О сибирских морозах, о змеях, о любви

Отвыкнуть от змеиной формы оказалось сложнее, чем привыкнуть к ней: все мелочи, связанные с пребыванием в змеиной шкуре, как то долгие ванны в горячей воде, уютное посапывание в свернутом виде на тёплой мужской груди, гибкость, быстрота, скорость реакции и непередаваемая чувственность, которой не добиться было в человеческом обличие — всё это, оказывается, составляло особую сторону совместной жизни двух чародеев, и существовать теперь, лишенными этого, было тяжело и в каком-то смысле горько. Но, как оказалось, своих сожалений стоило бояться — они могли преумножиться. Потому что когда на пороге директорской квартиры вдруг возникли люди с удостоверениями такого ведомства, от упоминания которого у всех колдунов волосы дыбом вставали, думать о ванне и о чувствительности уже не было возможности. — Шемаханская Кира Анатольевна? — загробным басом пробубнил высокий мужчина в сером плаще, — Вам придется проехать с нами. — На каком основании? — тут же зашипела Кира, нервно поправляя волосы. Она только вышла из душа и собиралась в кровать. Волосы её, еще влажные, висели по бокам от лба неуложенными, трогательно вьющимися прядями. — Вам предъявлено обвинение в незаконном использовании магии перевертыша в образ существа, угрожающего жизни человека. Киврин, стоявший в проходе, от злости сжал стакан так сильно, что тот треснул. Сдали-таки. Свои же — кто-то из сотрудников, кто видел, как Кира змеей обратилась! — сдали! Всё было, как в тумане: грозные голоса, ультиматумы, жесткое описание милицейских процедур. Иван Степанович рассчитывал, усталый, что ляжет с женой в постель, прижмет ее к себе и будет пересказывать все сплетни прошедшего дня в её пахнущую травяным зельем макушку, а теперь, как заведенный, помогал ей складывать в дипломат вещи первой необходимости для камеры предварительного заключения. — Ваня, не бойся, — сказала она ему, и он готов был взвыть, ведь даже теперь, перед лицом абсолютно неясной опасности, она снова думала не о себе. — Надень шапку, — только и смог сказать Киврин, с трудом уговаривая себя отпустить руку жены, на которую уже собирались — как на преступницу какую-то! — нацепить наручники, — у тебя голова мокрая, простынешь… — Всё будет хорошо, — удивительно нежно улыбнулась Кира, но у Киврина от взгляда её сжалось сердце. Змеиные зрачки были узкими, почти невидимыми за зеленой радужкой. Он знал, что это значит. И он даже не мог предположить, насколько ей было страшно. — Я приеду, как только смогу! — крикнул он в лестничный проход, — Ничего не бойся!  — Не езжай за мной! Ты не жена декабриста! Не смей бросать институт! — рявкнула в ответ Кира, и группа из Комитета сгорбилась вокруг нее, будто слегка повышенный голос ведьмы мог чем-то быть опасным, — Я справлюсь! «С чем ты справишься, глупая? С тараканами в СИЗО?» — мысленно простонал Киврин, рухнув на стул в прихожей. Это было страшно, нелепо и так неожиданно, что он так и не мог пока до конца осознать всего произошедшего. Они с Кирой, запутавшись в собственной родовой магии, совершенно забыли о том, что «перевертыш», коим в глазах общества была Кира в облике змеи, имел угрозу человеческой жизни. Если такого рода оборотни не становились на учет, им могло грозить уголовное преследование. Что было теперь делать, если Кира, хоть и не имея больше подобных способностей, была-таки замечена в облике гадюки, Киврин не представлял. Сердце билось где-то в висках, подстегивая панику и убивая всяческую способность рационально мыслить. «Прекрати!» — ударил он сам себя мысленно по затылку, — «Ты так никому не поможешь! Давай, думай! Не беги, не кричи, не зови на помощь — думай!» И спустя пару минут самоуговоров, казавшихся вечностью, Киврин наконец сообразил, какой от него требовался алгоритм действий. Телефонная трубка была как раз под рукой. — Дина, здравствуй, прости, что так поздно, — хрипло выпалил он, наматывая провод на побелевшие пальцы, — мне наконец-то действительно нужна твоя помощь… *** Кира с трудом сдерживала рвотные порывы. Сам факт того, что ее, директора крупного НИИ, мага первой величины, дочь сотрудника Государственного совета вот так просто взяли под белы рученьки и препроводили в камеру предворительного заключения, как какую-то спекулянтку с улицы, был кошмарен. Так еще и камера эта — провонявшая, заплесневевшая, с уродливыми подтёками дешевой краски по углам — внушала такое отчаяние, что, казалось, лихорадка сама накатывала удушливыми волнами. «Завтра меня отстранят от должности» — добивала себя мыслями Кира, — «Послезавтра лишат научных степеней, после-послезавтра упекут в Бутырку, а там и до Ивана доберутся…» И она наверняка бы довела себя до рыданий — горло и так сжимало нещадно — но вдруг дверь в камеру зашумела, и внутрь, принося с собой в этот затхлый смрад казимата капельку свежего воздуха вперемешку с духами, вошла совершенно не подходящая этому месту фигура. Женщина, севшая на единственный в камере стул — сама-то Кира на кровати скрючилась — посмотрела на заключенную сквозь изящные темно-малахитовые очки и поправила очень хорошо сидящий на её стройной фигуре костюм. «Импортный, ГДРовский» — подумала Кира и сморщилась. Сама-то она была в дурацком домашнем платье. — Здравствуйте, Кира Анатольевна, — деловито улыбнулась женщина, — не беспокойтесь, я здесь, чтобы помочь вам. Меня зовут Надежда Александровна Киврина. Я занимаюсь адвокатурой по вопросам чародейских превышений. Можете обращаться ко мне просто Дина.  В ушах зазвенело, будто по голове ударило обухом. Игнорируя всяческие приличия, Кира протянула нелепое «а-а-а?!» и уставилась на женщину, как баран на новые ворота. Отчество у нее было Александровна.  Значит, не сестра. Значит…  — Предвосхищая все ваши вопросы, — женщина приподняла очки, будто шляпу для приветствия, — да, мне о вашей ситуации сообщил лично Иван. И слава богу, что он до меня дозвонился, иначе вам выдали бы государственного защитника, и тогда плакало бы ваше дело! В самом деле, Кира Анатольевна, как вы умудрились не сообщить о способностях перевертыша органам?! — Нет больше никаких способностей, — прохрипела Кира, поворачиваясь наконец к «гостье» всем корпусом, — исчезли под влиянием непреодолимых обстоятельств. Надежда Александровна, которая почему-то попросила называть её Дина, с сомнением покосилась на свои очки: оправа на них, малахитово-черная, загадочно заискрилась. — Вы ошибаетесь, ваши способности на месте, — улыбнулась она уголками губ, — они просто почему-то заблокированы… — А если они заблокированы, то какого черта я тут сижу?! — зашипела Кира. Самосознание и уверенность постепенно возвращались к ней. Дина с сомнением поглядела на показавшиеся над губой ядовитые клыки. — Вы из Полозовичей? — Я правнучка бабы Яги, — гордо отозвалась Кира, тряхнув растрепанными волосами, — полозовой крови во мне на грамм… — Да, но это явно очень весомый грамм, раз вы, не будучи перевертышем с рождения, смогли стать им в зрелом возрасте, да еще и так успешно, — Дина открыла свой блокнот и что-то записала, — что ж, я иного от Ивана и не ждала… Он всегда выбирает… исключительное.  Лицо Киры посерело. — А позвольте спросить, почему вы вообще что-то ожидаете от моего мужа?! Адвокат на удивление спокойно рассмеялась в ответ на этот выпад. — Кира… Могу я звать вас просто Кира, без отчества?… Я прекрасно понимаю ваше негодование, но вам совершенно не о чем беспокоиться! Мы расстались очень давно, почти двадцать лет назад.  — То-то я смотрю вы среди ночи звонок от него приняли! — зашипела Шемаханская. — Конечно, приняла, мы ведь расстались, а не поссорились, — Дина сдержанно усмехнулась, — давайте так: если я сначала расскажу вам про то, почему вам не стоит на меня шипеть, вы потом ответите на пару вопросов? Это всё-таки в ваших интересах — я пытаюсь помочь вам не дойти до суда! Кира поджала губы, рассматривая эту невероятно привлекательную в своей скромности и сдержанности даму, которая не захотела расставаться с той фамилией, которую Кира никак не хотела себе взять, и, взвесив все за и против, коротко кивнула. — Ну давайте, удивите меня. — Вы не удивитесь, — Дина снова улыбнулась, — мы с Иваном поженились на первом курсе университета. Знаете, как это называют? «Молочный брак». Нам нравилось проводить время вместе, нравилось спорить, но спустя четыре года мы поняли, что мы больше подходим под категорию лучших друзей, чем пары на всю жизнь. Да и цели у нас карьерные, как оказалось, разные. Иван хотел заниматься наукой, а я хотела идти дальше по административной карьерной лестнице. Ну вот мы и… пошли в разные стороны. Так что ваша ревность совершенно необоснованна. Я всего лишь друг, и я рада, что в его жизни появились вы. Он любит вас, я же вижу. Чуть не плакал, когда звонил мне… поэтому давайте перестанем трепать Ивану нервы и вытащим вас отсюда. Что скажете, Кира? Эта простая фраза, брошенная Диной совершенно спокойно, как приглашение у чаю, вдруг подействовала на Киру отрезвляюще. И ведь правда: какого черта она позволяет себе так раскисать? Почему сидит тут, как царевна оскорбленная, когда самой пострадавшей стороной во всём этом бедламе оказался именно её муж? Он, бедный, мечется в четырех стенах и не знает, что делает. Заключение в предварительной камере, конечно, мало несет в себе приятного, но бездействие, помноженное на волнение, было куда более страшной пыткой. — У меня последний к вам вопрос, — решила закрыть Кира тему, — почему вы оставили его фамилию? Дина забавно наморщила лоб. — Никогда об этом не думала…. Наверное, не ощущала её никогда чужеродной. Моя девичья фамилия — Каранина. От Кивриной недалеко ушла. Она ничего больше не сказала, меняя тему, но Кира в её застенчивой улыбке вдруг прочитала ответ на свой вопрос: Этой строгой даме под фамилией бывшего мужа было… спокойно. Что-то родное и теплое, чем окутывал Киврин каждого, кто оказывался в поле его влияния, очевидно, не ослабевало со временем и было сформировано еще в очень ранней юности, если Дина, выглядящая совершенно самодостаточной, морально-крепкой, всё еще хранила кусочек этого влияния как талисман. Всяческая ревность от этого осознания испарилась из сердца Киры, как будто её и не было.  Воспоминания, плескавшиеся в глазах её адвоката, не были болезненной тягой к прошлому. Это были крупицы благодарности, позволяющей идти вперед. Они поговорили недолго: Дина задала несколько уточняющих вопросов, записала что-то в свой блокнот, кивнула, улыбнувшись, вышла, а через час в камеру к Шемаханской пришел конвой, сообщивший о снятии всех подозрений. Киврин ждал их обеих на улице — мечущийся, как мангуст по клетке, с пальто в руках, нервно сжимающий какие-то бумажки. Едва заметив вышедших из здания женщин, он ринулся вперед и так крепко, без предупреждения обнял свою жену, что Кира едва не задохнулась. — Не поломай ей ребра, Иванушка, — усмехнулась Дина, тактично отводя взгляд, — будет обидно потерять клиентку, едва вытащив её из-под лап правосудия… — Как тебе удалось? — зашептал Киврин, так и не выпустив Киру из удушающей хватки. Она жалобно пискнула, но вырваться так и не сумела. — Дело белыми нитками шито, — Дина развела руками, — всё основано на слухах. Конечно, то, что слухи эти касаются присутствия детей при обращении в опасное существо, немного усложнило процесс, но ведь помимо слухов никаких свидетельств нет, а, значит, и дела быть не может. К тому же, у Киры временно запечатаны способности. Базовый датчик, который опознает магию перевертышей в чародеях, ничего не показал, а продвинутых у следствия нет.  Она взглянула с небывалым теплом на то, как её бывший муж, наконец, перестав дрожать, гладит по спине высокую — такую же высокую, как сама Дина — ведьму, как ласково, судорожно целует её в плечо, так тесно прижатое у нему в объятии, и невольно отступила назад. У нее уже была крупица этого тепла. Лишнего ей было брать не за чем. — Ну, если что, звоните, — махнула она прощальным жестом, — будете в Москве, заходите в гости, буду рада. И Киврин хотел было открыть рот, чтобы протянуть что-то вежливое, но Кира опередила его. — Придем, обязательно придем. Непременно. И сжала на прощание сухую, наманикюренную ладонь. Уже в квартире, так и не отлепившись друг от друга, они впервые заговорили снова: — Дина сказала, что твои способности «временно запечатаны». Что она имела в виду? — спросил Киврин, сбрасывая с себя пальто одним лишь движением плеч. Ничто не могло заставить его выпустить Киру из объятий. Не теперь, когда она казалась такой уязвимой. — Я не знаю, — честно призналась Кира, уткнувшись носом в шею мужа, — может быть, это как психосоматические боли… Если отпустить что-то внутри, дар вернется. Но я не знаю. Я ничего не знаю… Давай, пожалуйста, поговорим об этом позже? Сейчас я хочу в душ…  — Конечно, — засуетился Киврин, вставая и помогая встать Кире. На пути к ванной она вдруг обернулась. — Знаешь, у меня последний вопрос… почему Дина? Киврин вопросительно поднял брови. — Ну, она ведь Надежда… почему не Надя? — продолжила Кира. — Так еще с первого курса повелось, — пожал плечами Киврин, — говорила, что бабушка звала её Надин, на французский манер, потому что Надя — это по-деревенски… А как сократить Надин? Только Дина! Кира вдруг прыснула.  — Ты всегда был таким? — Каким? — не понял Киврин. — Всегда выбирал… не таких, как все? Киврин мягко усмехнулся. — Я не выбирал. Я видел и знал, чего хочу. И не сразу верил, что «не такие как все» тоже хотят меня. Кира, задержавшись у двери в душ, вновь обняла Киврина за плечи, припадая к его губам затяжным, мягким поцелуем. И Иван Степанович, растворившийся в этой нежности, не сразу понял, что ощутил — то ли мурашки, пробежавшие по всему телу, то ли электрический импульс, опаливший сомкнувшиеся в поцелуе губы. А потому даже не проснулся, утомленный все этой кутерьмой, когда ночью на его груди свернулась, сама не осознавая своего превращения, огромная чёрная змея.