О сибирских морозах, о змеях, о любви

Отсутствие свадебного банкета, несомненно, было прекрасным рационализаторским решением: во-первых, несмотря на заклятие бесконечного «наполнения», напиться ни молодожены, ни свидетели не успели (холодно всё-таки, на улице зимой за здоровье молодых тосты поднимать), во-вторых, закончилось празднество в еще весьма приличное время — когда Кира с Кивриным вошли в наконец-то официально ихквартиру, телевизор у соседей через стенку еще даже не начал вещать вечерни новости. — Вот вам и хваленая советская застройка первоклассными материалами, — хмыкнула Кира, сбрасывая устало шубу на трюмо и плюхаясь на пуф у входа, пытаясь замерзшими пальцами расстегнуть ремешки совершенно не подходящих снежному январю туфель. — Между прочим, эти материалы разрабатывал и наш институт в том числе, — хмыкнул Киврин, присаживаясь перед своей теперь уже женой на корточки, — так что камень в свой огород швыряете, Кира Анатольевна, а это нерационально… — Ты действительно хочешь обсудить это сейчас? — улыбнулась Кира, принимая шутку и ласково жмурясь от того, как мягкие мужские пальцы освобождали ее ступни из плена. Но Киврин вдруг стал серьезен. — Я хочу обсудить, но не это, — он погладил её щиколотку, — я хочу обсудить твою записку. Прошло уже больше двух недель, а Киврин всё еще не мог избавиться от холода в груди при воспоминаниях о том, что застал, вернувшись в НУИНУ в новогоднюю ночь. Он не говорил слово «самоубийство», запинаясь на нейтральном «записка», но Кира все понимала.  Как понимала и то, что они не могут вечно избегать разговора о произошедшем. Но понимание — не равно готовность. — Это глупости, милый, глупый порыв растревожившейся женщины, не держи это в голове, — пробормотала она, попытавшись отстраниться, но Киврин крепко, почти до боли сжал ладонями её продрогшие щиколотки. — Нет, Кира, это не гоупости и не порыв, — ледяным, чеканным тоном отозвался Киврин, — ты написала записку из рациональности. С номерами телефонов и набором инструкций. Ты всё продумала. Это значит, что ты давно думаешь о том, чтобы… — он запнулся, сдерживая болезненный выдох, — …чтобы оставить меня. Кира почувствовала, как в груди что-то надломилось. О том, что Киврин — потрясающий, милый, терпящий безропотно все её выходки Киврин! — воспримет этот её шаг на свой счет, она и подумать не могла. — Я не хочу тебя оставлять, — прошептала она испуганно, рванувшись вперед и обняв мужа за плечи, — я никогда не хотела бы тебя оставлять… Но я не знаю, что тебе сказать. Как объяснить это. Да, наверное, это и правда не был порыв… Но если я скажу, что это было, ты будешь смеяться… — Смеяться над попыткой суицида?! — не выдержал наконец Киврин, отодвигая Киру от себя и тряхнув ее за плечи. Он наконец-то произнёс это вслух, и именно это — открытость к неизбежному разговору без эвфемизмов — будто придала Кире сил. — Все над этим смеются. Как над слабостью, — выдохнула она, опуская взгляд. То, что Киврин после яростного крика вдруг мягко поднимет за подбородок её лицо, стало для нее неожиданностью.  — Кто эти «все»? — спросил он всё так же строго, но в голосе его проблеснул оттенок горечи. Кира поежилась. — Все мои… близкие, кто хоть раз слышал от меня хотя бы намек на подобное. Киврин болезненно вздохнул. — То есть попыток было… несколько? — Две, — тихо пробормотала Кира, — пятнадцать лет назад и вчера. Но я… искала помощи. У тех, кого считала себе родными. Я каждый раз в разговоре невольно намекала о том, что не хочу больше жить, и каждый раз от меня отшучивались… Знаешь, что было в моей первой записке, Ваня? — Её голос сорвался на задушенный крик, — «Самоубийство — это крик о помощи, который не услышали»!.. Но я быстро поняла, что это глупо. Так истязать себя переживаниями — глупо. Недостойно сильного человека. И с тех пор никто не догадывается о том, что меня беспокоит. Не догадывался — до тебя… Это постыдно — вот так тянуться к людям со своей слабостью… Прости, что тебе приходится тратить силы на то, чтобы теперь это слушать… Вот видишь? Со мной всё в порядке! Киврин готов был к тому, что за таким страшным, выворачивавшим наизнанку душу признанием последуют слезы, и ждал их, но Кира вдруг взглянула на него с улыбкой — холодной и ядовитой. Глаза её были будто остаток яблока, из которого выжали весь сок и оставили высыхать на солнце. Безжизненные и обреченные. — Кира, — очень осторожно произнес Иван Степанович, испугавшись этого ледяного веселья больше чем любых, даже самых горьких слез, — мне очень жаль, что вокруг тебя были такие нечуткие люди. Но ведь я здесь, с тобой. А ты не великий воин, чтобы быть самой сильной. И винить себя за слабость… Боже, Кира, так нельзя! — С чего бы?! — огрызнулась она, отпрянув и, не удержав равновесия, соскользнула с пуфа на пол, — я и есть великий воин! Я себя такой сделала! И ты, кажется, говорил, что любишь меня такой, так что я не понимаю сейчас твоих претензий! Ситуация была катастрофической — задетая гордость Киры и её чувство внутреннего комфорта были нарушены, и грядущий скандал грозил быть вне всяческой логики .  Киврин глубоко вздохнув, собирая в кулак все свое самообладание. — Я люблю тебя абсолютно любой и я не выдвигаю тебе никаких претензий, тем более, что мы расписались пару часов назад, и я официально подтвердил, что всю тебя со всеми твоими мыслями и страхами готов оберегать до конца своих дней, — сказал он очень медленно и четко, будто говорил с напуганным зверьком, — но, милая моя, то, что ты сильная и несгибаемая, не обязывает тебя стыдиться каждой слабости. Твоя голова и мысли в ней — это орган, и этот орган требует лечения. Ты же не винишь себя, если, например, у тебя нога болит?! — Именно так я и делаю! — фыркнула Кира, — если у меня болит нога, значит, мне стоило аккуратнее ходить. Никто не виноват в том, что у меня что-то болит! — Да, но это не значит, что ты сама в этом виновата, — терпеливо произнёс Киврин, изловчившись и взяв ведьму за начинавшие дрожать ладони. Кира все еще криво улыбалась ему, но улыбка эта была неловкая, непрочная, вот-вот готовая треснуть под напором накатывающих рыданий. — Что ты хочешь от меня?! — прошептала с шипением Кира, — Я не могу перестать быть сильной! Предательская слезинка скатилась по её щеке, и Киврин осторожно поймал её губами, вырвав из груди Киры судорожный всхлип. — Я не прошу тебя перестать быть сильной, — шепнул он, оставляя на влажной щеке осторожный поцелуй, — я лишь прошу тебя доверить мне свою слабость. Кира закусила губу. — Я не знаю, как это сделать… Я очень бы хотела этого, но мне… страшно. Страшно потерять контроль, понимаешь?! — Понимаю, — кивнул Киврин, — но ты боишься не потери контроля, а каких-то уродов из своего прошлого, которые растоптали твое доверие. Я другой, Кира. Я так не сделаю.  — Я знаю, — Кира зажмурилась, снова возвращаясь в его объятия, — но страх от этого меньше не становится… Киврин на секунду задумался. — Может, будет легче, если ты и впрямь потеряешь контроль ненадолго? В прямом смысле этого слова. Кира в его руках напряглась. — Что ты имеешь в виду? Иван Степанович мягко сжал ее в объятиях, дунув в ушко. — Давай дойдем до спальни, и я объясню тебе наглядно? Надоело сидеть в прихожей. Дурацкое начало для первой брачной ночи, не находишь? — Дурак, — усмехнулась Кира, но, почувствовав, как её отрывают от земли, покрепче вцепилась за плечи своего заместителя. И еще крепче она сжала на них свои пальцы, когда он, усадив её на кровать, объяснил, что собирался с ней сделать. — Ты свяжешь меня?! — испуганно воскликнула Кира, — Но я же… Я же ничего не смогу сделать!… — В этом и суть, — улыбнулся Иван Степанович, — это фактическая передача контроля. Осязаемое доверие. А я клянусь, что не нарушу его. И не сделаю ничего, что бы ты не одобрила. Пожалуйста, Кира, давай попробуем. Если ты вдруг почувствуешь, что это слишком, ты скажешь мне, и я тут же остановлюсь. Кира посмотрела на него исподлобья. — Обещаешь? Киврин смотрел ей прямо в глаза — так, будто давал нерушимую клятву. — Обещаю. Любимый временщиком красный галстук, удлиненный с помощью заклинания, на запястьях ощущался странной, но не отталкивающей прохладой. На локтях и на шее, куда приходился узел, он был гладкой, не слишком стесняющей оковой, но Кира, попытавшись дернуться и поняв, что от спинки кровати ей не деться ни на сантиметр, ощутила, как к горлу подступила паника. — Ваня, ты уверен? — жалобно спросила она. Киврин расстегнул верхнюю пуговичку на своей рубашке. — Абсолютно уверен. Тебе нечего бояться. Ты в безопасности. На последних словах он наклонился и так нежно, так осторожно коснулся её губ своими, что у Киры не осталось никаких сомнений: Если что-то пойдёт не так, он остановится в любую секунду. Она все еще была одета. Медленно, не отрывая губ от её лица, Киврин расстегнул пуговицы сначала на её лифе, затем на спине, на рукавах и вдруг резким движением разорвал тонкую ткань подмышками — швы разошлись, отделяя две белых линии рукавов от общей массы ткани. — Варвар какой, — нервно усмехнулась Кира, — хорошо что это можно восстановить заклина… Она не договорила: Киврин, плотоядно усмехнувшись, потащил платье вниз. Ткань жалобно затрещала, засборила, и Кира ощутила себя совершенно нелепой, будто иллюстрация из восточной сказки: обездвиженная, с абсолютно обнаженной грудью, но при пышных  рукавах, щекотавших уши от задранных к кроватной решетке рук. Киврин на этом не остановился: рвано выдохнув, оценивая взглядом открывшийся ему вид, он рванул платье ниже, стягивая его вместе с бельем, и Кира неловко сжала ноги, ощущая чужие осторожные пальцы на кромке её чулков. — Мне их снять? — спросил он мягко, хрипло, и от этого тона внутри у Киры будто узел из нервов завязался.  Он мог сделать с ней всё, что угодно, пока она была так беззащитна. Но всё равно зачем-то — невозможный! — спрашивал во всем её разрешение. Это было странное чувство — будто она могла, не боясь, подчиниться чему угодно, и при этом держать все под контролем одним только словом. И осознание того, кто на самом деле в чьем плену находится, вдруг вырвало из её груди просьбу раньше, чем она успела бы подумать о ней и испугаться самой себя. — Ударь меня. Киврин вздрогнул. — Кира, ты о чем? — испуганно спросил он, наклоняясь ниже и уже потянувшись к путам на её руках, чтобы снять их, прекратить эту слишком далеко зашедшую игру, но Кира уперлась ему в грудь все еще одетой в чулок ступней. — Мне больно, — зажмурившись, прошептала Кира, — не здесь, а… внутри. Я хочу кричать, но я не могу. Я даже плакать не могу… Ты же хотел узнать, что за беда у меня с… как ты называешь?… «запиской». Я рациональна в своём последнем слове, потому что не могу вытащить из себя глубоко сидящую занозу. И она болит, Ваня. Пожалуйста… Ударь меня, укуси, сделай мне больно. Чтобы она вышла. Чтобы я, испугавшись, не могла вырваться… Мне нужно дойти до конца. Киврин пристально взглянул в её глаза, пытаясь найти хоть тень страха, но в них — отчаянно-блестящих в свете красноватого абажура, — не было ничего, кроме холодной решимости. — Как только ты скажешь «хватит», я остановлюсь, — принимая наконец решение, выдохнул он, припадая поцелуем к высохшим от волнения губам, и вдруг резко перевернул её на живот, заставив галстук на запястьях перекрутиться и затрещать. Короткий щелчок пальцев — и комнату заполнила удушающая тишина. Даже соседского телевизора больше слышно не было. «Заклятие звуконепроницаемости» — догадалась Кира и вздрогнула, потому что на её стыдливо оголенную ягодицу приземлилась с размаху теплая мужская ладонь. Это был не удар — так, чуть более крепкое, чем обычно, поглаживание. — Сильнее, — пробурчала в подушку Кира, — не жалей меня! — Я не могу тебя не жалеть, — шепнул Киврин, прижавшись к ней и целуя покрывшийся мгновенно мурашками загривок, — но если ты просишь… Он прошелся цепочкой нежных поцелуев от шеи до середины спины, мягко прикусил кожу в ямочке под лопаткой и тут же хлестко шлепнул в секунду покрасневшую ягодицу снова. Ощутимее — но все равно не так, как нужно. — Укуси меня! — заныла Кира, и просить Киврина дважды не пришлось. Он понял, что ей было нужно: Навалившись сверху, все еще одетый, он  по-хозяйски сжал ее грудь, с усилием провел пальцами по бокам, оставляя красные борозды, и вдруг так сильно вгрызся в шею своей жены, что та застонала, дернувшись в своей удавке. — До следа! — приказал она, захлебнувшись всхлипом, и от тут же выполнил её просьбу: Кира чувствовала, как под зубами остается на нежной коже внушительная вмятина. Она чувствовала себя совершенно беспомощной, распластанной, доступной, и от этого странного контраста собственной уязвимости и абсолютной силы своего голоса она четко ощутила накатившее на нее возбуждение. И оно же в секунду взлетело необъяснимо до дрожи в ладонях, до капельки влаги, стыдливо поползшей по бедру, когда ведьма услышала за спиной звук снимаемого дрожащими пальцами ремня. — Ты готова? — шепнул Киврин, кусая и тут же зализывая следы своей несдержанности, заставляя Киру под собой метаться от контраста ощущений. — Пожалуйста… — прошептала Кира, зажмурившись, и когда на её бедра с пошлым звоном опустился ударом пласт выделанной кожи, наконец, позволила себе взвизгнуть в голос. Было больно — кожа под ударом горела огнём — но эта боль как будто заставила ту самую занозу, сидевшую глубоко в сердце, сдвинуться со своего места. — Не останавливайся! — зашипела она, и Киврин, не дождавшись конца фразы, ударил снова, властно схватив её за шею. — Не сдерживался, кричи! — приказал он, вдруг очень нежно целуя её в щеку. Она не видела его лица, но чувствовала, как трогательно дрожали его ресницы. Удары сыпались градом — сначала щадящие, размеренные, а затем терзающие настолько, что удержать в груди крик было уже невозможно. Было тяжело себя отпустить — позволить себе отвечать на боль естественной реакцией. Кира так долго учила себя стискивать зубы под тяготой судьбы, крепиться, натягивать улыбку, когда хотелось волком выть, что теперь, при банальной, упрощенной физической боли она не могла никак заставить себя выплеснуть все, что в ней копилось, наружу. — Не молчи! — приказал Киврин, чувствуя, как тело под его руками дрожало от боли, но никак не могло «взорваться» хоть единым настоящим криком, — Обзови меня! Покрой бранью!  Зареви! Но не молчи, Кира, пожалуйста, не молчи! Он по-свойски схватил пальцами ее лицо, грубо развернув к себе и, игнорируя возмущение в глазах жены, укусил её в губы. Из груди её вырвалось шипение — но снова не крик. — В голос! — крикнул уже сам, не сдерживаясь, на нее Киврин, вновь берясь за ремень, — Я хочу слышать твой голос! И наконец сломалось что-то в так прочно выстраиваемой Кирой обороне. Истошный вопль, глубоко забитый под сердце, вдруг, подстегиваемый болью и совершенно неоправданным возбуждением, вдруг девятым валом прокатился по всему телу, сотрясая его, и вышел наружу, едва не разорвав горло — так громко, так отчаянно Кира закричала, встречая новую порцию ударов. Адский вопль сотрясал в конвульсиях ее диафрагму, грозясь порвать жизненно важные органы, но остановить его уже было нельзя. Кира, как раненый зверь, металась в своих путах, крича так пронзительно и горько, что, не наложи Киврин заклятия, соседи наверняка вызвали бы милицию. Рыдания, подступившие следом, мешали звуку выходить чисто, и Кира захлебывалась, закашливаясь, но так и не прекращала свой наконец-то рожденный крик. Ей наконец-то было больно — не приглушенно, не рационально, необъяснимо, а четко, заполняюще сознание, физически. Это была боль раны, которая, вскрывшись, должна была отныне затянуться навсегда. Кира все еще протяжно стонала, когда поняла,что удары прекратились: Она снова лежала, развязанная, освобожденная, повернутая на бок и объятая со спины чужим теплым и все еще одетым телом.  На руках у нее все еще были обрывки рукавов, на ногах — сползшие чулки, ткань натирала и саднила, но все это неудобство было абсолютно бессмысленно перед лицом полного, физически ощущаемого внутреннего освобождения.  Теплые руки, обнимавшие ее, трепетные губы, покрывавшие поцелуями её шею сзади, горячее дыхание на подрагивавших плечах — это всё наконец-то ощущалось в полную силу.  У мерзкой старой занозы больше не было над ней власти. Она наконец-то была свободна. — Я не перегнул палку? — настороженно спросил Киврин, не смея развернуть её к себе, но Кира сделала это сама: повернулась, вытирая об простынь покрывшие лицо дорожки слез, и ткнулась неловко в губы совершенно сбитому с толку, неловкому от собственной только что пронзившей его ярости Ивану Степановичу. — Нет, — улыбнулась она, прижавшись к нему так тесно, что ощущала кожей его дыхание, — ты то, что мне было так нужно… Киврин, растроганный, не сразу ощутил на себе ее руку. Тонкие пальцы медленно, не снимая одежды, расстегнули пуговицу, потянули вниз язычок молнии, и чародей тут же с паникой осознал, что все это время — пока смотрел на беспомощную жену, пока безжалостно хлестал её по ягодицам — был позорнейшим образом возбужден. — Мне нужно теперь быть к тебе еще ближе, — доверчиво сказала Кира, зажмурившись, и вдруг направила его в себя, закинув ногу ему на талию. Была в этом действии странная, не поддающаяся объяснению эротика — вот так доверчиво соединиться, едва оправившись от череды ударов, лежать в тишине, пережив всплеск болезненного крика. Кира, застонав в губы мужа, медленно пошевелилась, призывая его ответить на её движение, и Киврин осторожно, чтобы не вызывать лишней боли прикосновением к исполосованной коже, притянул её ближе, качнув бедрами, вырывая удовлетворенный тихий вздох. Она цеплялась за его рубашку, за воротник, за влажные от проступившего пота заломы ткани на груди и так часто дышала, не убирая с губ улыбки, что Киврину показалось, еще секунды — и она вплавится в него, как песчинка в валун на палящем солнце.  На секунду он, отдавшись подступающему удовольствию, прикрыл глаза, а когда пришел в себя, то ощутил на шее саднящий, кровоточащий укус. — Твоя змеиная природа, — усмехнулся он, поморщившись от мгновенно опустившегося на ранку поцелуя. Им повезло, что Кира в человеческом обличии никогда не была ядовита. Она, разморенная, потерявшаяся в ощущения, все еще не отпускала его, лишь мелко подрагивая от сползавших по исполосованным бедрам белесых капель. Киврин хотел было встать, чтобы укрыть их обоих одеялом, но Кира крепко сжала его ногами, не позволяя отстраниться. И он не ушел. Если ей нужно было ощущать его так близко, как это было возможно, холод был тому не помехой. Как, впрочем, и внезапно прорвавшийся сквозь стены шум закончившейся новостной программы — заклинание непроницаемости не могло держаться вечно.