном проёме, но не обернулся. его силуэт замер на фоне тусклого света из коридора. — я знаю, — сказал он в пустоту перед собой. его голос прозвучал приглушённо, будто из другого измерения. — в этом-то и вся проблема. и он вышел. шаги по битому стеклу в коридоре затихли очень быстро. Майк не побежал за ним. он упал обратно на диван, в ещё тёплую, влажную вмятину от их тел, и закрыл лицо ладонями. облегчения не было. не было даже слёз. было только одно, железное понимание, пронзившее его насквозь: он только что потерял Уилла. не в Изнанку, а в гораздо более страшное и окончательное место — в молчаливое, беспросветное отчуждение, которое он сам же и создал своим страхом, своей нерешительностью, этой порочной попыткой иметь всё сразу. тишина в комнате гудела теперь по-новому — как звук окончательного одиночества.