дешёвый роман

титры плывут по экрану в темноте. звук выключен уже минут десять, но мы все еще сидим. я растекся по своему креслу, чувствуя, как обивка впитывает тепло спины. сбоку — хруст. ты безостановочно жуешь попкорн из той же картонки, что и три часа назад. пахнет маслом, солью и тобой — каким-то дешевым, но приятным гелем для волос. — концовка — полный отстой, — говорю я в потолок. горло скрипит от долгого молчания. — тебе любая концовка не нравится, где главный герой не взрывается в финале, — отвечаешь ты, и я слышу ухмылку в голосе. даже не глядя. — он должен был хоть одного робота голыми руками разорвать. а он просто убежал. слабак. — это кино про надежду, а не про разрывание, дубина. иногда убежать — это и есть победа. я перевожу взгляд с потолка на тебя. свет от пустого экрана слабо освещает твой профиль. черные — с фиолетовым оттенком — волосы, собранные в тот дурацкий хвостик, который ты называешь «практичным». острый подбородок. ты жуешь, и мышца на щеке играет. я всегда замечаю эту мышцу. — с какой стати ты, мастер пинка и зрелищности, заговорил про «убежать»? — спрашиваю я, и голос звучит тише, чем планировалось. ты перестаешь жевать. медленно поворачиваешься ко мне. глаза в полутьме кажутся совсем черными. — а с какой стати ты, мистер «силач-оператор», все время смотришь на меня, а не на экран? воздух в комнате мгновенно становится густым, как сироп. я чувствую, как по затылку пробегают мурашки. попробую отшутиться. — потому что твои рожицы во время драматических сцен — это главное шоу. прямо целая мыльная опера на лице. — врешь, — говоришь ты просто. без злости. как констатацию. — ты смотришь на мои руки. когда я ем. или на шею, когда я откидываю голову. или вот сейчас — на губы. я не могу ничего сказать. рот сухой. попкорн внезапно кажется отвратительно пахнущим. я отодвигаю картонку от себя. — бастер. — что. — почему ты никогда ничего не говоришь? вопрос висит между нами, тяжелый и нелепый. тишину рвет только гул проектора, который я забыл выключить. — что говорить? — выдавливаю я. — что у тебя дурацкий хвостик? что у тебя слишком много пафоса в обычной жизни? это и так все знают. — не про это, — ты откидываешь ногу на подлокотник моего кресла. твоя нога, гладкая, без единой волосинки, в двух сантиметрах от моего бедра. я замираю. — говори про то, что ты думаешь на самом деле. когда смотришь. вот так. сердце начинает глухо колотиться где-то в районе желудка. предательски. — я думаю… что ты слишком близко. — опять врешь. — фэнг… — скажи. или я так и буду сидеть да ногой в тебя упираться. всю ночь. ты прав. я вру. я вру все три года, что мы работаем в этой конуре. с самого дня, когда пришел сюда, толстый и неуклюжий, а ты, весь такой выточенный и уверенный, хлопнул меня по плечу и сказал: «не парься, толстячок, я тут главный по веселью». и с тех пор я парюсь. каждый день. — я думаю… что ты нереальный, — слышу я свой голос, будто со стороны. он грубый, сдавленный. — что ты как с другого экрана сошел. слишком яркий. слишком… гладкий. и когда ты рядом, я чувствую себя… громадным, волосатым увальнем. который только и может, что проектор чинить да попкорн доедать за тобой. тебе нечего жевать. ты просто сидишь и смотришь на меня. твой взгляд больше не шуточный. он… изучающий. — и что? — спрашиваешь ты тихо. — и ничего. просто думаю. — нравится? — что? — что ты чувствуешь себя увальнем рядом со мной? я хочу рассмеяться, сказать «да иди ты», но не могу. потому что это правда. и потому что в этом странном, перевернутом чувстве есть какая-то жгучая, постыдная искра. — да. черт возьми, да, нравится. потому что это… честно. ты — это ты. а я — это я. и между нами вот эта… разница. она как будто проводит границу. чтобы я не забыл. — какую границу? — ты наклоняешься ближе. твоя нога теперь точно касается моего бедра. через ткань джинсов я чувствую тепло и эту дурацкую, детскую гладкость кожи. — границу, что мы друзья, — говорю я, но это уже даже для моих ушей звучит слабо. — друзья, — повторяешь ты, и в голосе появляется знакомая театральная нотка, но сейчас она кажется опасной. — а друзья вот так смотрят друг на друга? вот так… замирают? ты медленно, очень медленно, проводишь носком своего кроссовка по моему бедру. просто линия вверх-вниз. и все во мне напрягается до предела. мышцы под слоем жира, о котором ты, наверное, даже не догадываешься, каменеют. — перестань, — хриплю я. — или что? — или я… я не знаю. — вот и я не знаю, — шепчешь ты, и вдруг твоя рука оказывается у меня на щеке. пальцы касаются полоски более светлой кожи — следа от очков. твое прикосновение такое легкое, будто ты боишься обжечься. — но очень хочу узнать. и тогда я перестаю думать. я просто наклоняюсь. и встречаюсь с тобой посередине. первые секунды — просто соприкосновение. сухо. неуверенно. твои губы мягче, чем я представлял. и ты не отстранился. ты ответил. давление стало сильнее. и вот уже я чувствую твое дыхание, тот же попкорн, но теперь это не противно, это — ты. я веду руку к твоей шее, к тому месту под затылком, где собираются волосы в хвост. кожа там горячая. а потом ты делаешь то, от чего я вздрагиваю всем телом. твой язык. он острый, влажный, настойчивый. он просто входит. и это так неожиданно, так… прямо, что я от неловкости прикусываю тебе нижнюю губу. ты издает тихий звук — не боли, а скорее одобрения. и открываешь рот шире. все правила, все сценарии, все наши дурацкие диалоги из фильмов — все это разлетается в клочья. есть только темнота зала, скрип кресла под нашим весом, вкус соли и тебя, и твой язык, который ведет какую-то сложную, безумную разведку моей территории. когда мы наконец разрываемся, чтобы глотнуть воздух, между нами тянется нитка слюны. я ее вижу в призрачном свете. и вместо того чтобы смутиться, я хрипло смеюсь. — вот это поворот сюжета. — молчи, — ты дышишь быстро, твоя рука все еще на моей щеке, большой палец водит по моим губам. — просто… молчи. и я молчу. потому что все слова кончились. остался только гул проектора, наш сбитый ритм дыхания и твоя гладкая нога, которая уже не просто касается, а лежит на моем бедре, как что-то свое. и я понимаю, что граница, о которой я говорил, только что была не просто пересечена. она была стерта одним дурацким, неловким, самым настоящим поцелуем.