Don't look at me.

их тела, ища точку опоры, инстинктивно прижались друг к другу плотнее, и это уже не было нежным поиском близости. это стало потребностью. движения бёдер стали настойчивее, отчаяннее, превращая поцелуй в нечто большее — в немой, телесный спор, в котором не могло быть победителя. мир сузился до темноты под опущенными веками и до оглушительного гула собственной крови в ушах.  Майк поймал себя на мысли, которая пронеслась не словами, а чистым, леденящим страхом: он боится, что этот хрупкий миг рассыплется. что они снова окажутся на холодном берегу реальности, где он — Майк Уилер, который предаёт Оди, а Уилл — просто его сломанный друг, нуждающийся в помощи. и эта мысль была невыносима. её нужно было заткнуть, задавить, уничтожить физически. его поцелуй стал жадным, почти болезненным. он уже не исследовал — он забирал. взял губы Байерса, его дыхание, его тихие, прерывистые стоны. руки Уилера, которые несколько минут назад нежно исследовали спину, теперь впились в ткань фланелевой рубашки Уилла. не чтобы приласкать, а чтобы удержать. пригвоздить к месту. не дать ничему из этого исчезнуть. шатен почувствовал эту перемену. и его собственное ответное движение было не лаской, а полной сдачей. он обхватил Майка так крепко, что у того захрустели кости, его пальцы впились в спину брюнета через тонкую ткань футболки, будто пытаясь пролезть внутрь, спрятаться в нём от всего мира. от собственного стыда. от неизбежного утра, что наступит завтра. его стоны стали громче, и в них пробивалась уже не мольба о продолжении, а паника от того, что невозможно остановиться. они лежали, сплетённые в один тугой, отчаянный узел, и нежность сгорела дотла, оставив после себя только голый, обжигающий нерв. воздух, которым они обменивались, стал густым и трудным, каждый вдох давил на лёгкие. каждое прикосновение теперь жгло. каждый вздох был сдавленным криком. и тогда Майк оторвался. он не просто приподнялся — он грубо перекатился, развернувшись всем телом, и с силой прижал Уилла к дивану, оказавшись сбоку от него. теперь он лежал на боку, вполоборота, всем весом своего торса прижимая бедро шатена к потрёпанному велюру. одна его нога была перекинута через ноги Байерса, зажимая их, другая — упиралась коленом в диван. это была поза не объятий, а захвата. он лишил Уилла возможности не только двинуться, но и просто выпрямиться, отодвинуться, сбежать. рука Уилера дрогнула, прошла по мокрой от пота торсу шатена, по впалому, напряжённому животу, и только потом, коротким, рубящим движением, впилась в пояс его джинсов, прямо у самого края, где ткань была тоньше, а под ней уже не было ничего, кроме ожидания и страха.  щелчок пряжки прозвучал в тишине комнаты громче, чем все мысли, чем вся музыка мира, чем его бешеное сердцебиение. это был звук последней границы, падающей в никуда. звук точки невозврата. его рука, всё ещё впившаяся в пояс Уилла, сжалась в последний раз — не для ласки, а будто отмечая территорию, ставя печать, — а затем отпустила. Майк не откатился. он приподнялся, опираясь на ладонь позади себя, и грубо перекинул свою ногу, до этого лежавшую поверх Уилла, через его бедро, упираясь теперь стопой в диван. он создал над ним арку из своего тела — не для объятия, а для доступа. для полного, безоговорочного доступа. теперь он сидел на боку, почти над ним, одно колено было согнуто и прижато к дивану рядом с тазом Уилла, а другое — та самая нога, что только что его сковывала, — он отставил в сторону, широко раздвинув колени. это была не поза близости. это была поза предъявления. поза раскрытия. выставления напоказ самого постыдного. он не смотрел вниз. его взгляд, пустой и тёмный, был пригвождён к лицу Уилла, когда его левая рука, дрожа, как в лихорадке, потянулась к его собственной ширинке. не для того, чтобы освободить себя, а потому что Майк больше не мог терпеть это давление, эту физическую, рвущую изнутри боль от желания. Уилер рванул молнию на себе резко, со скрежетом, и звук был отвратительным и громким в оглушительной тишине комнаты. звук капитуляции. между его широко расставленных колен теперь виднелась та самая позорная, откровенная брешь. в её центре — расстёгнутая ширинка, зияющая как открытая, незаживающая рана. всё, что оставалось, — это липкий, спёртый воздух и давящее, тошнотворное ожидание. — делай, — хрипло выдохнул он, и это был приказ не Уиллу, а самому себе. приказ стереть всё, дойти до самого дна, чтобы больше некуда было падать. чтобы не осталось ни надежды, ни пути назад. Майк не стал ничего расстёгивать. его рука впилась в ткань джинсов шатена, прямо в пах, грубым, не терпящим возражений жестом. не приглашение. требование. его пальцы сжались через толстую ткань, и Байерс ахнул — не от удовольствия, а от шока, от того, что последняя граница только что исчезла без следа. Уилл понял. он понял всё без слов. это не было любовью. это был ритуал саморазрушения, и ему предложили в нём участвовать. стать соучастником. его собственная рука, дрожащая и холодная, потянулась из своего скованного положения. теперь ей не нужно было преодолевать преграды — позорная брешь звала её внутрь, манила, как пропасть. Уилл зажмурился, будто готовился к удару, к падению. его рука нырнула в эту горячую, пугающую пустоту и наткнулась на жёсткую ткань, на выпуклость под ней, на стук собственной крови в висках, заглушающий всё вокруг. его прикосновение было таким же грубым, неумелым, как и первый захват Майка — не ласка, а попытка ухватиться за что-то реальное в этом свободном, стремительном падении вниз. они не смотрели друг на друга. их лица корчила гримаса крайнего напряжения — сжатые челюсти, закусанные до крови губы, веки, сомкнутые так плотно, что перед глазами плясали красные искры. их движения не были синхронными — это были конвульсии, судороги, лишённые всякого ритма. Майк терся ладонью о джинсы Уилла, сжимая и разжимая кулак, движения его были резкими, порывистыми, лишёнными всякого смысла, кроме одного — добиться, наказать, достичь. Уилл в ответ просто водил своей дрожащей ладонью туда-сюда, не в силах сообразить, как это «правильно» делается, боясь сделать больно, боясь сделать недостаточно. никто не спрашивал «вот так?». никто не шептал нежностей. воздух был наполнен только тяжёлым, прерывистым дыханием и скрипом старого дивана. звуки, которые они издавали, были похожи на звуки животных: прерывистые, хриплые всхлипы воздуха, сдавленные кряхтения, которые они пытались подавить. было стыдно. стыдно до тошноты, до головокружения. стыдно от каждого шороха ткани, от каждого непроизвольного, предательского стона. этот стыд висел в воздухе третьим, незримым участником, давящим тяжелее любого мозгоеда, плотным и липким, как смола. но трения через толстую ткань оказалось мало. оно только распаляло бешенство, не принося разрядки. Майк, сдавленно ругаясь сквозь стиснутые зубы, одной дрожащей рукой расстегнул на Уилле пуговицу, рванул молнию и засунул ладонь внутрь. его пальцы нащупали горячую кожу живота, резинку боксеров, а потом — уже через тонкий, мокрый от пота хлопок — обхватили Уилла. нежно? нет. как единственную точку опоры в этом безостановочном падении в никуда. шатен, сдавленно застонав от этого грубого вторжения, в ответ засунул свою ледяную, дрожащую руку ему за пояс. он тоже не видел, не смотрел, действовал на ощупь, вслепую, натыкаясь пальцами на горячую кожу, на грубые швы, на резинку. его пальцы сжались поверх ткани трусов брюнета, и тот выдохнул — выдох, в котором было больше муки, чем наслаждения, больше отчаяния, чем желания. Уилер первым не выдержал тишины. из его горла вырвался тихий, сорванный звук, больше похожий на хрип. — чёрт... чёрт, чёрт... это не было ругательством. это было заклинанием. мольбой о том, чтобы это поскорее закончилось, и в то же время — животным страхом, что когда это закончится, наступит нечто ещё более ужасное, необратимое. Уилл ответил ему беззвучным движением губ. его рука на Майке замерла, а потом схватила его крепче, почти до боли, как будто только боль могла быть оправданием для всего этого, только она была реальной. брюнет ответил тем же, его пальцы впились в ткань так, что Байерс взвыл — коротко, глухо. его тело непроизвольно выгнулось. и этого оказалось достаточно. стыд, страх, отчаяние — всё смешалось и перешло в физическую, безжалостную точку невозврата. Майк дёрнулся всем телом, его спина выгнулась в немой, тугой судороге. рывком, в котором было больше боли, чем наслаждения, больше расплаты, чем освобождения, он припал к Уиллу, вдавив лицо в дышащую, пропахшую потом и страхом ткань его рубашки на плече. Уилер не стонал — он задыхался, хватая воздух короткими, рваными глотками. его тело билось в коротких конвульсиях, прижатое всем весом к Байерсу, будто он пытался не приблизиться, а спрятаться внутри него, раствориться, исчезнуть в этом единственном, знакомом тепле. Уилл, чувствуя эту дикую, чужую судорогу под своей ладонью, отозвался своей собственной. он кончил почти сразу, тихо, с коротким, обрывающимся всхлипом, больше похожим на рыдание, на сдавленный крик. его тело обмякло, стало тяжёлым, чужим и пустым. они замерли. два тела, сплетённые в нелепый, влажный, дурно пахнущий клубок. движений не было. даже дыхание затаилось, будто они боялись спугнуть то чудовищное, невыносимое понимание, которое теперь заполняло комнату, вытеснив собой весь воздух. никакого облегчения не пришло. на смену огненному, слепящему отчаянию пришла леденящая, тошнотворная пустота. ладони были липкими, холодными и чужими. Майк не смел убрать руку. Уилл не смел пошевелиться, боясь, что любое движение подтвердит то, что только что произошло. они обменялись не любовью. они обменялись заражённой кровью своего стыда. и теперь были связаны этим навсегда. не романтическими узами, а узами соучастников в преступлении. в преступлении против себя, друг против друга, против всего, что они раньше называли своей жизнью. тишина после была громче любого крика.