О сибирских морозах, о змеях, о любви

То, что Кира обращается в змею не непроизвольно, а из-за ряда определенных воздействий, стало понятно лишь спустя несколько недель, и то — не сразу.  Просто однажды Киврин, проснувшись среди ночи от тревожного сна, провел для успокоения ладонью по обнаженной спине своей жены, торчавшей из-под одеяла, и едва не вскрикнул, когда вместо нежной кожи под пальцами вдруг отчетливо проступила чешуя. — Кира! — тут же потряс он тяжелое змеиное тело, — Кира, просыпайся скорее! Потревоженная рептилия зашипела, открыла один глаз и вдруг нервно вскинулась над кроватью, как человек после кошмара. — Ваня, что это?! — прошипела испуганно гадюка, — я змея?! Но… как?! — Я не знаю, — честно признался Киврин, пытаясь поймать мечущуюся змею в успокаивающие объятия, — погоди, а ты можешь обратиться обратно?! Змея уставилась на него расширенными от паники глазами. — С-с-сейчас попробую… Киврин осторожно, чтобы не напугать,  обнял змею, поглаживая гладкие чешуйки, заставляя спрятать рогатую голову в изгибе своей шеи, и вдруг, почувствовав под пальцами вибрацию, понял, что снова обнимает человека. — Что это было? — жалобно спросила Кира, вырываясь из его рук и тут же снова прячась в них, как в убежище. — Твои силы возвращаются, — неуверенно пробормотал Киврин, — но, если честно, как-то странно… — Понять бы, что стало причиной, — хмуро откликнулась Кира, кутаясь в одеяло. Ее спросонья начинал пробивать озноб. Киврин с секунду наблюдал, как под тонкой кожей заходили в дрожи мышцы, как насупился чуть вздернутый нос, и вдруг его осенило: — Я тебя коснулся! Кира изогнула бровь. — Ты касаешься меня каждый день, и что-то раньше я змеей не становилась! — Возможно, нужна особая комбинация движений, — затараторил Киврин, в котором успел проснуться научный интерес, — может, угол нажима, наклон руки, амплитуда… Он уже потянулся было к Кириной спине, но та устало стукнула его по ладони. — Давай отложим все эксперименты до утра, Ваня? Спать хочется! И она даже представить не могла, как Киврин, взбудораженный неожиданной удачей, будет ждать этого утра, практически не сомкнув глаз. Он разработал целую систему: попробовать коснуться Киры осознанно, когда она видит и знает об этом, и наоборот, когда она не ожидает прикосновения, при свете дня, при ламповом свете, в холоде, в тепле, во влаге и в сухости. Он учел все, кроме одного — того, что спустя час объяснений стратегии его исследования Кира зевнет, махнув на него рукой. — Мы потратим на это кучу сил, времени и нервов. Не лучше ли все оставить как есть? Они сидели в её рабочем кабинете, а потому от того, как резко Киврин уронил свои бумаги, эхо разлетелось до потолка. — Ты что, сдашься?! — Нет, — Кира осторожно коснулась его руки своей, — но моя сомнительная способность не стоит таких усилий. — Ничего себе сомнительная! — воскликнул Киврин, — Это наследство великого Полоза!  — Такое чувство, — Кира со щурила глаза, — что ты переживаешь о моем змеином нутре больше, чем я. Зачем оно тебе нужно?! Киврин на это лишь тяжело вздохнул. — Потому что, думала ли ты об этом или нет, но это «змеиное нутро» всегда было частью тебя. Я любой тебя люблю, в любом из твоих проявлений… Но сейчас без возможности этого выбора ты будто больной в гипсе. Лишена движения и сама себя вынуждена ограничивать! Я хочу снять этот гипс наконец! Кира грустно улыбнулась. — Чтобы снять гипс, нужно сперва вылечить перелом под ним. И Киврин, привыкший решать любые поставленные перед ним научные задачи, принял эту как вызов. К тому моменту, как Кира вернулась домой — день был адский, полный нудной и раздражающей бумажной работы, ссор с Сатанеевым, звонков из министерства и бессмысленной коммуникации с младшими сотрудниками, которым и по лбу-то за безалаберность дать нельзя, — Киврин был уже дома. — Как ты умудрился вернуться раньше меня? — спросила Кира вместо приветствия, когда с порога почувствовала на талии теплые руки. — Пожертвовал обедом, — промурлыкал Киврин, зарываясь носом в изящную женскую шею, — да и потом, ты сама говорила, что я самый продуктивный твой сотрудник… Цепочка поцелуев прошлась от плеча к линии челюсти, и Киврин готов был уже, дунув в изящное ухо, начать опускать их ниже, под воротник делового платья, но вдруг Кира его остановила. — Что на тебя нашло? — почти строго спросила она, — Дай хотя бы раздеться… Она дернулась, но чародей крепко удержал её на месте.  — Ты в последний месяц сама не своя, — серьезно сказал он, сжимая крепче руки на её талии, — арест этот нелепый, куча проблем в НУИНУ… Ты переживаешь о том, что твои способности исчезли, но с таким уровнем стресса ты никогда не сможешь взяться за них и вернуть все в свое русло!  Глаза Киры засияли нехорошим, злым блеском. — По-моему, это ты о них переживаешь! — рыкнула она, пытаясь вырваться, но безуспешно, — Ты постоянно напоминаешь мне о них! Может, я и не хочу, чтобы они возвращались?!  — Если ты об этом не говоришь, не значит, что тебя это не беспокоит, — терпеливо произнёс Киврин, — я уже достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понять, когда ты действительно чего-то не хочешь, и когда ты бежишь от проблемы вместо того, чтобы решить её… Я вижу, что значит для тебя твоя змеиная сущность.  Я знаю, как тяжело жить, когда часть тебя почему-то вошла в спячку. Кира перестала наконец дергаться и посмотрела на него с прищуром — еще недобро, но уже с любопытством. — Хорошо, что ты предлагаешь? И вновь почувствовала на своей шее трепетный, мягкий поцелуй. — Расслабиться для начала, — улыбнулся ей в шею Киврин, — пойдем в душ? Ты после тяжелого дня… Смоем с тебя всю эту пыль и Сатанеевские слюни. Ведь он небось снова облизал твои руки по десять раз? Кира попробовала для вида посопротивляться — ультимативность речи Киврина раздражала её исшатавшиеся нервы — но её муж слишком хорошо её знал, поэтому после того, как он ласково, с поцелуями на каждую щиколотку, снял с нее туфли, отстегнул зажимы для чулок, снял пиджак (осторожно, чтобы не дай бог лацканы не замять), расстегнул пуговицы на её блузе, Кира сопротивляться уже не могла, да и не хотела. Ее мысли полностью заполнило предвкушение грядущих банных процедур под ароматным паром и под любящими объятиями.  — Ты опять? — вдруг снова шикнула она, уже голая, стоя перед ванной и чувствуя, как уже такой же полностью раздетый Киврин мягко поглаживал её по спине, — Ищешь место, через которое я в змею обращаюсь?! Она хотела обернуться, но чужие крепкие руки удержали её на месте. — Прекрати об этом думать, Кира, — Киврин поцеловал её загривок, ощущая, как мог губами тут же проступили мурашки, — я касаюсь тебя не зачем-то, а почему-то. Потому что я хочу тебя касаться. Потому что люблю тебя. Потому что мне это нравится и, самое главное, потому что я знаю, что это нравится тебе. И, не давая Кире вставить и слова, он мягко подтолкнул её вперед, заставляя переступить бортик ванны и опереться грудью о выложенную кафелем и уже нагревшуюся от бежавшей сверху воды стену. — Чем предпочитаете благоухать сегодня, Кира Анатольевна? — усмехнулся Киврин грудным голосом, а сам уже, откупорив бутылочку с травяным зельем, мягко провел намыленной рукой по рыжим волосам, пропуская пряди сквозь пальцы, бережно, но с усилием сжимая, чтобы вырвать наконец из плотно сомкнутых женских губ нетерпеливый стон. — Выбери за меня, — устало произнесла Кира, прикрыв глаза, но в голосе этом всё-таки звучали хитрые интонации, — что тебе нравится? — Мне нравится, когда ты ничем не пахнешь, — Киврин взбил пену и теперь массировал её затылок, — кроме как собой. По ночам. Когда я только что был с тобой… — Вот пошляк, — фыркнула Кира и чихнула, потому что вода, полившаяся сверху из лейки душа, неожиданно попала на кончик носа.  Вода медленно стекала по её волосам, спине, ногам, присоединяясь в своих ласкающих прикосновениях к теплым ладоням, втиравшим в её наконец расслабившиеся плечи ароматное цветочное масло. Кира, полностью подчинившись ласковым рукам, совершенно расслабилась, позволяя чужим пальцам проходиться невесомыми поглаживаниями по её острым лопаткам, по выступающим косточкам хребта, по чувствительным ягодицам, и потому вскрикнула от неожиданности в голос, когда Киврин, неизвестно откуда черпавший свою силу, вдруг развернул её и приподнял, заставив обхватить себя ногами за талию. — Ты с ума сошел, — произнесла Кира и захлебнулась собственным возмущением под тут же обрушившимися на её шею властными поцелуями, — мы сейчас упадаем… — Даже если и упадем, — пробормотал Киврин, вжимаясь в нее сильнее, — зато вместе. Мы всегда вместе. Не забывай об этом. Она почувствовала его в себе сразу и сама, непроизвольно, дернулась, опускаясь до самого конца. Так странно было происходящее — полностью утратить контроль даже над собственной безопасностью, но все равно льнуть, тянуться ближе, врываться собственным языком в чужой рот, воруя поцелуи, заставляя каждую клеточку чужого тела существовать ради нее и её удовольствия. Она захватила одним только своим присутствием в плен этого ласкового, поддающегося ей чародея, и его уверенность, его абсолютная и бескомпромиссная готовность исполнить любой её каприз подкашивали её колени. Чем больше Киврин раскрывался перед ней, чем больше прихотей её исполнял, не требуя ничего взамен, тем покладистее становилась она сама, тем нежнее относилась к нему и тем больше — о, как её пугала и будоражило одновременно это осознание! — хотела быть от него зависима.  — Я люблю тебя, — вдруг прошептала Кира в поцелуй, выдохнув судорожно от очередного размашистого толчка, — Ваня, я так сильно люблю тебя… Что-то замерцало в воздухе, заставляя воду затрещать, и Киврин с трудом удержался на месте: тело, в котором он находился, которое крепко прижимал к себе, стремительно меняло форму. Но что-то подсказывало ему, что именно теперь — в миг самой острой уязвимости — отпускать это тело было нельзя.  А потому он застонал громко, не сдерживаюсь, когда ощутил, как сжало его внутри себя прохладное, распластанное по стене змеиное естество.  Часть колец легла ему на плечи, хвост нервно дрожал под ногами, но он будто их не видел — сверкающая от мелких капель, как драгоценное изваяние, огромная чёрная змея глядела на него с поволокой, тяжело дышала и так доверчиво шипела ему в шею, что у Киврина защипало в глазах. — И я тебя люблю… — проговорил он, с нежностью глядя в сияющие глаза и не переставая двигаться.  Змея в его руках спустя мгновение задрожала, зашипела, мышцы её сжались, и Киврин протяжно воскликнул от того, какая яркая вспышка удовольствия пронзила его, ощущаемая одновременно и в обласканной рептилии в его руках.  Когда он очнулся, обнаружив себя сидящим на полу ванны и продрогший даже под горячей водой, Кира снова была человеком — тяжело дышавшим, раскрасневшимся и глядевшим на него таким нежным, влюбленные взглядом, какой он не помнил у нее даже в самые трогательные моменты их совместной жизни. — Ты впервые сказала, что любишь меня, — прошептал Киврин, без сил опуская голову ей на плечо и зажмурившись в удовольствии, когда в его вымокшие волосы вплелись чужие дрожащие пальцы. — Если я об этом не говорю, не значит, что этого нет, — так же тихо проговорила Кира, про вторая его недавние слова и целуя его в висок. — Но для древнего колдовства, кажется, вербальность всё-таки имеет значение, — усмехнулся Киврин, — выходит, мы снова разорвали какой-то круг? — Выходит, что так, — Кира закрыла глаза, — но, я надеюсь, больше нам не придется друг в друге усомниться. А, значит, и круги разрывать. — Нам отдохнуть надо, — Киврин потерся носом об её плечо, — вся эта канитель меня порядком утомила… Когда мы с тобой были в отпуске? В прошлой жизни! Кира разгладила кончиком пальца складку у него меж бровей. — Между прочим, я как раз хотела тебе предложить… — она хитро дернула уголком губ, — не совсем, конечно, отпуск, но… Мне написала Алёна Санина. Помнишь такую? Ну конечно помнишь!… Так вот они с мужем в Крыму наткнулись на какую-то загадочную аномалию. Министерство, кажется, уже в курсе, так что на наш институт естественно пришел документ с просьбой прибыть в составе научной экспедиции. Отправление через две недели. Киврин приподнялся и взглянул на жену с усмешкой. — То есть солнце, море, горячий песок… И все это под видом научной экспедиции, за которую нам, может, еще и премию какую-нибудь выпишут? Кира вторила его хитрому прищуру. — Вы, как всегда, идеально следите за ходом моих мыслей, Иван Степанович. Вода, все еще лившаяся сверху, заставляла соединившиеся в поцелуе губы саднить, а плечи, стянутые объятиями, подергиваться дрожью, но чародеям, принявшим для себя решение, уже не было до этого никакого дела.