Для Ландо

Ландо прислонился к холодному кафелю душевой, его пальцы вцепились в мокрые пряди каштановых волос Оскара. Не вцепились, а скорее обозначили владение, как ручка на трофее. Оскар Пиастри стал человеческим трофеем, трофеем, который добровольно согласился разбирать на части свою гордость по вечерам после симуляторов и пресс-конференций. Его член не был эрегированным символом страсти. Это скорее инженерная деталь, холодный, бездушный поршень, который требовал обслуживания. Оскар обслуживал. Его губы, обычно поджатые в сдержанную, почти надменную улыбку для спонсоров, теперь были растянуты вокруг этой плоти. Широко. Неловко. Слюна смешивалась с водой, стекающей со лба Ландо, создавая на полу душевой эдакий физиологический коктейль. Ландо не трахал его рот. Это слово слишком эмоционально. Он использовал его рот. Ритмично, методично, как будто проверял отзывчивость новой детали в симуляторе. Вперед-назад. Глубина – параметр, который нужно было протестировать. Он увеличил амплитуду. Оскар почувствовал, как кончик ударился о мягкое, нежное место в глубине его глотки. Его тело вздрогнуло, сжалось, желудок совершил первый предупредительный толчок. Тошнота поднялась волной – не теплой, а кислотной, резкой, как запах горящего масла на трассе. Она обожгла пищевод. И это было… прекрасно. Это была метка. Физическое доказательство того, что он вышел за пределы. Что его тело, отлаженный механизм для управления болидами, могло быть доведено до такого неприличного, животного предела. Он издал звук, хлюпающий, булькающий стон где-то в районе диафрагмы Ландо. Звук утопающего, который нашел, наконец, дно и обнял его. Ландо услышал. Его пальцы сильнее сжали волосы. – Так-то лучше, – прохрипел он, и его голос был лишен той игривой, стримерской интонации. Он был плоским. Констатирующим. – Глотай, шлюха. Слово повисло в парах горячего душа. Шлюха. Не «Оскар», не «парень», не «напарник». Шлюха. Оно было грубым, почти архаичным, как молоток. И оно разбило последний тонкий слой стекла, что отделял Оскара Пиастри, гонщика «Формулы-1», от этого слюнявого, задыхающегося существа на коленях. Он был шлюхой. Шлюхой для Ландо Норриса. Его личной, привилегированной точкой сброса давления. И в этом был ужасающий, извращенный комфорт. Никаких двусмысленностей. Никаких командных брифингов, где они должны были притворяться равными. Только четкая, неоспоримая иерархия: тот, кто пользуется, и тот, кем пользуются. Ландо участил движения. Он уже не проверял, он добивал. Его бедра хлестали по лицу Оскара с монотонной жестокостью метронома. Каждый удар – это новый приступ тошноты, новый спазм гортани, новое затемнение в глазах, усыпанное искрами, как пикселями на глючном мониторе. Оскар перестал пытаться дышать носом. Он просто позволял воздуху врываться и вырываться жалкими свистами в микроскопичные паузы между толчками. Его мир сузился до трех ощущений: давящая полнота во рту, едкий вкус собственного желудочного сока где-то далеко на языке и холод кафеля под коленями. Ландо замер. Не в экстазе, а скорее как двигатель, достигший красной зоны. Все его тело напряглось в одну идеальную, натянутую струну. Оскар почувствовал пульсацию у себя на языке. Затем теплый, густой выброс. Это не было похоже на кино. Это было более биологично, более цинично. Как сброс отходов. Сперма заполнила ему рот, соленая, с оттенком чего-то химического, вероятно, от энергетика. Инструкция была проста: проглотить. И Оскар проглотил. Он сглотнул эту смесь слюны, дофамина Ландо и собственной тошноты, чувствуя, как она обжигающим комком спускается по его пищеводу, чтобы навсегда стать частью его биома. Ландо вытащил свой член, с легким, неприличным чмоком. Он посмотрел вниз. Оскар, на коленях, задыхающийся, с мокрым от слез, слюны и воды лицом, с пустым, отсутствующим взглядом. Он был совершенен. Идиотская улыбка поползла по лицу Ландо. – Неплохо, – сказал он, потрепав Оскара по щеке, как собаку. – Для начала. Оскар, все еще давясь, чувствуя, как его горло ноет, а желудок капризничает, кивнул. Ему все еще нравилось. Нравилось до мурашек. Потому что в этом унижении была странная чистота. Никаких PR-специалистов, никаких дебатов по стратегии, никакого завистливого сравнения темпов. Только он, его физиологические пределы и Ландо, который эти пределы переступал. – Ляг, – приказал Ландо, его голос снова стал командным, но теперь с оттенком экспериментаторского любопытства. Оскар лег на дрожащих ногах. Кафель отпечатался узорами на его коленях – временные татуировки подчинения. Ландо повернулся и, без лишних слов, опустился на корточки, а затем уселся ему на лицо всем весом. Это не было чувственным. Это было архитектурно. Оскар оказался в темноте, в теплой, влажной тюрьме из плоти и мышц. Запах был интенсивным, человеческим, совершенно непохожим на стерильный запах гаражей. Запах пота, кожи, жизни. И тут Оскар Пиастри, вундеркинд из Австралии, надежда «Макларен», показал себя истинным виртуозом. Его язык был не инструментом ласки, а исследовательским зондом. Он анализировал текстуры, находил складки, применял давление с хирургической точностью. Он не просто лизал, он разбирал Ландо на молекулярном уровне, стремясь вызвать не стоны, а структурный коллапс. Это была его форма гениальности, извращенная и абсолютная. Ландо сверху издал звук, похожий на сдавленное рычание. Его пальцы снова впились в волосы Оскара, прижимая его лицо еще ближе. Теперь Оскар был не просто шлюхой. Он был прибором. Устройством для получения удовольствия с влажной, отзывчивой начинкой. Он работал безупречно. Оскар усмехнулся где-то внутри, и его язык продолжил свою безупречную, одинокую работу в кромешной тьме. Ландо поднялся. Движение было медленным, неохотным, как будто он отрывал от теплого асфальта перегретую гоночную резину. Его тело, эта в меру подкачанная машина для выработки дофамина, слегка дрогнуло. Электрический разряд, короткое замыкание где-то в системе. Он посмотрел вниз на Оскара. Оскар лежал на мокром кафеле, как выброшенная тряпка для мытья полов. Но тряпки не светятся изнутри. Лицо Оскара было размазанной картиной физиологических последствий: слезы, слюна, едва уловимая блевотина в уголках губ, которая не успела смыться водой. И при этом – глаза. Глаза были как у лабораторной крысы, которая только что сама нажала на рычаг, дарующий ей электрошок в центр удовольствия, в тысячный раз подряд, игнорируя миску с едой. Полное, абсолютное, идиотское сияние. Ландо скривился. Это было слишком. Слишком много искренности в этом дерьме. Он наклонился, схватил Оскара за подбородок, пальцы впились в еще влажную кожу. И поцеловал. Штамп о принятии к дальнейшему использованию. Он сунул язык в этот рот, который только что служил ему унитазом, и ощутил там все ту же смесь – свой собственный соленый вкус, кислоту желудка Оскара и что-то еще, металлическое, возможно, кровь из поврежденной десны. Он провел этим ритуалом, как будто ставил галочку в чек-листе: Унизить – Проверить на лояльность – Поставить метку. Потом отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони. – Сиди, – бросил он, но уже без прежней командирской жесткости. И пошел. Босиком по холодному полу коридора, ведущему в спальню. Его пятки отпечатывались на ламинате влажными следами, как путь существа, вышедшего из моря на сушу. Он чувствовал приятную пустоту в голове, приятную тяжесть в члене. Бизнес выполнен. Можно было лечь, потыкать в телефон, посмотреть смешные видосы с котиками. Процесс завершен. Но процессы, особенно биологические, имеют свойство создавать побочные продукты. Оскар услышал команду «сиди». Его нейроны, еще трещавшие от перегрузки, попытались обработать ее. Но они были зашунтированы. Все цепи вели к одному простому выводу: Ландо уходит. Источник назначения, смысла и боли уходит. Этого нельзя допустить. Он не встал. Встать – означало бы вернуться в статус человека, существа, которое ходит на двух ногах. Он был чем-то другим. Приспособлением. Инструментом. А инструменты не ходят. Их переносят. А если не переносят, они лежат там, где их бросили. Но у него была функция. Функция – быть полезным. А как он может быть полезным, если Ландо уходит? Оскар пополз. Его тело, тренированное для невероятных нагрузок в кокпите, двигалось теперь с грацией слизня, испытавшего нервный срыв. Колени скользили по мокрому ламинату, локти подгибались. Он был похож на солдата, ползущего под колючей проволокой на учениях, только вместо дыма и команд – тишина коридора и запах секса, идущий от него самого. Его взгляд был прикован к уходящим ногам Ландо. К лодыжкам, которые так точно работают с педалями газа и тормоза, которые выдерживают чудовищные перегрузки. Священные кости. Он дополз. Его пальцы, обычно так уверенно обхватывающие руль, сомкнулись вокруг левой щиколотки Ландо. Хватка была не сильной. Она была цепкой, как у утопающего. Не «остановись», а «не оставляй меня». Ландо остановился. Вздохнул. Это не раздраженный вздох. Это вздох человека, который обнаружил, что его любимый, уже надоевший гаджет включился сам по себе и начал тихо пищать, требуя внимания. Он посмотрел вниз. Оскар прильнул к его ноге. Его губы, опухшие и красные, уже прижимались к коже, к выпуклой косточке. И снова это идиотское сияние в глазах, поднятых вверх. – Ты что, совсем ебанутый? – спросил Ландо беззлобно. Риторически. Ответ был написан на всем существе парня, ползающего у его ног. Оскар не ответил. Он начал лизать. Сначала просто, дико, как собака, которая нашла соленое пятно на полу. Потом, когда Ландо не оттолкнул его ногой (а Ландо задумался, стоит ли), Оскар перешел к системной работе. Он облизывал ахиллово сухожилие, это уязвимое место каждого гонщика, с благоговением фаната, получившего доступ к святыне. Его язык скользил по икре, чувствуя под кожей плотные, как канаты, мышцы. Он целовал подъем стопы. В этом не было эротики в привычном смысле. Это было поклонение. Археолог, облизывающий артефакт, чтобы понять его состав. Ландо постоял так минуту, наблюдая. Это было… странно забавно. Сюрреалистично. Оскар Пиастри, его напарник по команде, тот самый, что на брифингах так умно разбирал телеметрию, сейчас вылизывал ему ногу с сосредоточенностью хирурга. И делал это с видом абсолютного, беспредельного счастья. Как будто нашел свое истинное призвание не на гоночной трассе, а в качестве профессионального облизывателя конечностей Ландо Норриса. – Ладно, хрен с тобой, – пробормотал Ландо и, волоча за собой прицепившегося к ноге Оскара, дошел до кресла в углу спальни. Кресло было эргономичным, игровым, с кучей регулировок. Трон для сидения в доте. Он плюхнулся в него. Кресло жалобно пискнуло. Оскар оказался у его ног, как плед. Но плед не живой. А Оскар был жив, и вся его жизнь сейчас была сконцентрирована в желании услужить. Он схватил правую ступню Ландо. Поднял ее. Посмотрел на подошву. Она была не идеально чистой – пыль пола, пара темных соринок. Для Оскара это было не грязью. Это были священные реликвии. Частицы мира, которые соприкоснулись с Ландо. Он приник губами к пятке. Не поцеловал. Впечатался. Потом провел языком по грубой коже. Вкус был… нейтральный. Кожа, пот, минуты. Но для Оскара это был вкус смысла. Он вылизывал пятку тщательно, методично, проходясь языком по каждой микротрещинке, каждому участку огрубевшей кожи. Он делал это так, как другие люди собирают пазлы – с полной поглощенностью, находя точное место для каждого движения. Ландо откинулся в кресле, закинул ногу, которую Оскар не обслуживал в данный момент, на колено. Взял со стола телефон. Разблокировал. Лента в твиттере. Мемы. Смешные гифки с котами. А внизу, у его ног, происходил какой-то первобытный, сумасшедший ритуал полного подчинения. Контраст был настолько чудовищным, что это стало новой нормой. Он одним глазом смотрел в экран, другим наблюдал, как макушка Оскара ритмично двигается у его стопы. Оскар чувствовал себя счастливым. По-настоящему, химически, неоспоримо счастливым. Все сложные уравнения его жизни – давление в шинах, баланс машины, ожидания инженеров, зависть прессы, тень отца-миллионера – все это растворилось. Осталась только эта пятка. Эта задача. Вылизать ее идеально. Довести до блеска. Стать лучшим в мире вылизывателем пяток Ландо Норриса. В этой простоте была нирвана. Он перешел на другую ногу. Ландо даже не шелохнулся, просто переложил телефон в другую руку. Оскар облизвал пальцы ног. Каждый в отдельности. Промежутки между ними. Он делал это не с страстью, а с мастерством. Это был его перформанс. Его «Мона Лиза», нарисованная языком на грязных ногах парня, с которым он делил гоночный трек. Мысль, пролетавшая где-то на периферии его сознания, была до смешного проста: Вот он, мой подиум. Вот моя победа. Лежать на полу, с разодранным горлом и с языком, занятым уборкой, чувствовать, как его игнорируют в пользу твиттера, и быть по-настоящему, до мозга костей, счастливым. Ландо фыркнул, увидев что-то смешное в телефоне. Оскар, услышав этот звук, замер, потом продолжил с удвоенным рвением. Он был счастлив. Он был нужен. Он был шлюхой, пледом, прибором, рабом, трофеем, фанатом, археологом и уборщиком в одном лице. Взгляд Ландо, скользивший по экрану с очередным тупым скетчем про то, как собака боится пылесоса, зацепился за отражающий блик. Он отвел глаза от телефона. На низком столике, среди пустых банок от энергетиков и смятых оберток от протеиновых батончиков, стояла нетронутая бутылка шампанского. Дорогого. Подарок какого-то спонсора после последнего подиума. Она была красивой, холодной, икрящейся конденсатом под рассеянным светом настольной лампы. Объект для празднования. Но праздновать было нечего. Разве что… текущий момент. Оскар внизу продолжал свой тихий, влажный труд. Его язык уже, наверное, стер верхний слой эпидермиса с пятки Ландо. Он перешел на массирование свода стопы, издавая едва слышные, блаженные звуки. Ландо наблюдал за бутылкой. Длинное, элегантное горлышко. Плавные бока. Тугая проволочная мюзле. Это был фаллический символ, но настолько банальный, настолько заезженный поп-культурой, что стал скорее пародией. Пародией, которую можно было… перепрофилировать. Мысль созрела медленно, как синяк. Не злая. Не страстная. Экспериментальная. Что будет, если совместить священный акт празднования – вскрытие шампанского – с тем грязным, честным ритуалом, что происходил у его ног? Получится ли коктейль? Он опустил ногу, которую Оскар так старательно полировал, и мягко, почти нежно, толкнул ею парня в грудь. Оскар откатился на спину, как культя. Его глаза, блестящие от фанатичной преданности, встретились с взглядом Ландо. В них не было ни вопроса, ни обиды. Только ожидание следующей инструкции. – Отвали на секунду, – сказал Ландо, его голос был спокоен. Оскар послушно отполз на полметра, оставив на полу влажную дорожку от своего рта. Он смотрел, как Ландо поднимается с кресла, подходит к столику и берет бутылку. Шампанское было тяжелым, холодным в руке. Конденсат моментально сделал его ладонь влажной. Ландо повертел бутылку, рассматривая этикетку. «Veuve Clicquot». Желтая этикетка. Ирония судьбы – «Вдова Клико». Он фыркнул. Он вернулся к Оскару, который лежал на спине, дышал ровно и смотрел на него снизу вверх, как верующий на статую божества. В его взгляде было полное, абсолютное доверие. Предвосхищение. Ландо поставил бутылку на пол рядом с собой. Потом, без лишних слов, поставил ногу на живот Оскара. Не давя, просто обозначая. Оскар замер. Затем Ландо переместил ногу выше, нагрудную клетку, и мягко, но сильно надавил. Оскар с хриплым выдохом оказался пригвожденным к полу. Вес Ландо, сосредоточенный в одной точке через пятку, был не болезненным, а… утверждающим. Оскар чувствовал, как ребра слегка поддаются под этим давлением. Воздуха стало чуть меньше. Его сердце заколотилось. От ликования. Он был зафиксирован. Закреплен. Он не мог пошевелиться, не мог убежать, даже если бы захотел (а он не хотел). Он был идеальным объектом для того, что бы ни задумал Ландо. И он знал, что будет что-то. Предвкушение сладострастной волной накатило на него, горячее, чем все, что было до этого. Ландо наблюдал за его лицом. Видел, как расширяются зрачки, как губы приоткрываются в беззвучном «о». Он видел это счастье. Глубокое, непоколебимое, сумасшедшее счастье. И это, черт возьми, было заразно в своем безумии. Он снял ногу с груди Оскара, дал тому глотнуть воздуха, а потом потянул его за бедро, перевернув на живот. Оскар лег без малейшего сопротивления, его лицо уперлось в прохладный ламинат. Его поза была одновременно и покорной, и ожидающей. Ландо взял бутылку. Она была все еще холодной. Он провел ее гладким, мокрым боком по ягодице Оскара. Тот вздрогнул всем телом, но не от страха, а от нетерпения. Стекло было неживым, чужим. Это был не Ландо. Это был инструмент в руках Ландо. И в этом была своя, извращенная поэзия. – Расслабься, шлюха, – пробормотал Ландо, больше для себя, чем для него. Он не стал искать лубрикант. Это было бы слишком гуманно, слишком «правильно». Это не медицинский осмотр. Это церемония. Церемония с использованием подручных средств. Он плюнул. Просто, грубо, на то место, куда собирался направить узкое горлышко. Слюна смешалась с конденсатом от бутылки, создав жалкую, но функциональную смазку. Ландо приставил холодный кончик к напряженному мышечному кольцу. Оскар задержал дыхание. Его мир сузился до этой одной точки давления. Холодного, неумолимого, нечеловеческого. Это было даже более унизительно, чем член. Член – это часть Ландо, это честь. А это… это было похоже на то, как если бы его использовали в качестве держателя для бутылки. Идея была настолько абсурдной, настолько низводящей, что его переполнила новая волна ликования. Он был не просто шлюхой. Он был мебелью. Функциональным предметом интерьера для утех своего господина. Ландо надавил. Не резко. Медленно, с постоянным усилием, как вкручивая лампочку. Стекло было гладким и твердым. Оскар впился пальцами в пол, его суставы побелели. Боль была острой, чуждой, разрывающей. Она не смешивалась с удовольствием, а существовала параллельно, как яркая, режущая линия на картине, состоящей из пастельных тонов подчинения. И он любил и это. Он принимал и это. Потому что это тоже было от Ландо. Раздался тихий, влажный звук. Мышечное кольцо сдалось, приняло в себя инородное тело. Холод стекла внутри был шокирующим, незнакомым. Оскар издал звук, нечто среднее между стоном и смешком. Его тело дрожало, но он не пытался вырваться. Он был счастлив. Счастлив до слез, которые выступили у него на глазах и упали на пол под его лицом. Ландо остановился, когда внутрь вошла примерно треть длинного горлышка. Он держал бутылку за ее пузатые бока, как будто это была ручка какого-то странного, прикрепленного к телу Оскара инструмента. Вид был сюрреалистический: прекрасная, дорогая бутылка шампанского, торчащая из задницы его напарника, который лежал на полу и тихо хныкал от счастья. Ландо отпустил бутылку. Она осталась торчать там, слегка колеблясь от дрожи тела Оскара. Эффект был одновременно комичный и монументальный. – Ну вот, – сказал Ландо, вытирая ладонь о бедро своих шорт. Оскар, его лицо прижатое к полу, захихикал. Истерично, с надрывом, но искренне. Он был счастлив. Он был полон. В прямом и переносном смысле. Он был шлюхой, мебелью, держателем для бутылки и произведением искусства в одном лице. И все это для Ландо. И это было все, чего он когда-либо хотел, даже не зная об этом.