Первобытный инстинкт

             Воздух в тренировочном зале был густым от пота, пыли и рвущихся через силу вдохов. Муичиро двигался среди молодых истребителей, как призрак — его деревянный клинок описывал безупречные, смертоносные дуги, парируя и атакуя с механической точностью. Каждое движение было выверено, каждая стойка — безупречна. Он был эталоном. Даже ребята старше него, а это абсолютно все, с восхищением и уважением смотрели на него. Они пытались, старались угнаться за ним, но всё было тщетно. И только милый Танджиро радовал его.              Этот омега был словно луч того солнца, что уничтожает демонов. Яркий, нежный, тёплый, но в тоже время смертоносный. Токито до сих пор не понимает, почему парня не сделали Столпом. Он как никто достоин стоять рядом с ними. Муичиро видел как Танджиро улыбался, но в тоже время был чем-то озадачен. Он помнил их разговор после деревни кузнецов. После смерти Рэнгоку прошло не так много времени и Танджиро всё еще не мог прийти в себя.              - Это не твоя вина, Танджиро. - Попытался успокоить разбитое омежье сердце Муичиро. Он ещё никогда до этого никого не успокаивал и понятия не имел, что делать. - Ты ничего не смог бы сделать. Кёджуро сражался и погиб достойно. Он знал, чем грозит охота на демонов. И был готов к этому. Мы все готовы.              Муичиро смотрел в заплаканное лицо омеги, что потерял только что нашедшего альфу. Танджиро всхлипнул, закусил губу и, наклонившись вперёд, обнял другую омегу. Муичиро замер, думая, что от него достаточно сидеть рядом и ничего не делать. Но руки сами собой легли на спину Танджиро, привлекая ближе.              - Почему он? - Его голос дрожал. - Когда всё закончилось. Мы должны были уйти вместе. Этого не должно было произойти. - Танджиро зарылся мокрым от слёз лицом в форму на плече. От этого его голос стал приглушённым, но Муичиро слышал каждое слово, каждый всхлип. - И этот демон был так силён. Но почему-то не давал мне вступить в бой.              Муичиро нахмурился. Он мягко отстранил Танджиро от себя и внимательно посмотрел на заплаканное лицо, взглядом требуя пояснений.              - Этот демон, - продолжил Танджиро, - словно уводил Кёджуро от меня. Он всегда старался драться так, чтобы стоять спиной к нам, хотя это опасно для него, даже если мы ничего не могли сделать. - Камадо посмотрел на свои руки. - Каждый раз, когда я брал в руки меч и двигался в их направлении, меня словно сбивало с пути. Этот демон, Аказа, он... - Парень нахмурился, что-то вспоминая. - Он словно ставил свои атаки так, чтобы волна задевала и нас, но не ударив, а просто притормозив, немного отбросив. Мне так и не удалось приблизиться к ним.              - Он что-нибудь говорил? - Муичиро вновь привлёк к себе Танджиро. Странно, но он никогда за собой не наблюдал такой тактильности. Со всеми он вёл себя отстранённо, старался много не говорить, а про касания и речи не шло. Его до сих пор в дрожь бросало, когда он вспоминал Первую высшую луну, его погоню за ним.              - Я...я слышал. - Танджиро неловко замялся. - Он говорил, чтобы я не смел приближаться. И ещё он...он говорил, что не собирается из-за меня прощаться с жизнью. И...тот демон, Четвёртая высшая луна. Он не пытался меня убить. Один из них, который с копаем был, постоянно останавливал других, если они готовились убить меня. Они словно играли...       Голос Танджиро был задумчивым. Его всё ещё трясло от рыданий, но его мысли также были заняты другим.              Муичиро вздохнул. Его рука гладила Танджиро по красным волосам.              Не только у него проблемы.              Именно поэтому он уделял всё своё свободное время Танджиро. Тот не доставлял каких-либо хлопот. Он мило щебетал, восхищался садом, помогал ему всем, чем только мог. У него уже скоро течка и Муичиро предложил провести её в Поместье Бабочки. Здесь есть крыло, до которого альфы не доберутся, так что он будет в безопасности.              - Только если вы присмотрите за мной, Токито-сан.              Но Муичиро думал, что он не только присмотрит за Танджиро, но и присоединится к нему. Его омега полностью очнулась. После деревни кузнецов, после той деревянной птицы, она вышла из тени. Теперь она была постоянным фоном — тёплым, тревожным пульсом под грудной костью. Когда его пальцы в кармане нащупывали шершавое дерево фигурки, по его спине пробегала волна стыдливого, щемящего тепла. Она мурлыкала там, в глубине:              «Он спас. Он помнит. Он сильный. Наш альфа».              Ей не нужны были логика или мораль. Ей нужна была безопасность, сила рядом и обещание, что больше не будет больно. Он шипел на неё мысленно, яростно и беспомощно.              «Прекрати. Он — демон. Он убийца. Из-за них погиб Рэнгоку, страдают люди. Мы должны его уничтожить».              Он вгрызался в тренировки, пытаясь заглушить внутренний голос физическим изнеможением. Но это была битва с тенью. Муичиро мог сломать клинок о камень, но не мог сломать эту часть себя.              Он чувствовал её кожей, чуял в воздухе — приближение. Давление не извне, а изнутри. Его тело менялось. Чувства заострялись до болезненности. Омега ловил на себе взгляды других альф и видел в них не восхищение, а настороженную оценку. Они чуяли перемену. Он становился маяком.              Именно поэтому он пришёл к Шинобу.              Её кабинет пах лавандой и лекарствами. Шинобу, всегда улыбающаяся, смотрела на него без улыбки. Её фиолетовые глаза сканировали его с клинической точностью, и в них мелькало что-то похожее на ужас.              — Заткнуть? Усыпить? — её голос был острым, как лезвие скальпеля. — Токито-кун, твоя омега не спит. Она проснулась. Она сформировалась. Остался последний шаг — течка. Её можно было подавить на ранних этапах, гормонами, травами… Но сейчас… — Она провела рукой по воздуху, будто ощупывая его ауру. — Твой запах… Через неделю-две, если альфа не спровоцирует её раньше, она созреет полностью. Сейчас она в самой уязвимой фазе — будет сопротивляться любой угрозе извне, но внутри… внутри она уже ищет. Моя мазь теперь — детская забава против того, кто пробудил её. Ты сам будешь отвергать её — твоё тело, твоя омега сочтут её преградой для… — она запнулась, подбирая слово, — …для комфортного прохождения первой течки с тем, кого она уже выбрала.              Муичиро вышел, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он был ходячей бомбой с часовым механизмом. Его спасительная клиническая ярость растворялась, уступая место леденящему осознанию биологической предопределённости.                            ****                     Взрыв был ослепляющим всполохом — не огня, а сконцентрированной, чистой ярости и отчаяния, вырвавшейся из самого сердца. Свет бил в глаза, резкий и пронзительный, как крик. А потом наступила тишина. Глухая, оглушающая, выдавленная из мира.              Или нет. Не тишина.              Вой.              Он услышал его не ушами. Он почувствовал его где-то в грудной клетке, в самой глубине, где пряталась та часть, что помнила брата, — леденящий, разрывающий душу вой потери. Убуяшики. Ояката-сама. Не просто командир. Отец всех истребителей. Единственный неподвижный, незыблемый маяк в его мире, лишённом памяти, а потом наполненном кошмаром. Тот, чей голос был тише шелеста листьев, но чьё слово значило больше громового раската. Тот, кто смотрел на него сквозь проклятую слепоту и видел не только Столпа, но и сломленного мальчика, нуждающегося в опоре. Тот, кто заботился, направлял, вводил его обратно в мир людей, когда тот сам уже готов был раствориться в тумане апатии.              И его семья. Аманэ с её безмятежными, твёрдыми руками, перевязывавшими его раны. Девочки, чей серебристый, сдержанный смех был символом хрупкой, защищённой жизни среди всеобщего ужаса. Они были семьёй. Не его кровной, но единственной, что у него оставалась.              Муичиро не думал. Он рванул. Ноги, казалось, оторвались от земли. Он летел сквозь лес, сметая ветви, его сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть и добежать туда быстрее.              «Нет-нет-нет-нет-НЕТ!» — стучало в висках.              Он не мог потерять их. Не мог снова остаться в пустоте, в одиночестве, где нет никого, кто смотрел бы на него с такой… верой.              Он влетел на площадку, ещё дымящуюся, и замер. Там, где секунду назад стоял дом, глава, его опора, была лишь воронка. И фиолетовое, пульсирующее, неестественное сияние, угасающее в недрах земли. Они не просто погибли. Их стерли. Украли. Словно никогда и не было. Не осталось даже тела, чтобы оплакать.              Отчаяние, острое и солёное, подступило к горлу. Он опоздал. Снова. Как тогда с братом. Он всегда был слишком медленным, слишком слабым, чтобы успеть защитить тех, кого любил. Руки его бессильно сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крови. В глазах стояла сухая, жгучая пленка — слёз не было, было только ледяное, всепоглощающее НИЧТО.              И тут его взгляд, острый как бритва даже в агонии, уловил движение. В центре опустошения стоял ОН. Мудзан. Источник всего зла. Его холодное, прекрасное лицо было бесстрастно. Оно не выражало триумфа — лишь скуку. Как будто он раздавил не целую семью, а надоевших насекомых.              Ярость. Она пришла не волной, а как щелчок. Чистая, белая, кристальная ярость. Она вытеснила отчаяние, заполнила пустоту. Шанс. Они все были здесь. Все Столпы. И их цель — здесь. Муичиро почувствовал, как рядом с ним материализуется холодная, незыблемая аура Гию Томиока, как сжимает кулак Санэми, как приготовился к атаке Игуро, слышал щелчок в ножнах Шинобу, как ярость просыпается в Канроджи через ее крик, звон цепей Химеджимы. Они были единым целым — клинком, занесённым над головой гадины.              Муичиро прыгнул ввысь, его пальцы обхватили рукоять клинка в мёртвой хватке. Взгляд его, острый и ясный, был прикован к Мудзану. Он видел каждую деталь. Видел, как красные глаза Повелителя Демонов, скользнув по ним, по всем собравшимся истребителям, с их решимостью, остановились. Зацепились. И медленно, почти лениво, переползли в сторону.              На Танджиро.              Не на Столпа, а на рядового истребителя с шрамом на лбу, который также отчаянно рвался в бой, сжимая в руках клинок, лицо его было искажено немой, животной ненавистью.              И на губах Мудзана, этих тонких, изящных губах, что-то дрогнуло. Не улыбка. Не усмешка. Оскал. Краткий, мгновенный, полный какого-то личного, жуткого интереса. Искра, промелькнувшая в глазах абсолютного зла, адресованная не грозным Столпам, а одному-единственному пахнущему солнцем мальчишке.              Муичиро успел подумать, что это странно. Что-то не так. Почему он…              И в этот миг твердь исчезла.              Пол, земля, опора под ногами — всё превратилось в жидкую, невесомую пустоту. Он не упал. Он провалился. Мир вокруг — товарищи, ухмылка Мудзана, воронка горя — взмыл вверх и растворился в наступающем фиолетовом мраке. Осталось только стремительное, бесшумное падение в глотку бесконечного кошмара.                     ****              Это не было падением вниз. Это было падение сквозь. Сквозь слои реальности, вывернутой наизнанку. Стены вокруг него были не из камня, а из сросшихся внутренностей, из окаменевших стонов, из костяных спиралей, уходящих в бесконечность. Воздух гудел низкочастотным гудением, от которого зубы сводило. Он пролетал мимо ниш, где копошились демоны — неясные силуэты с слишком многими суставами, с глазами, светящимися голодным, тупым светом. Их смех был похож на скрежет разбитого стекла. Их шёпот лип к коже:              "Истребитель... свежий… пахнет страхом… и чем-то ещё…"              Их руки, костлявые и длинные, тянулись из темноты, цепляясь за края пропасти, через которую он летел.              Паника омеги была слепой и всепоглощающей. Она не думала о битве, о миссии. Она сжималась в комок, крича внутри:               «Мерзкие альфы! Недостойные, слабые, вонючие. Где тот, сильный, вкусный? Он должен защитить, должен прийти».              Этот внутренний вопль был громче грохота падения.                            ****                     Он приземлился с кошачьей мягкостью, гася инерцию перекатом. Пол под ногами был тёплым и слегка пульсирующим, как живой полог. Бежать. Найти своих.              Он чувствовал рядом Химеджиму. Тот бежал рядом и, не смотря на внушительное телосложение, ловко маневрировал в этом нереалистичном месте. Он чем-то напоминал Кокушибо. Тот был таким же гигантом, но ловким и быстрым.              Крепость была лабиринтом безумия. Они бежали по коридорам, которые изгибались под невозможными углами, где потолок вдруг становился стеной. Демоны здесь были другими — не охотниками, а падальщиками, паразитами, выросшими на теле этого монструозного сооружения. Желтоватые, студенистые слизни с щупальцами, покрытыми сосунками. Скелетообразные твари, ползавшие по стенам, с ключами вместо голов. Их запах был отвратителен — прогорклое сало, плесень, грязь. Ничего общего с чистым, леденящим ужасом Кокушибо. Это была гниль.              Муичиро рубил их на ходу, его дыхание было ровным, мысли — холодными точками на карте:              «Поворот налево — запах крови, человеческой. Направо — сквозняк, возможно, зал. Держаться центра, искать сгустки энергии».              Его клинок пел, рассекая студень и кость, но каждая смерть демона была лишь каплей в море этого ада. Его омега затихла, придавленная общим ужасом места, но её тревожный зуд никуда не делся.              Он перепрыгивал через очередное препятствие, готовясь к новому манёвру, когда услышал биву. Звук был лёгкий и быстрый. Но сразу же перед ним оказалась дверь. Он не успел отклониться. Последнее, что он услышал - крик Химеджимы:              - Муичиро!              ****                     Дверь захлопнулась с конечным, металлическим стуком, похожим на звук падающей гильотины. Тишина, наступившая следом, была не просто отсутствием звука. Она была веществом — густой, вязкой, давящей на барабанные перепонки.              Муичиро замер, мгновенно оценивая пространство. Зал. Огромный, несоразмерный, чьи границы терялись в непроглядном мраке. Потолок уходил вверх, в чёрную бездну, будто у этого помещения не было крыши, а был лишь бесконечный колодец, упирающийся в самое нутро крепости. Под ногами — гладкий, отполированный до лёгкого матового блеска камень, прохладный и твёрдый.              "Хорошая площадка" - пронеслось в голове автоматом, ни выступов, ни ям, ничто не помешает движению. Идеальное место для смертельного танца.              Колонны. Они поднимались из этого гладкого пола, как кристаллы чёрного льда, выращенные в хаосе. Расположены были не рядами, не по кругу, а в каком-то безумном, нарочито хаотичном порядке. Одни стояли близко, образуя тесные проходы-ловушки, другие одиноко торчали в двадцати шагах, будто маяки в кромешной тьме. Их грани, острые и неровные, поглощали свет, которого и так почти не было, лишь кое-где отливая тусклым, болезненным сиянием, словно они были пронизаны гнилым фосфором.              Стены… Он не видел стен. Там, где по логике должны были быть стены, зияла абсолютная чернота. Не тень, не недостаток освещения, а нечто большее — плотная, осязаемая пустота, которая, казалось, могла в любой момент хлынуть в зал и поглотить его вместе с колоннами. От этой тьмы веяло таким же древним, безличным злом, как и от всей крепости, но здесь оно было сконцентрировано, словно эту комнату специально оставили пустой для чего-то важного.              "Зачем?" — метнулась мысль, холодная и аналитичная, сквозь нарастающее напряжение. Мудзан? Нет. Слишком… интимно. Слишком похоже на арену. Он разбросал нас по крепости, чтобы разделить, ослабить, перемолоть поодиночке. Но это… Его взгляд скользнул по безумному порядку колонн. Это не хаос. Это ловушка. Чья-то личная ловушка. Кто-то ждал именно здесь. Кто-то, кому этот бардак в расположении — преимущество.              И тогда он понял. Понял, кого он здесь встретит. Потому что логика Мудзана была логикой расчётливого паука, плетущего паутину. А эта комната, эта сцена — пахла чем-то иным. Личным. Одержимым.              Он не успел до конца оформить мысль. Его нос, уже обострённый до предела предтечной чувствительностью, уловил.              Запах.              Он ворвался в сознание, не как аромат, а как удар. Физический, сокрушающий. Он ударил в основание черепа, прошёлся ледяными иглами по позвоночнику, сжал лёгкие в тиски. Лунный свет, воплощённый в аромате — холодный, металлический, неумолимый. Сталь, закалённая в веках ненависти и тоски. Древний камень склепов и застывшая пыль забытых кровных клятв. И под этим — тёмная, сладковатая, животная нота первобытной силы, не скрываемая больше. Силы, которая не просто убивает. Силы, которая присваивает.              Это был не запах охотника, приготовившегося к битве. Это был запах альфы, дошедшего до края своего терпения и нашедшего, наконец, свою добычу в идеальной, изолированной клетке.              Муичиро не увидел его ещё. Но он уже знал. Сердце, будто ледяная глыба, упало куда-то в бездонную яму в желудке. Это была не случайность. Это было свидание.              И в глубине, в том самом тёплом, предательском уголке, его омега, загнанная и напуганная общим ужасом крепости, на миг встрепенулась, уловив знакомый, доминирующий сигнал. Её реакция была мгновенной и неконтролируемой: не страх, а глухое, щемящее облегчение. В этом аду чужих, вонючих альф и демонов — появился СВОЙ. Тот, чья мощь была обещанием защиты, даже если сама эта защита была ужаснее любой иной угрозы.              Муичиро стиснул зубы, заставляя эту волну слабости отступить. Его пальцы судорожно сжали рукоять клинка. Он поднял взгляд, сканируя пространство между колоннами. И там, в центре этого каменного безумия, из тени, что была чернее прочих, медленно, словно материализуясь из самой тьмы, выступила знакомая, исполинская фигура.              Кокушибо. Он был здесь. Он ждал.                     ****              Шесть глаз пылали в полумраке зала, как угли, раздуваемые сквозняком из самой преисподней. Но тело Кокушибо, вопреки буре внутри, было собрано в тугую, сжатую пружину, закованную в тиски собственной воли.              Он чувствовал. Запах Муичиро висел в воздухе невидимой, драгоценной дымкой. Чистый, как родниковая вода на рассвете, невинный, как первый снег, но уже с той самой, едва уловимой, сладковатой нотой близкой зрелости — как горький миндаль под тонкой кожурой персика. Этот запах сводил с ума, ударял в подкорку, в тот древний отдел мозга, где жили только инстинкты обладания и продолжения рода.              Под его шрамовитой, мертвенно-бледной кожей бушевал зверь. Тот самый, что спал четыреста лет и теперь рвался наружу с силой накопленного голода: схватить, прижать к этому холодному полу, вонзиться в эту хрупкость, наполнить её собой, своей сутью, пометить навеки, чтобы ни один другой взгляд не смел упасть на его собственность. Цепь воли, которую он ковал неделями — из сдержанности, из странной попытки быть достойным, — трещала, и звенья её звенели, готовые разлететься.              И вот он. Его омега.              Маленький. Такой бесконечно маленький на фоне этих громадных, чудовищных колонн и его собственной, гигантской тени. Хрупкий стебелёк, который мог переломиться в его руках одним неверным движением. Кокушибо помнил себя человеком — Мичикацу Цугикуни. Одним из самых красивых, статных альф своего времени. Омеги и беты вздыхали, альфы завидовали чистым линиям его лица, гордому стану. А теперь… ЭТО. Шесть глаз, бледная, исцарапанная веками кожа, тело, больше похожее на орудие убийства, чем на сосуд для жизни. Он не сожалел о силе, о бессмертии. Но в этот миг его пронзила острая, жгучая досада. Такое пугает. Такое отталкивает. Разве может его омега, это нежное, прекрасное создание, увидеть в этом монстре… альфу? Защитника? Партнёра?              Но от него невозможно было оторвать взгляд. Каждая их встреча открывала в нём что-то новое. Сперва — дикий, загнанный зверёк, пахнущий только страхом. Потом — яростный воин, отчаянно отбивающийся клинком. А сейчас… сейчас в его позе читалась не только боевая готовность, но и глубокая, трагическая усталость души. И от этого он казался ещё прекраснее. Тонкая шея, изящный изгиб которой Кокушибо представлял под своими губами. Узкие, почти девичьи плечи, на которых, казалось, лежала тяжесть всего мира. Стройные, но сильные ноги с красивыми бёдрами, которые виднелись даже через широкие штаны, готовые в любую секунду оттолкнуться для прыжка или… для бегства.              И его руки. Боже, его руки. Тонкие запястья, которые Кокушибо мог бы охватить двумя пальцами, сейчас судорожно сжимали рукоять клинка. Костяшки пальцев побелели от напряжения. Кокушибо видел всё. Каждую мелкую ссадину, каждый царапинку, оставленную веткой или когтем слабого демона в коридорах крепости. Видел потёртость на суставе указательного пальца — от бесконечных тренировок. Видел тонкую сетку вен под прозрачной кожей на внутренней стороне запястья. Эти крошечные следы, невидимые человеческому глазу, вызывали в нём не ярость, а нечто иное — глухую, щемящую ярость-жалость. Кто посмел? Кто посмел оставить на его совершенной коже даже намёк на повреждение? Он хотел вылизать каждую царапину, загладить её шершавым языком, оставив вместо неё лишь холодное сияние своей заботы.              Восторг захлёстывал его, странный и всепоглощающий. Он не просто любовался. Он впитывал. Каждая встреча с Муичиро была как открытие новой грани драгоценного камня. Вот он — испуганный и яростный. Вот — уставший и гордый. Вот — растерянный, с фигуркой птицы в руке. И теперь — собранный, обречённый, прекрасный в своей последней, отчаянной готовности к битве. На него хотелось смотреть вечно. Не отрываясь. Чтоб и он смотрел в ответ. Не со страхом. А с… с чем-то иным. С признанием. С тем же немым восхищением, с которым Кокушибо взирал на него сейчас из тени.              И чтобы этот взгляд, эти глаза цвета утреннего тумана, были направлены на него всегда. Чтобы больше никогда не бежали, не искали спасения у других. Чтобы знали: самое безопасное место во всей вселенной — здесь, в его тени, в пределах досягаемости его рук, пусть даже эти руки были руками монстра.              Он начал выпускать феромоны. Не шквалом, как раньше, — тем удушающим, животным валом, что сбивал с ног и туманил разум. Нет. Он выпускал их точечно. Тонкой, виртуозной, почти неощутимой для обычного человеческого обоняния струйкой. Как опытный парфюмер, смешивающий яды и нектары. Как охотник, подманивающий редкую птицу не резким движением, а едва слышным свистом.              Игла за иглой, он впрыскивал в прохладный воздух зала свою сущность. Свой холод. Свою мощь. Свою потребность.              «Почувствуй. Не испугайся. Пойми, что это — естественно. Это — для тебя. Приди сам. Сделай шаг. Дай мне повод не рвать эту последнюю цепь».              Зверь внутри него ревел от нетерпения, яростно и глупо.              «Дурак! Выпусти всё! Сейчас! Ошеломи его, свали, возьми, пока он слаб и не готов! Загони его разум в угол инстинкта, и он станет твоим, не сопротивляясь!»              И Кокушибо знал, что зверь прав. Это было бы быстрее. Эффективнее. Тактика насильника, демона, но тактика верная. Муичиро захлебнулся бы в этом приливе, его тело, его пробудившаяся омега сдались бы мгновенно, не спрашивая разрешения у его гордого, упрямого разума.              Но именно этого он и не хотел.              Это была не просто битва за тело. Это была борьба за будущее. За те долгие, бесконечные века, которые он хотел провести с ним. Он не желал, чтобы их первая связь, первый акт обладания навсегда остался в памяти Муичиро изнасилованием. Воспоминанием о боли, ужасе, о потере себя. О том, как на него набросился монстр и сломал.              Нет. Он хотел… ритуала. Чтобы Муичиро осознавал. Чтобы он чувствовал, как жар поднимается изнутри, как тело предательски готовится, как его собственный запах, чистый и невинный, под воздействием его, Кокушибо, феромонов, начинает меняться, раскрываться, густеть, становясь слаще, манящее, зовущее. Чтобы омега внутри него не вжалась в панический ступор, а признала этот сигнал. Чтобы даже сквозь страх и ненависть, в самых глубинах, родилось понимание: это — для неё. Это — её альфа. Это — её судьба.              Он хотел, чтобы в момент, когда он, наконец, коснётся его, в глазах Муичиро было не только отражение кошмара, но и отблеск принятия. Пусть вымученного, пусть вырванного силой обстоятельств, но — принятия его, Кокушибо, как неизбежности. Как той самой силы, что всегда будет рядом.              Поэтому он сжимал свою дикую, первобытную сущность в кулак и выпускал её каплями. Медленно. Мучительно медленно для себя. Каждая секунда этой сдержанности была пыткой, сравнимой с воздействием солнечного света. Но он терпел. Он строил атмосферу. Он готовил сцену не для быстрой победы, а для вечного союза. Даже если для начала этот союз придётся сковать из боли, страха и этой тонкой, неумолимой биологической правды, которую он теперь впрыскивал в воздух между ними.              Это было пыткой. Каждая клетка его демонического тела кричала, что он дурак. Что нужно просто взять. Потом, когда омега будет стонать под ним, его чрево наполняясь его семенем, он будет тысячу раз просить прощения. Но сейчас… сейчас он помнил слова матери, давно умершего ненавистного отца, кодекс самурая, который он когда-то чтил. Альфа не только берёт. Альфа заслуживает. Он видел, как Муичиро коснулся той игрушки. Это был знак.              Но зверь в голове рисовал картины, от которых кровь стыла и кипела одновременно: как он повалит этого маленького, стройного омегу на холодный пол, как порвёт жалкую ткань формы, обнажив бледную, дрожащую кожу. Как будет вылизывать каждый сгиб, каждый мускул, собирая языком солоноватый пот страха, который вскоре превратится в сладкую смазку. Как войдёт в него, чувствуя, как узкое, девственное тепло обжимает его, принимает. Как будет слушать его звонкие стоны, чувствовать, как внутренности омеги пульсируют вокруг него, выжимая из него семя, которое даст начало их детям. Много детей. Сильных, красивых, их детей.              Но зверь в его голове, загнанный в клетку воли, не дремал. Он мстил. Он рисовал картины — яркие, пошлые, дышащие животным жаром, от которых кровь в жилах Кокушибо стыла от предвкушения и тут же закипала от нетерпения.              Картины насилия, которое было бы так легко учинить.              Альфа-зверь слюняво, детально разжёвывал каждую сцену, подбрасывая её сознанию Кокушибо, как палач демонстрирует орудия пыток:              Вот он, рывок вперёд — не для атаки, а для захвата. Ладонь на хрупкой грудной клетке, толчок — и омега падает на спину с тихим, перепуганным выдохом. Но нет, не на голый камень. Кокушибо-человек, тот, что помнил условности, на миг берёт верх: он резким движением срывает с себя верхнее кимоно и бросает его на пол, под спину Муичиро. Пусть ложится на него. Пусть пропитывается его запахом — пылью век, холодной луной и его личной, неоспоримой мощью. Пусть даже в ужасе помнит, чья «постель» его согревает.              А потом — раздевание. Не аккуратное, а ритуально-грубое. Когти не рвут, а рассекают ткань формы, этот оскорбительный символ его нынешней жизни. Полоска за полоской, обнажая бледную, мурашками покрывающуюся кожу. И на каждый открывшийся участок — немедленное, влажное клеймо. Язык, шершавый как у большой кошки, вылизывает солоноватый пот страха с ключиц. Зубы, острые и аккуратные (пока что), прихватывают нежную кожу внутренней стороны предплечья, оставляя красные, неразрывные полумесяцы — первые метки. Пот, страх, а скоро… скоро под ними проступит другой, сладкий запах, и альфа в воображении уже чувствует его вкус на языке.              Он видит, как переворачивает омегу на живот, прижимает грудью к пропитанному собой кимоно. Видит, как тот стонет, не в силах вырваться, как по его спине бегут судороги смешанного ужаса и пробуждающегося, проклятого ответа. Видит, как ставит его на четвереньки, раздвигает дрожащие бёдра и… вылизывает. Долго, тщательно, смакуя каждый глоток чистейшей, девственной смазки, что начнёт сочиться, как только он этого захочет. А потом — вход. Медленный, мучительный, сокрушающий. Он уже чувствует это воображаемое, невероятно узкое, обжигающее тепло, сжимающее его ноющий, тяжелеющий член. Слышит хриплый, сдавленный крик, который обрывается, превращаясь в прерывистый, захлёбывающийся стон. Чувствует, как внутренности омеги, сначала сопротивляясь, а затем подчиняясь древнему ритму, начинают пульсировать вокруг него, выжимая из него семя. Густое, живое, несущее в себе его силу, его сущность. Семя, которое даст начало их детям. Не один. Много. Целый выводок сильных, красивых демонов, в чьих жилах будет течь кровь Первой Луны и чистота туманного омеги. Его наследники. Его вечность, воплощённая в плоти.              Слюна, густая и обильная, наполнила рот Кокушибо. Он с трудом сглотнул, чувствуя, как она чуть не вытекает из угла рта. Он должен был сдерживаться. Не выглядеть животным. Хотя он и был им сейчас, как никогда.              Его взгляд, пылающий и пристальный, выискивал на Муичиро признаки того, что его тонкая игра с феромонами работает. Щёки омеги, обычно бледные, отливали слабым, стыдливым румянцем. Его ноздри, едва заметно, но расширились. Он принюхивался. Неосознанно. Его тело, его омежья сущность уже начинала сканировать воздух, вылавливая те самые, впрыснутые каплями сигналы. Это было крошечное, но оглушительное подтверждение — связь работала. Омега чувствовала его.              И от этого осознания зверь внутри взревел с новой силой, а цепь воли Кокушибо зазвенела, грозя лопнуть. Картины насилия становились ярче, навязчивее. Он почти физически ощущал под ладонями теплоту кожи, слышал прерывистое дыхание.              "Нет. — заставил себя думать Кокушибо, сжимая челюсти до хруста. — Сначала слова. Он должен понять. Должен принять хоть тень выбора. Иначе… иначе это будет лишь ещё одним моим поражением. Поражением как альфы".              Он гнал прочь сладострастные видения, но они возвращались, как приливы, каждый раз чуть сильнее. Борьба была титанической: с одной стороны — четыреста лет дисциплины, холодной логики и это новое, хрупкое желание быть большим, чем просто хищник.              С другой — пробуждённый, первобытный инстинкт, который кричал, что все эти слова — ерунда, что правда заключена в акте, в обладании, в метке.              И он стоял, этот древний демон, раздираемый внутренней войной, шестью глазами впиваясь в свою добычу и свою надежду, понимая, что его знаменитое хладнокровие тает с каждой секундой, как лёд под лучом запретного солнца. Сейчас. Он должен заговорить сейчас, пока ещё может формировать слова, а не только рычание.                     ****              — Ты… готов? — голос Кокушибо вырвался, прорвав плотину сдержанности. Он прозвучал непривычно хрипло, сдавленно, словно сквозь стиснутые зубы. Не вопрос. Скорее, последняя проверка милосердия, которое он пытался в себе отыскать.              Муичиро молчал. Дыхание его было ровным, но слишком уж ровным, выверенным до каждого вдоха. Клинок в руке — единственная реальность в этом кошмаре, якорь, удерживающий его от того, чтобы сдаться на милость нарастающей внутри теплоты.              Кокушибо почувствовал ответ в этом молчании. В лёгком треморе пальцев, сжимавших рукоять. В упрямом, непокорном блеске глаз. Отказ. Горькая волна разочарования и — тут же — вспышка ярости залила его изнутри. Добровольный переход был бы чище. Без шока. Без лишней боли, которую он потом будет зализывать. Зверь внутри хищно заурчал, довольный.              — Глупо, — прошипел Кокушибо, и его голос приобрёл металлический, убеждающий оттенок. — Ты станешь сильнее. Бессмертным. Никто и ничто не посмеет тебя тронуть. Я сделаю тебя непобедимым.              — Единственный, кто представляет для меня угрозу, — прозвучал тихий, но чёткий голос Муичиро, — это ты.              Слова ударили с неожиданной силой. Кокушибо знал это. Знает. Разумом. Но услышать это вслух — будто клинок по голой совести. Альфа внутри взревел от негодования.              "Какой угрозы?! Я — его спасение! Его щит! Я хочу дать ему всё! Силу, вечность, себя!"              Боль от этой «несправедливости» была острой и детской.              — Угрозу? — Кокушибо сделал шаг вперёд, и тень его накрыла Муичиро. — Я предлагаю тебе союз. Вечность. После… после того, что должно случиться, мы будем вместе. Разве не этого хочет та часть тебя, что уже дрожит? Разве не этого жаждет твоя омега — быть защищённой, желанной, занятой?              Муичиро сжал зубы. Омега в ответ на слова «желанной» и «занятой» издала тихий, стонущий визг согласия. Она уже не видела демона. Она видела Альфу. Мощного, доминирующего, чей запах возбуждения, густой, пряный и опасный, бил в нос, смешиваясь с её собственным зарождающимся ароматом, создавая пьянящий, сводящий с ума коктейль. Она хотела прижаться, обнюхать, отдаться. Это было просто. Ясно.              — Мой долг… — начал Муичиро, но голос его дрогнул. — Ненависть… к таким, как ты…              — Долг? — Кокушибо перебил его, и в его тоне зазвучала ледяная, беспощадная логика. — Долг перед теми, кто только что погиб, не сумев защитить даже себя? Ненависть? Она испарится с первой же каплей моей крови в твоих жилах. Ибо ты уже мой, Муичиро. По крови.              Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.              — Фигурка в твоём кармане. Стиль резьбы «Кричащий ветер». Его изобрёл мой отец, для развлечения своей омеги-жены. Он передавал его только по нашей крови. Взгляни на изгиб крыла. На завиток у глаза. Это — печать нашего рода. Ты носишь её с собой. Ты носишь меня.              Муичиро почувствовал, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Он машинально сунул руку в карман, коснулся шершавого дерева. Воспоминание — отец, склонившийся над заготовкой, его сильные, мозолистые руки… И вдруг, поверх этого образа, наложился другой — незнакомые, но до жути похожие руки, вырезающие ту же птицу в свете масляной лампы сотни лет назад. Это было неоспоримо. Чудовищно. Правда.              Кокушибо наблюдал, как на бледном лице Муичиро сменяются шок, отрицание, ужас. И в этом был свой, извращённый восторг. Он раскрыл тайну. Связал их ещё прочнее.              — Мы должны быть вместе, — продолжил он, голос теперь звучал как заклинание, гипнотический гул. — У нас будет семья. Дети, что понесут нашу объединённую силу. Забудь охотников. Стань только моим. И тогда… тебе больше никогда не придётся ни в чём нуждаться. Ни в защите — я буду твоей стеной. Ни во внимании — все мои мысли будут о тебе. Ни в заботе — я обеспечу тебя всем. Ни в… любви. — Это слово далось ему труднее всего, оно прозвучало чуждо и тяжело, как камень, но он его выговорил. — Всё это будешь иметь. Но только от меня.              Муичиро тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Голос омеги в его голове теперь звучал не просто как шёпот, а как настойчивый, томный зов. И вдруг, ясно, как вспышка, перед его внутренним взором возник образ. Он сам. Но не стоящий с клинком. На коленях. Грудью прижатый к полу — нет, к чему-то тёмному, пахнущему луной… к кимоно? Спина выгнута неестественно, болезненно-сладостно, бёдра раздвинуты, подставлены. Поза. Поза полной, абсолютной покорности и готовности. Поза, в которой подставляют холку для укуса, живот — для семени. Его собственное воображение, отравленное инстинктом, предало его. Жар хлынул в лицо, а внизу живота всё сжалось и затрепетало.              — Нет… — прошептал он, но в этом «нет» уже не было прежней силы. Была паника. Паника от того, что его тело, его собственная суть, уже согласна.              — «Нет» — это слово, которое я больше не приму, — тихо, но с железной окончательностью произнёс Кокушибо. Его терпение, и без того висевшее на волоске, оборвалось. Он видел румянец, уловил запах смущения и пробуждающегося желания. Игру в дипломатию пора было заканчивать. — Ты станешь демоном. Это не предложение. Это будущее. Единственный выбор, который у тебя остался — как. Добровольно, с наслаждением и сознательным принятием нашей судьбы… — Он медленно, неумолимо обнажил свой клинок. Лезвие зазвучало, как вздох самой ночи. — …Или принудительно. Со всей болью, унижением и сломом, после которого тебе всё равно придётся прийти ко мне на коленях, умоляя о капле крови, лишь бы прекратить мучения. Выбирай, Муичиро. Но помни — я уйду из этой комнаты только с тобой.              Он закончил. Тишина в зале стала оглушительной. Между ними висели не просто слова. Висела судьба, тяжелая и неумолимая, как эти чёрные колонны. И в воздухе, густея с каждой секундой, витал смешанный запах его доминирующей ярости и её безвольного, предательского ответа.              И тут он почувствовал.              Это было не снаружи. Это пришло изнутри. Слабый, предательский прилив тепла где-то в самой глубине живота, словно кто-то зажёг там крошечную, тлеющую угольку. Одновременно — лёгкое, пьянящее головокружение, будто земля под ногами на миг качнулась. Словно мир слегка сдвинулся с оси, подчиняясь не физике, а чужой, навязчивой воле.              И память, острая и безжалостная, вонзила в мозг ледяной шип. Точно такое же. В том лесу, под валуном, когда огромная тень нависла над ним, а воздух стал густым и сладким. Тот самый предвестник, сигнал тревоги от его собственной, тогда ещё спящей омеги, которая чуяла приближение хищника. Только сейчас хищник не набрасывался. Он говорил. Говорил о судьбе, о крови, о семье. И всё это время…              Глаза Муичиро, широко раскрытые от ужасающего осознания, устремились на Кокушибо. Но теперь он смотрел не на монстра, не на воплощённый кошмар. Он смотрел на тактика. На расчётливого, терпеливого командира, который окружает врага, перерезает пути отступления и лишь потом наносит решающий удар. Этот тихий, убедительный монолог, эти откровения о родстве — всё это было дымовой завесой. Фоном. Истинное оружие работало тихо, невидимо, просачиваясь сквозь поры, ударяя прямо в мозжечок, в тот древний отдел, что управлял инстинктами.              Он не просто стоял и уговаривал. Он отравлял атмосферу. Каждое его слово, каждый взгляд были лишь прикрытием для той невидимой, коварной атаки, что уже подтачивала его волю изнутри.              — Ты… — голос Муичиро сорвался, став тонким, почти детским от ярости и паники. Он отшатнулся, как от физического удара. — Что ты делаешь? Ты говоришь… чтобы выиграть время. Чтобы выпустить...это!              Феромоны, этот невидимый инструмент соблазнения и подчинения, для его разума, для его воинской гордости были отвратительным, грязным трюком. Обманом. Он понял, что его водят за нос. Что пока он слушал о судьбе и предках, его собственное тело уже начинало предавать его, реагируя на этот химический призыв.              Взгляд его, полный теперь не только ненависти, но и глубокого, оскорблённого презрения, впился в шесть горящих глаз. Он увидел в них не ответ, а молчаливое подтверждение. Да, всё так. Да, он играет нечестно. И это осознание — что даже в этом, в самом интимном и постыдном моменте, с ним обращаются как с пешкой, с объектом манипуляции, — подожгло в Муичиро новое пламя. Ярость не просто на врага. Ярость на то, что с ним обращаются как с омегой, с существом, которым можно управлять через физиологию. Он был Столпом. И его пытались сломать не силой клинка, а силой запаха. Это было унизительнее любой раны.               Он не даст собой манипулировать. Не позволит этой твари играть с его телом, как с инструментом. Его стойка изменилась — клинок замер в готовности, всё его существо сжалось в одну смертоносную точку. Омегу он загнал в самый дальний угол сознания, сковал льдом воли.              «Молчи. Наше время ещё не пришло. Сейчас — время боя».                     ****              Кокушибо увидел изменение. Не просто напряжение в мышцах или смену стойки. Он увидел отвержение, высеченное в каждой линии тела Муичиро. Вспышку оскорблённой ярости в туманных глазах. Чистую, безоговорочную решимость сражаться, убивать, умереть, но не сдаться. Этот взгляд, эта боевая позиция — они были последним, окончательным нет, которое Муичиро не высказал словами.              И в сознании Кокушибо что-то щелкнуло. Не громко, а тихо, сокрушительно, как ломается позвонок. Это был звук рвущейся цепи. Цепи его человечности, его терпения, его жалкой попытки быть достойным. Цепи, которую он месяцами выковывал из ледяной воли и обрывков воспоминаний о долге альфы. Он услышал, как звенья её, тонкие и хрупкие, разлетаются в клочья, освобождая то, что было сковано внутри.              Ярость.              Она пришла не с рёвом, а с леденящей тишиной. Ярость на него. На этого маленького, упрямого, прекрасного дурака, который предпочитал смерть и боль — его предложению вечности. Ярость на его дыхание, которое сейчас настраивалось не на стоны под ним, а на смертоносный приём тумана. Ярость на его клинок, поднятый против него, как будто они были врагами, а не… а не тем, кем должны были стать.              И впервые за все эти недели одержимости, в самой глубине этой ярости, вспыхнуло нечто новое — злость на свою омегу. Не на Муичиро. На ту часть его, которая была его по праву крови и инстинкта, а сейчас готовилась вложить всю свою хрупкую силу в удар, направленный на него. Это было предательство самого фундаментального порядка вещей. Его собственное отражение в крови восстало против него.              Цепь лопнула.              Он двинулся. Не шагнул, не бросился — он сместился, как сама тень, набросившаяся на свет. Это не было движением воина. Это было движением альфы, чьему праву на обладание бросили вызов. Чьё терпение иссякло. Чей разум окончательно потонул в рёве инстинкта.              Его атаки были ураганом, сокрушающим всё на своём пути. Но в этом урагане была странная, извращённая аккуратность. Его клинок, воплощение лунной смерти, бил не по горлу, не по сердцу, а по клинку Муичиро, с глухим лязгом отбрасывая его, стараясь вырвать оружие из пальцев. Он рубил не тело, а одежду — рукава расходились по швам, обнажая бледную кожу. Он пытался не убить, а обездвижить, раздеть, обнажить. Его альфа-сущность выла внутри, заглушая последние проблески разума:              «Успокойся! Прекрати это! Ты же видишь, ты только причиняешь себе боль! Стоит тебе упасть, покориться — и я всё исправлю! Я вылечу, сделаю сильным, сделаю своим!»              Но омега не успокаивалась. Она была невероятно ловкой. Казалось, сама стихия тумана помогала ей. В последнее мгновение, когда его когти уже готовы были впиться в воротник, она извивалась, как угорь, и Кокушибо ловил лишь воздух. Когда он пытался схватить её за холку, чтобы прижать к полу, она немыслимо изгибалась, и его пальцы смыкались на горсти её тёмных волос, которые тут же выскальзывали. Он пытался накрыть её собой, прижать сзади, ощутить всем телом эту хрупкость, но она ускользала, оставляя на его коже лишь мимолётное касание ткани и запах страха, смешанный с предательским возбуждением.              Это уже не было флиртом, не было «игрой в догонялки», которую он с такой надеждой выдумывал раньше. Это было избегание. Чистое, яростное, отчаянное. Отказ в самой примитивной, физической форме. Защита от него, как от чумы. Каждый уворот, каждый парированный удар был пощёчиной. Каждое удачное уклонение заставляло его внутреннего зверя рычать — низко, яростно, с нарастающей бешеной обидой.              «Как ты смеешь?! Как смеешь убегать от МЕНЯ?! Я — твой! Ты — мой! Это закон! Это правда!»              Неудачи роились, как осы, жаля его гордость. Мысли о наказании уже не были сладострастными фантазиями. Они стали конкретными, жестокими.              «Вот схвачу — и не просто повалю. Прижму так, чтобы кости затрещали. Отниму этот проклятый клинок и сломаю его перед твоими глазами. Заставлю смотреть, как уничтожаю последний символ твоего неповиновения. И только потом… только потом начну исправлять. Грубо. Быстро. Чтобы ты наконец понял, кто здесь альфа. Чтобы твоё тело запомнило боль непослушания прежде, чем узнает наслаждение покорности».              Он метался за ней между колонн, его огромное тело, обманчиво неповоротливое и величественное, двигалось с яростной, хищной грацией. Но Муичиро, ведомый чистейшим инстинктом выживания, был словно тенью, всегда на сантиметр впереди, всегда вне досягательности когтей, которые так отчаянно хотели не разорвать, а пригвоздить. И с каждой неудачей цепь в его душе, вернее, её обрывки, впивались всё глубже, разжигая не ярость, а исступлённую, слепую ярость-обиду, которая не оставляла места ни для тактики, ни для той жалкой нежности, что он пытался в себе культивировать. Оставалось только одно — взять. Силой. Немедленно.              Муичиро парировал, уворачивался, атаковал в коротких, отчаянных выпадах. Но это было как попытка тростника противостоять урагану. Пропасть в силе была не просто различием в уровне — это был разрыв между реальностями. В одной — смертный человек, пусть и наделённый сверхъестественной скоростью и техникой. В другой — существо, которое нарушало законы.              Кокушибо был всегда рядом. Не в смысле близости, а в смысле присутствия. Его огромное тело, которое должно было быть громоздким, неуклюжим, двигалось с призрачной, невозможной грацией. Оно не просто преследовало — оно предвосхищало. Муичиро делал шаг влево, и демон уже был там, его тень падала на него раньше, чем он успевал завершить движение. Муичиро замахивался для удара, а клинок Кокушибо уже встречал его в полёте, сокрушительным лязгом отбрасывая руку онемевшей до локтя.              Муичиро видел. Видел в шести горящих глазах тот самый дикий, неприкрытый блеск, что запомнился ему с лесной погони. Но тогда в нём был азарт охотника, почти игривая ярость. Сейчас… сейчас это был голод. Голый, всепоглощающий, смешанный с каким-то безумным, извращённым терпением, словно демон знал, что победа неизбежна, и теперь лишь выжимал из процесса максимум, наслаждаясь каждым мигом сопротивления, которое вот-вот должно было сломаться.              Все его попытки схватить были не просто атаками. Они были навязчивыми, липкими. Когти скользили не чтобы разрезать, а чтобы зацепить, сорвать форму, обнажить кожу. Огромные ладони хватали не чтобы сломать кости, а чтобы притиснуть, обездвижить, почувствовать под собой всю хрупкость этого тела. Каждый такой манёвр, от которого Муичиро чудом уворачивался, леденил душу. Он знал. Чувствовал кожей, нутром, той самой предательской омегой внутри. Если он проиграет здесь, сейчас… случится непоправимое. Это будет не просто смерть в бою. Это будет… поглощение. Его личность, его воля, его тело — всё будет присвоено, переработано, превращено во что-то иное, что навсегда будет принадлежать этому чудовищу.              Этот альфа, этот демон… он пугал Муичиро как никогда. Не только своей силой, не только смертоносностью. Он пугал своей целеустремлённостью. Он был не стихийным бедствием, а холодным, методичным хищником, который точно знал, чего хочет, и не собирался отступать.              До этого Муичиро только убегал, инстинктивно чувствуя угрозу. Теперь он бился — и видел всю глубину этой угрозы воочию. Это было страшнее любого клинка, любой кровотехники.              Внутри него кипела буря. Страх, острый и солёный, сжимал горло. Ярость на свою беспомощность и на эту наглую, всепоглощающую одержимость. И стыд — жгучий, унизительный стыд от того, что его тело, несмотря на весь ужас, начинало откликаться на давление этих феромонов, на эту неумолимую близость. Жар растекался по жилам, слабость подкашивала колени в самые неподходящие моменты.              «Где-то там… Мои друзья, товарищи... Танджиро… — проносилось в голове, как мантра. — Они дерутся. Верят, что я тоже сражаюсь. Я не могу… не могу сломаться здесь. Не сейчас. Не перед ним».              Каждое его движение теперь было не просто техникой. Это был расчёт отчаяния. Он планировал не победу, а выживание. Увидел взмах огромной руки — не парировал, а нырнул под неё, используя свой малый рост, перекатился за ближайшую колонну, используя её как щит на долю секунды. Уловил смещение воздуха — не контратаковал, а резко отпрыгнул назад, увеличивая дистанцию, выигрывая драгоценную долю секунды на глоток воздуха. Его взгляд метнулся к двери, что была где-то позади демона. Шанс. Ничтожный, безумный, но шанс. Если он сможет проскользнуть, если сможет выиграть время… Может, найдёт других. Может…              Но взгляд снова натыкался на шесть горящих точек, которые, казалось, видели его насквозь, читали каждый мимолётный план, каждую надежду. И тушили её холодом абсолютной, непоколебимой уверенности. Бежать некуда. Эта комната, эта арена — их личный ад. И Муичиро понимал, что выхода из него, который устроил бы его, не существует. Есть только два варианта: сгореть в борьбе или утонуть в том, что придёт после.              Боль пришла не как удар, а как щелчок. Резкий, чистый, абсолютный. Муичиро даже не увидел движения — лишь смутное серебристое мелькание на периферии зрения, и тут же мир взорвался ослепляющей вспышкой белого света где-то в районе запястья. Свет боли, выжигающий всё остальное.              А потом… пустота.              Он посмотрел вниз, движимый чистейшим, животным любопытством. Его правая рука, всё ещё судорожно сжимающая рукоять «Туманного облака», аккуратно, почти бережно лежала на полированном камне пола, в метре от него. Пальцы слегка подрагивали, выпуская последние сигналы от отрубленного нерва. А из его собственного запястья, из аккуратного, идеально ровного среза, хлестала алая, невероятно яркая струя, ритмично, в такт бешено колотящемуся сердцу.              Шок был настолько полным, что на несколько ударов сердца боль не пришла. Был только ледяной, всепоглощающий ужас понимания. Он не чувствовал себя — он наблюдал за собой со стороны, видя эту абсурдную, невозможную картину: его собственная часть, отделённая и самостоятельная.              И тут внутри что-то сорвалось с петель.              Его омега, до этого момента загнанная в самый дальний угол страхом и яростью, замерла. Полный, абсолютный ступор. А потом — взорвалась. Немым, разрывающим изнутри воплем, который не имел слов, но был яснее любой речи.              "Нет... нет, нет, нет. НЕТ! За что? Почему? Больно!"              Это была не просто боль от раны. Это была глубинная, инстинктивная боль предательства. Боль существа, которое по самой своей природе должно искать защиты у альфы, а вместо этого получило от него увечье. Это был крах последней, самой примитивной надежды, что даже в этом кошмаре есть какая-то, пусть извращённая, безопасность.              Муичиро, сквозь шоковую пелену, заставил себя двигаться. Мысли были острыми, холодными осколками.              «Кровотечение. Остановить. Сейчас. Продолжать. Нельзя останавливаться».              Он инстинктивно прижал культю к туловищу, зубами и левой рукой, действуя с автоматической, вымуштрованной точностью, оторвал длинную полосу от уже изорванного подола хаори и намертво перетянул остаток руки выше среза. Алая струя ослабела, превратившись в пульсирующее сочение. Боль, наконец, накрыла его — тупая, разрывающая, огненная волна, от которой темнело в глазах. Он сглотнул тошноту.              И поднял взгляд. Сквозь слёзы боли и ярости он искал в шести глазах демона торжества, злорадства. Но не нашёл. Кокушибо стоял неподвижно, его взгляд был прикован не к его лицу, а к перевязанной культе. В этих глазах горело что-то сложное: ярость, пристальное, оценивающее внимание, и… что-то похожее на сожаление? Нет, не может быть.              И тут демон двинулся снова. Но теперь его атаки изменились. Он не метался яростно. Он стал методичным. Он атаковал теперь преимущественно с левой стороны, заставляя Муичиро парировать одной, негнущейся от боли и перевязи рукой. Он давил на слабое место, не пытаясь сразу схватить, а выматывая, словно зная, что каждое движение отзывается в культе новым взрывом агонии. Муичиро отбивался, стиснув зубы до хруста, его мир сузился до трёх точек: клинок в левой руке, горящая пыткой правая культя, и шесть немигающих глаз, которые не отпускали его ни на миг.              Он пытался не думать о боли. Загнать её в дальний угол сознания, как он делал со всеми ранами. Но эта была другой. Она была оскверняющей. И ещё хуже было то, что он не мог загнать в угол другое — начинающийся жар внизу живота, ту самую влажную, предательскую теплоту, которая пробивалась сквозь шок и адреналин, напоминая, что его тело, даже искалеченное, всё равно откликается на присутствие этого демона. Это было хуже любой боли. Это было доказательство его собственного предательства.              А его омега… её ужас теперь сменился немым, ледяным оцепенением. Она не понимала. Её альфа, тот самый, чей запах силы так манил, чьё внимание льстило в самые тёмные ночи… покалечил её. Намеренно. Теперь она смотрела на него не с желанием, а с первобытным страхом перед хищником, который кусает свою добычу, прежде чем съесть.              Кокушибо не видел торжества. Он видел провал.              Когда его клинок, ведомый слепой яростью от очередного, невероятно ловкого уворота Муичиро, рассек воздух и мягко, почти без усилия, перебил тонкую кость и сухожилия, внутри него что-то схолонуло. Он не хотел этого. Да, он хотел наказать, проучить, схватить грубее, чем позволяли его жалкие попытки быть нежным. Но калечить свою омегу, отрезать часть её прекрасного, идеального тела… Это в его планы не входило. Никогда.              На секунду, всего на долю взмаха, его ослепила ярость. Ярость на эту неуловимость, на это упрямое неповиновение, на то, что омега предпочитала боль и смерть — ему. И он перестал контролировать силу, точность, себя.              Теперь он стоял, наблюдая, как алая жизнь хлещет из хрупкого запястья, и внутри него бушевала буря.              «Она отрастёт, — судорожно успокаивал он себя, глотая привкус собственной горечи. — Капля моей крови. Всего капля, и плоть срастётся, станет крепче, чем прежде. Он даже шрама не будет».              Это был слабый опиум для совести, которой у демона быть не должно.              Но он понимал. Понимал, что сейчас, в эту секунду, его омега чувствует адскую боль. И всё ещё сражается. Стиснув зубы, бледный как смерть, с безумной решимостью в глазах, он продолжал бой одной рукой. Это вызывало в Кокушибо что-то чудовищно несочетаемое — безмерное, дикое уважение к нему как к воину, к той части Муичиро, что была Столпом. И одновременно — сокрушительную жалость и ярость на ту же самую часть, которая заставляла его страдать так бессмысленно.              "Ох, если бы мы встретились раньше… — пронеслось в его сознании, острый, бесполезный шип. - Когда я был Мичикацу Цугикуни. Человеком. Самураем. Ты, такой омега… у тебя не было бы причин отказывать. Я бы ухаживал правильно. По всем правилам. Ты был бы моим по всем законам — и божеским, и человеческим. А не вот так… в этой каменной утробе, через боль и ненависть".              Но судьба решила иначе. Она сделала его этим. Монстром, который пугает свою же пару. Который причиняет ей боль, чтобы потом «исцелить». Который должен ломать, чтобы обладать.              И теперь, глядя на то, как Муичиро, истекая кровью и сопротивляясь пробуждающейся течке, всё ещё пытается найти в его атаках слабину, Кокушибо чувствовал, как последние остатки его «плана» рассыпаются в прах. Остаётся только один путь. Взять. Силой. Вызвать течку окончательно, сломив волю этой болью и этим унижением. А потом… потом уже зализывать раны. И физические, и те, что он нанёс сам, своим неверным, слишком сильным ударом.       "Боль уйдёт, — убеждал он себя с маниакальной настойчивостью, глядя на окровавленную повязку. Как только он станет демоном. Всё уйдёт. И забудется. Мы начнём с чистого листа. Я сделаю так, чтобы он забыл".              Муичиро метнул взгляд за исполинскую спину демона, и его сердце ёкнуло слабой, безумной надеждой. Дверь. Тот самый проём, через который он вошёл в этот зал-ловушку. Он был там, в двадцати шагах, свободный от колонн, полоса тусклого света падала на его порог. Последний шанс. Не на побег из крепости — на побег от этого. От этих глаз, от этой боли, от этого невыносимого жара, расползающегося по его телу.              Он рванул. Не думая, не рассчитывая, чистое действие отчаяния. Он забыл про огненную пульсацию в культе, про липкую, стыдную влагу между дрожащих бёдер, про вой омеги в голове, которая теперь кричала не только от боли, но и от панического желания убраться подальше от источника этой боли. Он просто побежал. Изо всех сил, что остались в его искалеченном теле, по прямой к двери, пытаясь обогнуть демона сбоку.              Кокушибо увидел. Он проследил за взглядом Муичиро, уловил внезапную решимость в его глазах, почувствовал, как адреналин и отчаяние вытесняют даже боль. Он понял. Омега пытается сбежать. Снова. Даже сейчас, с отрезанной рукой, с телом, уже отзывающимся на его феромоны. Эта мысль, эта последняя капля неповиновения, переполнила чашу его терпения. Не было времени на стратегию, на аккуратные захваты. Нужно было остановить. Сейчас. Немедленно.              Его рука, больше похожая на лапу с выдвинутыми когтями, инстинктивно взметнулась вниз, не для удара клинком, а для захвата. Он не целился отрезать. Он хотел схватить за лодыжку, за бедро, повалить, прижать, наконец прекратив этот безумный, унизительный танец. Но в его движении не было расчёта. Была слепая, всепоглощающая отчаянная сила, рождённая яростью, обидой и паническим страхом, что его омега вот-вот исчезнет в этом проёме.              Он не отрезал. Он схватил. Его пальцы, стальные и нечувствительные к человеческой хрупкости, впились не в лодыжку, а чуть выше. И в тот же миг, чтобы остановить инерцию бега, он дёрнул. Резко. Назад. К себе.              Раздался не чистый звук разрезаемой плоти, а жуткий, влажный хруст, смешанный с резким треском ломающейся кости и рвущихся, как туго натянутые струны, сухожилий и связок. Это был звук не отсечения, а грубого, варварского отрыва.              Муичиро не упал. Его опрокинуло с ног, как тряпичную куклу. Он грохнулся на пол лицом, и мир на миг пропал, растворившись в белой, немой вспышке. А когда сознание вернулось, оно принесло с собой осознание. Не сразу. Сначала была пустота внизу, странная лёгкость с левой стороны. Потом он скользнул взглядом вниз, по своему телу. Правая рука — культя в окровавленной тряпке. Левая нога… её не было. Не по щиколотку, не по колено. Её не было по самое бедро. Оставался лишь рваный, ужасающий обрубок, из которого сочилась и хлестала уже не алая, а какая-то тёмная, густая кровь, смешанная с ошмётками плоти и осколками белой кости.              И тогда боль пришла. Не как вспышка, а как вселенский взрыв. Та боль от руки была острой, чистой. Эта… это было расползание ада по всему телу. Казалось, каждый мускул на оторванной ноге рвался в его сознании отдельным огненным крюком. Каждое сухожилие пело свою агонию тонкой, визжащей струной. Это была не боль раны. Это была боль осквернения, разбора на части. Боль, перед которой не было защиты, потому что её источник был не вне, а в самом факте того, что его тело перестало быть целым. Его разум, цепляясь за последние обрывки ясности, выдал единственную, леденящую мысль:              «Всё. Конец. Проиграл».              А за ней, как ледяная волна, накатил страх. Не страх смерти. Страх того, что будет сейчас, с этим демоном, который только что превратил его в окровавленный обрубок. Страх, от которого омега внутри просто отключилась, погрузившись в шоковое, блаженное небытие.              Из его горла, помимо воли, вырвался крик. Не человеческий. Животный. Высокий, пронзительный, полный такого абсолютного, беспомощного отчаяния, что, казалось, он мог расколоть эти чёрные колонны.              Кокушибо замер. Он не сразу понял, что произошло. В руке он чувствовал странную, тёплую тяжесть. Он смотрел не на неё, а на свою омегу, которая лежала теперь в нескольких метрах, бездвижная, с искажённым от немого крика лицом. И только потом его взгляд опустился.              В его руке, сжатой в неловком, почти нежном жесте, державшем её, как драгоценность, была… нога. Тонкая, изящная, в разорванном штанине и простом таби. Его пальцы впились в нежную плоть икры так глубоко, что кость под ними хрустнула. Он оторвал её. Не отрезал. Оторвал. Как ребёнок, в порыве гнева, отрывает крыло у бабочки.              Осознание ударило его, как удар собственного клинка в грудь.              «Что я…»              Он никогда не думал о силе. О хрупкости. Человеческие тела для него были бумажными куклами, которые рвутся от одного неверного движения. Но эта… эта омега была его. Его хрупкостью. И он, в своей слепой, тупой ярости, просто… сломал её. Грубее, чем мог себе представить.              «Я не хотел… Я просто хотел удержать…» — закипело в нём, но оправдания тонули в леденящем ужасе от содеянного. Он забыл. Забыл, какими хрупкими они были. Он, веками рвавший демонов и людей на части, не знал, как беречь.              И тогда, отбросив всё — свою гордость, свою ярость, окровавленную конечность, — он бросился к нему. Не шагом, а стремительным, животным рывком. Он упал на колени рядом с лежащим телом, его огромные руки, ещё секунду назад бывшие орудиями калечения, потянулись к окровавленным обрубкам, замерев в сантиметрах от них, боясь прикоснуться и причинить ещё боль. В его шести глазах не осталось ни капли прежней одержимости. Был только панический, животный ужас и сокрушительное, всепоглощающее сожаление. Он погубил. Испортил. Нанёс раны, что мучают, причиняют невыносимые страдания его омеге. Он знал, что придётся причинить боль, но знать и сделать, смотря на последствия - это разные вещи. Все их погони, попытки удержать Муичиро там, в лесу, должны были закончиться лишь их связью как альфы и омеги. Но калечить... И всё из-за своей глупой, слепой, неконтролируемой силы.              Он склонился над Муичиро, и его голос, когда он попытался что-то сказать, был лишь хриплым, бессвязным шёпотом:              - Прошу тебя... Муичиро... - Его голос доходил до омеги с трудом. Он поднял бледное, изнеможденное лицо, скрытое за длинными волосами. - Прошу, скажи, что согласен. Скажи это!              - Я...я... - раздался бессвязный шёпот. Кокушибо не нужно было напрягать слух, чтобы расслышать, но слушал он внимательно, - хочу...чтобы эта боль...прекратилась.              Кокушибо разорвал зубами своё запястье.                     ****              Муичиро провалился в чёрную, беззвучную пустоту. В ней не было боли. Не было ничего. Лишь смутное чувство падения в тёплую, густую жидкость, которая обволакивала, проникала внутрь через раны, заполняла пустоту, оставленную оторванными частями.              Когда сознание стало просачиваться обратно, первой мыслью была — боль. Он приготовился к её удару, к огненному взрыву в культях, сжался внутренне, ожидая агонии. Но… её не было. Была тишина. Непривычная, тревожная тишина тела, которое не сигнализирует о повреждениях.              Он лежал, не открывая глаз, пытаясь понять. Что-то было не так. Его правая рука… он почувствовал пальцы. Все пять. Он пошевелил ими — лёгкое, странное ощущение, будто конечность спала, но она была на месте. Левая нога… он осторожно согнул её в колене. Никакой пустоты. Никакой кровавой пытки. Была целая, невредимая нога.              И тогда до него начало доходить. Медленно, как сквозь толщу воды. Демон. Кровь. Он пил… его кровь. Он…              Муичиро открыл глаза. Мир был замутнённым, но очертания проступали. Он лежал на спине. Не на холодном, жёстком камне. Под ним было что-то мягкое, тёмно-пурпурное, с тонким, знакомым запахом — лунной пыли, стальной закалки и… крови. Его крови. Это было кимоно Кокушибо, разостланное как ложе.              А над ним… было тепло. Влажное, шершавое тепло, которое двигалось по его коже. Язык. Он медленно, методично вылизывал его грудь, живот, скользил ниже. Сопровождал это движение бессвязный, хриплый шёпот, доносившийся сверху:              «…так долго… так долго ждал… сейчас… сейчас всё будет хорошо… прости… прости за боль… я не хотел… ты увидишь… всё будет иначе…»              Муичиро замер. Его разум, ещё вязкий от перерождения, пытался собрать картину. Он — демон. Боль ушла. Но её место заняло нечто иное. Жар, который он пытался игнорировать во время боя, теперь не просто набирал обороты. Он полыхал. Концентрированный, глубокий, животный жар, исходивший из самого центра его нового, целого тела. Течка. Теперь, когда не было боли, чтобы заглушить её, она властно заявляла о себе, превращая каждое прикосновение языка в искру, пробегающую по нервам.              Его омега уже не кричала от ужаса. Она притихла, насторожилась. Она чувствовала — боль ушла. Рука и нога целы. Альфа… альфа сейчас не причиняет боли. Он ласкает. Его бормотание звучит… искренне? В нём слышится та самая досада и сожаление, которые она уловила в тот миг, когда он бросился к ней после… после того, как оторвал. Она не доверяла. Но она и не отталкивала. Она слушала. И её собственное тело, её новая, обострённая демоническая чувствительность, откликалось на каждое движение шершавого языка. Мурашки бежали по коже, низ живота сжимался в тугой, горячий комок.              Кокушибо, увлечённый своим покаянным ритуалом, своим восторгом от того, что его омега наконец здесь, целая и его, не сразу заметил перемену в дыхании, в лёгком напряжении мышц под его губами. Он целовал, кусал, вылизывал, пытаясь стереть память о своей же жестокости, заменить её новыми, влажными метками.              Кокушибо был поглощён. Поглощён тихим, ликующим безумием, которое наконец-то вырвалось на свободу. Его омега лежала под ним. Целая. Не сломленная агонией, а залеченная, восстановленная его кровью, его волей. Это было чудо, более головокружительное, чем любая победа в бою. Он мог трогать, и не бояться, что хрупкие кости хрустнут под его пальцами. Он мог целовать, и не думать, что губы его слишком грубы для этой нежной кожи.              Муичиро был прекрасен по-новому. В человеческом облике он был хрупким соколом, чья красота таила в себе угрозу сломаться. Теперь… теперь он был подобен выточенному из тёмного хрусталя кинжалу. Те же стройные линии, тот же изящный изгиб рёбер под тонкой кожей, те же узкие бёдра. Но теперь в этой хрупкости чувствовалась прочность. Демоническая упругость мышц, скрытая под бледной поверхностью. Он не был похож на бету, грубого и коренастого. Он был его омегой — созданием, чья сила была не в массивности, а в смертоносной грации, и эта грация теперь принадлежала ему.              Его пальцы, большие и грубоватые, с почти болезненной нежностью обводили контур этих узких бёдер. Он представлял, как они будут дрожать под его хваткой, как он встроит своё массивное тело между ними, и не будет страха задавить, сломать. Теперь они выдержат. Вынесут всё, что он захочет дать. Эта мысль заставляла низ живота судорожно сжаться жгучим, нетерпеливым желанием.              А его язык… его язык был в раю. Он скользил по плоскому животу, вырисовывая мокрые круги вокруг пупка, ощущая под собой лёгкую дрожь — не от страха, а от зарождающегося ответа. Он целовал внутреннюю сторону бедра, чуть выше колена, впитывая кожей чистый, изменившийся запах Муичиро — теперь в нём чувствовалась холодная глубина тумана, смешанная со сладкой, тёмной нотой демонической сущности и… да, уже чудился тот самый, драгоценный, сладковатый аромат готовности. Кокушибо закатил глаза, наслаждаясь. Он ещё не добрался до источника, но уже чувствовал его на языке — воображаемый, но от того не менее реальный вкус чистейшей, густой смазки, которая уже начинала сочиться, пропитывая темноту между дрожащих бёдер.              Он представлял. Ярко, жадно. Как он наклонится ниже, раздвинет бёдра сильнее, и его нос, его губы утонут в этом тепле, в этом пьянящем запахе. Как шершавая поверхность его языка будет счищать капли этой влаги, одна за другой, смакуя, глотая, опьяняясь. Как Муичиро застонет тогда — не от боли, а от этого невыносимого, интимного вторжения, от того, как его самое сокровенное место будут ласкать, готовя к главному. Он представлял, как тот выгнется, беспомощно вцепится пальцами в разостланное кимоно, как его прерывистое дыхание станет молитвой.              «Скоро… — бормотал он, его голос был густым от слюны и страсти. — Сейчас всё… всё будет, как должно. Я покажу тебе… я докажу…»              Он был настолько погружён в этот сенсорный восторг, в сладострастное предвкушение, что почти забыл обо всём остальном. Мир сузился до тёмного тела под ним, до вкуса его кожи на языке, до нарастающего, влажного жара, исходящего от него. Он был счастлив. По-своему, уродливо, абсолютно. Его омега была здесь. Целая. И скоро — полностью его.              А Муичиро лежал и осознавал. Он — голый. Его одежда была содрана, отброшена в сторону клочьями. Он — возбуждённый. Его собственное тело, теперь сильное, целое, неумолимо реагировало на близость альфы, на его запах, на его прикосновения. И он лежал на его одежде, пропитанной его запахом, в самом центре его власти. И чудом… чудом он ещё не был пронзён. Но напряжение в воздухе, тяжелое, густое, говорило о том, что это лишь вопрос времени.              Он медленно повернул голову. Увидел могучие лопатки, сдвигающиеся под бледной кожей с каждым движением языка, тёмные волосы, спадающие на шею. Кокушибо был обнажён до пояса, его спина, такая широкая и покрытая мощными мышцами, была обращена к нему.              Что он чувствовал? Наслаждение.              Оно накатило волной, горячей и густой, вытеснив последние островки ярости, смыв даже страх. Его новое тело — целое, сильное, пронизанное чужой кровью — отзывалось на каждое прикосновение не предательским шепотом, а полноводным, властным хором. Омега внутри ликовала, захлебываясь в эйфории: боль ушла, альфа здесь, альфа ласкает, альфа заботится. Но это было глубже, чем просто омежий инстинкт.              Теперь он чувствовал как демон.              Тот же самый холодный, лунный запах Кокушибо, который раньше был лишь угрозой, теперь вонзался в сознание пьянящим нектаром. В нем Муичиро чуял не просто силу — он чуял родство. Силу своей же крови, пусть и искаженную, пусть и данную через насилие. И то, что этот исполин, этот древний кошмар, Первая Луна, склонился над ним, вылизывая его раны (которые сам же и нанес), наполняло его не отвращением, а диким, головокружительным восторгом.              Он проиграл. Он стал тем, с кем боролся. И в этом поражении открывалась извращенная правда: его тело, его новая сущность, не просто жаждала того, кто склонился над ним. Оно требовало его. Принадлежности. Завершения.              Альфа был нежен. Его раскаяние, слышимое в сбивчивом бормотании, было искренним. Муичиро помнил хруст кости, животный ужас в шести глазах. Но теперь этот ужас был частью их общей истории. Монстр, который калечил, и альфа, который исцеляет, сливались в одном лице — в его Кокушибо. В том, чья власть была столь абсолютна, что могла и разорвать, и собрать заново.              И эта власть, проявленная через боль, а теперь — через ласку, была невыносимо соблазнительной.              Разум больше не метался. Он тонул. Тонул в ощущениях. Шершавая поверхность языка, выписывающая влажные, властные круги на его коже, была не осквернением, а посвящением. Каждое движение счищало с него остатки старого, человеческого, оставляя на коже лишь один непреложный закон: ты мой.              И Муичиро поддавался. Сознательно. Его омега рвалась навстречу, а демон в нем — тот, что только что родился из крови и боли, — впивался в этот момент, жаждая большего. Жаждая доказательств. Жаждая той самой, окончательной метки.              Мысли упростились до животной ясности. В его мозгу, затуманенном течкой и опьянением от перерождения, существовало только это: язык альфы на его коже. Его запах, густой и доминирующий, въедающийся в каждую пору. И всепоглощающее, физическое желание — поскорее почувствовать внутри себя распухающий узел, который запечатает семя альфы в его новом чреве. Чтобы связь стала необратимой. Чтобы доказать самому себе и ему, что выбор сделан, что сопротивление окончено, что он теперь — его не только по праву силы, но и по желанию собственной, преображенной плоти.              Он слабо застонал, и этот звук был не протестом, а приглашением. Его бедра, уже целые и сильные, непроизвольно раздвинулись чуть шире, подставляя больше кожи для ласкающего языка. Внутри все сжалось в тугой, горячий комок ожидания. Пустота была не внутри него. Пустота была впереди — пространство, которое должно было быть заполнено. И он уже не мог дождаться, когда его заполнят.              Кокушибо заметил перемену. Дыхание под его губами стало чуть глубже, мышцы живота напряглись, а не расслабились. Он медленно поднял голову, его шесть глаз встретились с затуманенным, но уже осознающим взглядом Муичиро. В этих глазах он увидел не страх, а глубочайшее, невозможное возбуждение.              И это зрелище — его омега, пробудившаяся, смотрящая на него, — ударило по Кокушибо новой, дикой волной восторга. Он наклонился снова, но теперь не к телу, а к лицу. Его язык, влажный и шершавый, провёл по сомкнутым, слегка приоткрытым от забытья губам Муичиро, заставив того резко, судорожно выдохнуть. Вкус был новый — смесь его собственной крови, солёного пота и той самой, чистой основы омеги, теперь оттенённой холодком демонической силы. Вкус своего.              Не выдержав, Кокушибо резко выпрямился, вставая на колени между раздвинутых ног Муичиро. Его движения были лишены прежней осторожности — в них бушевала первобытная, демонстративная ярость желания. Он схватил пояс своих хакама и, одним резким движением, распорол ткань, не снимая, а просто откинув её в стороны. Воздух в зале, и без того густой, наполнился новым, подавляющим запахом — чистого, неразбавленного возбуждения альфы.              Перед Муичиро, всё ещё лежащим в оцепенении, предстало оно. Член Кокушибо, огромный, тёмный, пульсирующий от напряжения, с явственно набухшим, угрожающим узлом у основания. Это не было просто обнажением. Это был показ. Ритуал. Инстинкт, выкорчеванный из глубин его человеческой памяти и искажённый четырьмя веками демонического существования. В воспалённом сознании Кокушибо всплыли обрывки: альфа должен предъявить себя. Доказать свою силу, свою способность оплодотворить. Большой — значит, войдёт глубоко, достигнет матки, заполнит её, отметит изнутри. Природа щедро одарила Мичикацу Цугикуни, и теперь Кокушибо, этот изуродованный её памятник, хвастался. Он красовался, его грудь выпятилась, мышцы налились, и в шести глазах горел немой, горячий вопрос и требование:              «Смотри. Это — твой альфа. Это — то, что будет внутри тебя. Оцени. Прими. Прояви покорность».              Он жаждал увидеть в глазах Муичиро не ужас, а признание. Смущение, может, стыдливый интерес, кивок, взгляд, скользнувший вниз и задержавшийся — знак того, что омега видит в нём не монстра, а самца. Достойного.              Но Муичиро не понял. Его разум, затуманенный шоком превращения и накатывающей волной течки, не расшифровал этот древний, животный код демонстрации. Он увидел лишь доказательство силы и… неудобство. Лежать плашмя, когда альфа стоит над ним в такой властной позе, было неправильно. Так не должно быть. Смутный, почти забытый шепот памяти подсказывал: для этого нужна другая позиция. Поза, которая откроет его, подставит, примет.              Инстинкт, куда более древний, чем самосохранение, дёрнул его. Он не испугался. Он хотел угодить. Перевернуться, встать на колени, подставить шею, что угодно — лишь бы это соответствовало тому смутному образу покорности, что теплился в его перерождённом сознании. Он резко, не думая, развернулся на боку, пытаясь отползти из-под этой исполинской тени не для бегства, а для того, чтобы занять то самое, правильное место.              Но для Кокушибо, чья память была отравлена неделями погонь, отказов и яростного сопротивления, это движение имело лишь одно значение. Побег. Даже сейчас. Даже после крови, после боли, после того, как он стал его — он все ещё пытается ускользнуть.              Для Кокушибо это движение было как плевок в лицо. Как окончательный, самый презрительный отказ.              «Опять?! — взревело в нём. — После всего?! После крови, после исцеления, ты всё ещё отворачиваешься?! Ты не оценил! Ты отвергаешь МЕНЯ!»              Ярость, чёрная и мгновенная, смешалась с глубокой, щемящей обидой. Все его попытки — нежные, грубые, демонстративные — разбивались об эту стену непонимания и страха. Зверь взял верх окончательно. Разум, пытавшийся говорить, стёрся.              Он не стал ждать. Его рука, быстрая как змеиный удар, впилась в плечо Муичиро. Второй — в бедро. Одним сокрушающим движением он перевернул его, прижав грудью и животом к полу, к своему же разостланному кимоно. Бёдра Муичиро были грубо вздёрнуты вверх, подняты так высоко, что таз оказался полностью выставленным, обнажённым, беззащитным. Кокушибо навис над ним сзади, его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу на спине омеги.              Муичиро, захлёбываясь в смеси непонимания и нарастающего от этой грубости возбуждения, попытался протестовать, вырваться. Но его запястья уже были схвачены одной железной рукой, сведены вместе и просунуты между его же собственных, раздвинутых бёдер. Поза была покорной до предела, выставляющей напоказ всё, что альфа хотел видеть и чем хотел обладать. Каждый мускул, каждый сгиб был открыт, подставлен, предложен.              Альфа издал низкое, удовлетворённое рычание, чувствуя, как под ним тело омеги наконец-то замирает, понимая безысходность.              «Вот так. Вот так правильно. Не беги. Прими. Ты — мой. И сейчас я это докажу».              И он уже не думал о том, что омега, возможно, просто хотела сменить неудобную позу. Для него это был бунт. И бунт требовал подавления.              И началось. Язык. Горячий, широкий, безостановочный. Но теперь это был не просто ритуал очищения — это была освященная вожделением трапеза.              Кокушибо пил зрелище, предвкушая вкус. Его шесть глаз жадно скользили по тем, что были теперь его законной собственностью. Бёдра — молочно-бледные, узкие, но с новой, демонической упругостью в мышцах. Они были слегка разведены в немой мольбе, и по их внутренней стороне, от самой промежности, стекали серебристые дорожки чистейшей, пахнущей горным туманом и темной сладостью смазки. Она пачкала аккуратные, подтянутые яички и тонкий, изящный, полностью налитый кровью омежий член, который подрагивал в такт учащённому дыханию Муичиро. А между ними — самая желанная цель. Дырочка, маленькая, розовая и припухшая от возбуждения и близкой течки, из которой эта драгоценная влага сочилась особенно обильно.              Его зверь рычал в груди, требуя слизать всё до капли, закусить эту нежную плоть так, чтобы синяки-метки остались на века, и нырнуть шершавым языком прямо внутрь, в этот влажный, зовущий ад, чтобы смазка лилась прямиком ему в глотку, становясь клятвой верности.              Он не стал медлить.              С глубоким, хриплым вдохом, в котором слышалось обожание и ненасытность, Кокушибо приступил к делу. Его длинный, шершавый язык выскользнул изо рта. Он был не просто влажным — он казался живым, послушным орудием его воли. Одним широким, властным движением, будто художник, наносящий мазок по холсту, он прошёлся от самого основания напряжённого члена вверх.              Муичиро вздрогнул всем телом, издав прерывистый, задыхающийся звук.              Язык не остановился. Он скользнул выше, облизал упругие яички, собрав с них капли смазки. Вкус был опьяняющим — чистота омеги, приправленная новой, демонической остротой. И вот, наконец, он упёрся в самую суть.              Кончик языка твёрдо, но без нажима, коснулся припухшего, влажного входа.              Раздался не стон, а высокий, пронзительный, восторженный визг. Звук, от которого у самого Кокушибо член дёрнулся в ответ, посылая волну жгучего удовольствия по всему телу. Его омега чувствовала. Принимала. Требовала.              Муичиро выгнулся неестественно, дугой, стараясь ещё сильнее выпятить бёдра. Его глаза закатились, показывая блеск белка, пальцы с тёмными, острыми когтями судорожно впились в ткань под ним, разрывая её. Никакой борьбы. Никаких мыслей о прошлом. Его разум был смыт приливом чистейшего, животного восторга. Внутри не осталось ни Муичиро-человека, ни Столпа, ни даже смущённого омеги. Осталось только всепоглощающее желание и страсть, сфокусированные на шершавой плоти, ласкающей его самое сокровенное место. Он хотел этого. Хотел этого альфу, его прикосновений, его владычества над каждым нервом его тела.              Кокушибо был в экстазе. В его шести глазах плясали огни триумфа и неистовой нежности. Его омега кричала от наслаждения! Она вся отдавалась ему, её тело пело на его языке немой гимн покорности. Он снова провёл языком, на этот раз сильнее, собрав обильную влагу, и проник внутрь. Не глубоко, всего на сантиметр, но достаточно, чтобы почувствовать, как горячие, узкие внутренности судорожно сжались вокруг него.              Вкус был божественным. Концентрированная сущность его омеги, сладкая, с лёгкой кислинкой, чистейшая, как родник, но пьянящая, как самый старый нектар. Он пил её, глотал, втягивал, и с каждым глотком его собственная ярость и страх растворялись, заменяясь глухим, мощным удовлетворением. Он кружил языком, растягивая нежные складки, покусывал близлежащую кожу бёдер, оставляя на бледной коже красные, чёткие следы своих зубов — первые, не кровные, но не менее важные метки.              Каждый новый звук из горла Муичиро — хриплый стон, прерывистый вздох, новый визг — был для Кокушибо музыкой. Он чувствовал, как тело под ним полностью расслабляется, подчиняется, а затем вновь напрягается в преддверии нового прикосновения. Это была совершенная, первобытная гармония. Альфа, утверждающий свою власть через дар невыразимого наслаждения. Омега, принимающая эту власть в обмен на полную самоотдачу.              Никаких больше убеганий. Никаких стен. Только эта жаркая, влажная, пахнущая их смешанной сущностью связь, и бездонное, тёмное счастье от того, что его омега, наконец, дома. У него в руках. На его языке. И вскоре — во всём остальном.              Кокушибо отстранился, поднимая голову. Его язык, блестящий от смазки, на миг скрылся из виду.              Муичиро выдохнул — звук, полный недоумения и горькой обиды. Божественное тепло, влага, эти всепоглощающие вибрации — всё оборвалось так внезапно, что его тело замерло в шоке. Он не понял. Что произошло? Он что-то сделал не так? Не так застонал? Не так выгнулся? Почему эти прекрасные, райские ласки остановились? Это чувствовалось как личное оскорбление, как предательство со стороны его собственной плоти, которая ещё секунду назад пела от восторга, а теперь была брошена в ледяную пустоту.              В ответ на это предательство он инстинктивно приподнял бёдра ещё выше, лёжа грудью на кимоно. Но этого было мало. Ему нужно было подставить себя лучше, яснее, правильнее. Альфа, видимо, не понимает, что ему нужно. Он даже оторвал колени от ткани, упёрся кончиками пальцев ног в пол, выгнув спину в высокую, дрожащую дугу. Каждая мышца в его ягодицах и бёдрах напряглась, выставляя напоказ всё, что только что было обласкано, в немой, отчаянной мольбе: Смотри. Я здесь. Я готов. Я всё ещё хочу. Вернись.              Он повернул голову, упёрся щекой в ткань, пропитанную запахом альфы, и из его сдавленного горла вырвалось не просто рычание, а сдавленный, хриплый вой — смесь каприза, боли и чистейшей, животной растерянности. В нём не было угрозы. Была лишь жалоба, обращённая в пустоту: Почему? Почему ты ушёл? Вернись. Немедленно. Мне нужно.              Его взгляд, затуманенный невыплаканными слезами обиды, метнулся назад, пытаясь уловить взгляд альфы. Он жадно ловил воздух, пытаясь уловить хоть малейший звук, указывающий на возвращение того шершавого, божественного языка. Тишина и отсутствие прикосновений жгли его больнее любого клинка. Внутри всё сжималось в тугой, ноющий комок неудовлетворённого желания, которое теперь окрашивалось в панические тона. Что, если он никогда не вернётся? Эта мысль была невыносима.              Кокушибо, чьё собственное тело горело неутолённым желанием, сдерживал себя железной хваткой. Он ладонью успокаивающе погладил округлые ягодицы омеги, чувствуя, как под его прикосновением мышцы непроизвольно дёргаются, требуя большего. Внутри него клокотала смесь восторга и нетерпения.              "Такие ласки… – пронеслось в его воспалённом сознании. – Буду устраивать тебе ежедневно. Утром и вечером. Пока не напоишь меня, не утолишь мою жажду".              Но сейчас нужно было успокоить первую, самую яростную волну течки. Омега уже злился, и эта злость могла перерасти в настоящую истерику.              Аккуратно, стараясь не поцарапать, он втянул когти внутрь, оставив только гладкие подушечки пальцев. Погрузив их в ту самую лужцу смазки, что скопилась между бёдер Муичиро, он обмазал их густой, ароматной влагой.              Первый палец коснулся всё ещё пульсирующего входа. Кокушибо внимательно наблюдал за видимой частью лица Муичиро — за прищуренными глазами, полуоткрытым ртом. Палец медленно, с лёгким сопротивлением, вошёл внутрь. Он всё ещё удерживал запястья омеги между его же бёдер, прижимая его грудью к кимоно, но теперь почувствовал новое движение. Маленькие пальчики Муичиро, с острыми, но неопасными для него коготками, начали гладить его руку, ту часть предплечья, до которой могли дотянуться. Это был слепой, инстинктивный жест — не сопротивление, а поиск контакта, смутное утешение.              Муичиро закатил глаза, чувствуя, как палец скользит внутри. Это было приятно. Горячо. Но… недостаточно. Жалко мало. Этот одинокий палец гладил чувствительные стенки, вызывая сладкие мурашки, но они лишь разжигали аппетит. Его взгляд, мутный от наслаждения, жадно скользнул в сторону члена Кокушибо — огромного, тёмного, напряжённого, с явно набухшим узлом у основания. Вот чего он хотел. Или, если уж его альфа такой упрямый - чтобы этот великолепный язык вернулся в его жаждущую, пустующую без него дырочку. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок желания.              Кокушибо видел этот взгляд. Его распирали немыслимые, неописуемые чувства. Гордость, когда он понял, что омега смотрит на его член. Ждёт его. Муичиро облизнулся, пытаясь сглотнуть слюну, которая всё равно капнула тонкой нитью на кимоно. Он был заворожён этим зрелищем, этим воплощённым обещанием мощи и обладания. И в голове Кокушибо, поверх ярости желания, вспыхнула новая, ослепительная мысль: Сколько же детей он сделает ему. Наполнит его, запечатает в нём своё семя, и их потомство будет сильным, прекрасным…              Он был на пределе. Каждая секунда ожидания жгла его изнутри. Добавил второй палец.              Муичиро аж подпрыгнул, коротко вскрикнув. Теснота усилилась, ощущения стали глубже, но и желание росло. Он прикрыл глаза, погружаясь в волну тепла и растяжения, но тут же приоткрыл их снова, наблюдая за альфой украдкой. Ему нужно было видеть его. Контролировать взглядом, хоть телом он уже контролировал ничего.              И тогда Кокушибо, стиснув зубы, ввёл третий палец.              Тот вошёл с трудом, с лёгким, влажным звуком, но обильная смазка облегчила проникновение. Муичиро издал облегчённый, дрожащий вздох и уткнулся подбородком в пол, зарываясь лицом в ткань, пахнущую альфой. Его терпение лопнуло. Он начал покачивать бёдрами – сначала робко, потом всё увереннее, стараясь насаживаться на растягивающие его пальцы, увеличивая темп самостоятельно. Если альфа не даёт того, что нужно, он возьмёт сам. Хотя бы так.              Для Кокушибо это было и пыткой, и блаженством. Его пальцы погрузились в невероятный, влажный жар. Он чувствовал каждую складку, каждое пульсирующее сжатие внутренних мышц, которые обхватывали его, пытались принять. Они были бархатистыми и в то же время упругими, обжигающе тёплыми, пропитанными тем самым сладким ароматом, что сводил его с ума. Мысленно он уже представлял, как его член, куда более толстый и длинный, займёт это место. Как эти самые стенки будут сжиматься вокруг него, выжимая из него всё.              Не выдержав, он начал двигать пальцами – не просто растягивая, а именно трахая ими омегу, входя и выходя в том ритме, которого требовали покачивания бёдер Муичиро. Каждый толчок встречал жадное сопротивление и тут же поддающуюся податливость. Он смотрел, как его пальцы исчезают в этом розовом, сияющем влагой отверстии, и его собственное желание кричало, чтобы он заменил их своим членом, сейчас же, немедленно.              А Муичиро… Он чувствовал, как три пальца растягивают его, заполняют, но это была пародия на удовлетворение. Он хотел не их. Он хотел член. Тяжёлый, пульсирующий, с тем самым узлом, который загонит в него семя так глубоко, как ничего прежде. Понимая, что получит его не скоро (а каждая секунда казалась вечностью), он сосредоточился на том, что есть. Его бёдра двигались в унисон с толчками пальцев, он искал тот угол, ту глубину, которые заставят его забыть. Пальцы Кокушибо нашли внутри что-то — чувствительную, набухшую точку, и Муичиро взвыл, задрав голову, его тело выгнулось в судороге предвосхищения. Это было близко. Так близко. Но всё ещё не то.              И тогда, когда ритм стал неистовым, когда пальцы Кокушибо трахали его с яростью, которую тот уже не мог сдерживать, Муичиро кончил. Внезапно и молча. Без крика — только с судорожным, рвущимся из груди вздохом, а из закрытых глаз брызнули слёзы, смешавшись со слюнями на кимоно. Его тело обмякло, стало тяжёлым и податливым, но в этом расслаблении была не усталость, а немая, отчаянная мольба о продолжении. О настоящем, окончательном продолжении.              И тогда, как только судороги сладкого облегчения чуть отступили, оставив тело вязким и горячим, Муичиро дернулся на пальцах Кокушибо, всё ещё растягивающих его. Его бёдра снова начали неистово покачиваться, вновь ища потерянный ритм, требуя продолжения. Не останавливайся. Не смей останавливаться.              Но пальцы убрали.              Пустота, внезапная и оскорбительная, обожгла его сильнее любого прикосновения. Ярость, мгновенная и белая, вспыхнула в груди. Опять? Опять этот альфа лишает его того, чего он хочет? Муичиро шипел, повернув голову так, чтобы его взгляд, полный огня и обиды, мог достать Кокушибо. Звук был резким, требовательным, лишённым всякой покорности:              - Верни! Немедленно верни и продолжай!              Кокушибо наблюдал за этим взрывом омежьей ярости, и в его шести глазах не было гнева. Было тёплое, глубокое, почти невыносимое восхищение. Его омега был прекрасен в своём неистовстве, в этой чистой, животной требовательности, адресованной только ему. Вместо ответа он медленно, демонстративно провёл ладонью по своему члену, который и так стоял, как монолит из тёмной плоти, пульсирующий и тяжёлый. Его движение было ясным обещанием - вот чем он продолжит.              Муичиро замер. Его шипение оборвалось на полуслове. Взгляд, ещё секунду назад полный ярости, прилип к тому, что теперь занимало все его мысли. Увидев это безмолвное подтверждение, всё его тело мгновенно расслабилось, напряжение гнева сменилось дрожью предвкушения. Он пошире расставил ноги, выставляя себя ещё откровеннее, и повернул голову так, чтобы ничто не мешало ему жадно наблюдать.              Его возбуждение вернулось с такой силой, что закружилась голова. Всё внутри сжалось в лихорадочном, влажном узле желания.              "Да. Да, именно так. Именно этим".              И он видел, как мощные бёдра альфы приближаются к его вздёрнутой, всё ещё влажной от слюны и смазки заднице. Он видел каждое движение мышц, каждый пробегающий по коже демона мурашек от напряжения. Его собственное тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью — смесью нетерпения, остаточной обиды и всепоглощающего вожделения.              Кокушибо не сводил с него глаз, запоминая этот образ — омегу, распростёртую перед ним, покорную и требовательную одновременно, жадно впивающуюся в него взглядом, дрожащую в ожидании его вторжения. Внутри него звучала тихая, непреложная клятва:              "Буду упиваться тобой каждый день. Ласкать. Целовать. Заставлять стонать вот так — от злости, от нетерпения, от наслаждения. Ты теперь моё вечное откровение".              И когда раскалённая, огромная головка наконец прижалась к его растянутому, влажному входу, Муичиро издал не крик, а долгий, сдавленный выдох облегчения, будто после долгой мучительной жажды наконец поднесли к губам воду.              Кокушибо вошёл. Одним резким, сокрушающим движением. Он вошёл до самого основания, пронзая, заполняя, присваивая. Муичиро не закричал. Он захрипел. Воздух вырвался из его лёгких одним сплошным, беззвучным стоном.              И тогда его накрыло. Восторг, такой всепоглощающий и оглушительный, что забил в виски горячей, белой волной. Его тело задрожало мелкой, судорожной дрожью, сотрясаемой изнутри. Он закатил глаза, и мир на миг исчез, остались только ощущения: невыносимое, растягивающее до боли наполнение, жгучий жар, пронизывающий его насквозь, и где-то в самой глубине — щемяще-сладкий удар по чему-то такому чувствительному, что искры посыпались перед закрытыми веками. Он инстинктивно замерел, боясь пошевелиться, боясь потерять и малую толику этого сокрушительного, совершенного чувства. Казалось, что его переродили заново, и на этот раз — правильно.              Оргазм нахлынул на него внезапно, ещё до того, как Кокушибо сделал первый толчок. Это был не просто всплеск — это был взрыв, более мощный и глубокий, чем от пальцев. Его тело выгнулось в немой судороге, семя выплеснулось тонкими струйками на кимоно под ним. Руки, которые всё это время были зажаты, Кокушибо отпустил, и они бессильно вытянулись вперёд, ладонями вниз, а сам Муичиро полностью обмяк, упав лицом в ткань, в сладком, оглушённом истощении.              Но покой длился недолго. Возбуждение, подпитываемое течкой и новой, демонической жизненной силой, вернулось с пугающей скоростью. Жар внизу живота разгорелся с новой силой, и пустота, оставшаяся после оргазма, снова стала требовать заполнения. Муичиро с трудом приподнялся на локтях, его спина выгнулась. Он повернул голову и бросил на альфу взгляд — не яростный, а полный немого, ошеломлённого недовольства. Почему ты остановился? Я же ещё не закончил. Мне нужно больше.              Кокушибо, всё ещё погружённый в него до предела, почувствовал это движение и увидел этот взгляд. Из его груди вырвался низкий, хриплый смех, полный нежности и изумления. Он хотел дать своему омеге прийти в себя, перевести дух после такого потрясения, а сам оказался в его глазах виноватым — виноватым в медлительности, в недодаче. Его омега был не просто страстным. Он был ненасытным. И в этом открытии не было ничего, кроме ликования.              Муичиро же в эти мгновения после первого проникновения переживал калейдоскоп ощущений. Шок от невероятной полноты, от того, как его внутренности растягивались и обжимали инородное тело, пытаясь принять невъёмное. Боль от растяжения мгновенно переплавлялась в сладкую, глубокую удовлетворённость, в чувство, что наконец-то всё стало на свои места. А тот самый неожиданный оргазм… Он был не просто сильнее. Он был иным. Его будто вывернули наизнанку, выжали из самой глубины, из тех мест, о которых он и не подозревал. Это было не просто физическое высвобождение — это было мистическое подтверждение связи, клеймо, отпечатанное не на коже, а в самой сути его нового существа. И теперь, когда эхо этого потрясения ещё звенело в каждом нерве, его тело уже требовало повторения. Требовало, чтобы это чувство принадлежности, этой сокрушительной близости, никогда не кончалось.              Кокушибо замер, втиснувшись в него до предела, чувствуя, как невероятно узкие, пылающие жаром внутренности омеги судорожно сжимаются вокруг него, пытаясь обнять невъёмное. Это было блаженство, граничащее с болью, опьяняющее и абсолютное.              «Мой… Весь мой…»              Но пауза длилась лишь мгновение. Он отодвинулся почти до выхода и вогнал себя обратно с такой силой, что воздух с хрипом вырвался из легких Муичиро.              Толчки Кокушибо не были просто движениями. Это были мощные, размашистые удары, каждый из которых отправлял тело Муичиро вперёд по скользкому кимоно. И каждый раз он идеально попадал в самую глубину, в самую чувствительную точку, которая отзывалась не просто удовольствием, а электрическим разрядом чистого, нефильтрованного восторга. Муичиро не стонал. Он кричал — высоко, пронзительно, срывая голос. Звуки вылетали из его горла оглушительными писками, смесью невыносимого наслаждения и шока от его же собственной реакции. Его тело тряслось как в лихорадке, но он инстинктивно старался получить больше, отталкиваясь кончиками пальцев ног навстречу каждому следующему сокрушительному толчку.              Почувствовав, как омега вот-вот сползёт с него от яростного темпа, Кокушибо навалился на него всем телом. Его мощная грудь плотно прижалась к дрожащей спине Муичиро, а одна рука обхватила его за живот, прижимая к себе, фиксируя, не давая упасть. Муичиро почувствовал этот неподъемный, подавляющий вес — вес альфы, вес его силы, его желания, его абсолютного владения. И этот вес вызвал в нем новую волну головокружительного восторга. Он был пригвождён. Захвачен. Защищён. Это было пугающе и невыносимо прекрасно.              Именно в этой позе, когда он был полностью прикрыт и пронзён, Кокушибо замер на мгновение, вогнав себя особенно глубоко и надавив на ту самую точку изнутри. Муичиро задохнулся, его взгляд упал вниз, на собственный живот. И он увидел. Под тонкой, бледной кожей, прямо над пупком, явственно выпирал бугорок — очертания головки члена Кокушибо, застрявшей в самой глубине его чрева.              Он кончил. Мгновенно и молча. Только судорожный вздох и новая, слабая струйка спермы, присоединившаяся к уже высохшим следам. От одного этого вида, от осознания того, насколько глубоко в нём сидит альфа.              Кокушибо всем своим существом чувствовал эту дрожь — не только руками, обхватившими тонкую талию, но и кожей груди, прижатой к спине, и, конечно, членом, который ощущал каждое пульсирующее сжатие изнутри. Он не удержался. Его свободная рука легко, почти нежно погладила тот самый выступ на животе омеги.              Муичиро взвизгнул, как от удара током. Прикосновение извне к тому, что было внутри, смешало ощущения в невыносимый коктейль. Его возбуждение, только что достигшее пика и схлынувшее, вернулось с тройной силой, яростное и требовательное.              А Кокушибо, ошеломлённый этой немедленной, животной реакцией, слегка надавил ладонью на бугорок.              Раздался не визг, а пронзительный, разрывающий крик, вырвавшийся из самого нутра. Муичиро кончил снова, судорожно, почти без спермы, на полном излёте сил. Его ноги, уже давно подкашивавшиеся от сокрушительной перегрузки, не выдержали. Мышцы бедер дрогнули и ослабли. В этот миг он упёрся локтями в кимоно, уткнувшись лицом между ними, пытаясь удержать равновесие, но его тело уже теряло опору. Правая нога неловко выпрямилась, а левая осталась в согнутом, неустойчивом положении. Спина согнулась дугой, и всё его тело начало заваливаться на левый бок, теряя точку соприкосновения с альфой.              В этот миг потери контроля он нечаянно, почти по инерции, соскользнул с члена, потеряв ту самую, драгоценную, всепоглощающую глубину. Пустота, наступившая мгновенно, была оскорбительной и ледяной.              Для Кокушибо, чей разум был заточен под одну параноидальную частоту, это движение имело лишь один смысл. Побег. Даже сейчас, доведённый до исступления, его омега пытался уйти. Ярость, чёрная и мгновенная, вспыхнула в нём, заглушив всё. Из его груди вырвался рык, полный не просто гнева, а обещания немедленного наказания за такую дерзость. Он наполовину вышел и вогнал его обратно с такой сокрушительной, карающей силой, что Муичиро ударился лбом о пол, оглушённый болью и новым, шокирующим витком насильственного наслаждения. Никогда. Больше никогда не убегай от меня.              Кокушибо не просто перевернул его. Это был резкий, властный разворот, в котором не было ни капли прежней осторожности. Мысль, что омега осмелился соскочить, пытался лишить его этой связи, жгла его изнутри ядовитым пламенем. Даже сейчас. Даже доведённый до безумия, ты пытаешься уйти от меня.              С хриплым рыком он широко раздвинул его ноги, почти до предела, и приподнял, укладывая его поясницу прямо на свои бёдра, создавая новый, более глубокий и безвыходный угол проникновения. Одной мощной рукой он обхватил его за тонкую талию, впиваясь пальцами так, чтобы наутро остались синяки, будь Муичиро человеком, а другой прижал его бёдра к себе. И резко, с размаху, без предупреждения, вошёл обратно.              Это не было соединением. Это было наказание. Грубое, безжалостное утверждение власти. Каждый толчок теперь был пропитан этой яростью, этим холодным бешенством от предполагаемого предательства.              "Я покажу тебе. Покажу, что ты принадлежишь здесь. Что твоё место — быть пронзённым мной, и сходить с меня ты не имеешь права. Никогда".               Он трахал его с такой силой, что их тела хлопали друг о друга глухими, влажными ударами, а его собственная ярость постепенно начинала смешиваться с ещё более животным, мрачным удовлетворением от этой абсолютной, физической доминации.              Муичиро же вообще не понял, что происходит. Его мир состоял из ощущений. Лопатки скользили по грубому шёлку кимоно, а поясница покоилась на твёрдых, мощных бёдрах альфы. Это было… идеально. Угол был таким, что каждый толчок достигал самой сокровенной, ждущей глубины, а крепкая хватка на его талии не давала сдвинуться ни на миллиметр, удерживая его в этом море наслаждения.              До его затуманенного удовольствием сознания даже не доходило, что альфа зол. Злость? Какая злость? Это была просто сила. Та самая, подавляющая, восхитительная сила, которая держала его, владела им, дарила ему эти сокрушительные волны блаженства. Он уже не мог стонать — воздух вырывался из его груди короткими, хриплыми выкриками на каждом вдохе. Его собственный член, забытый и перегруженный, лежал на животе, слабо подрагивая. В его мыслях не было места ни страху, ни пониманию наказания. Была только благодарная покорность и жадное принятие каждого яростного, «карающего» толчка, который на самом деле был для него просто ещё одним доказательством того, что он — здесь, на своём месте, и его альфа никуда не отпустит.              Кокушибо, увидев, что его яростные, «карающие» толчки не встречают ничего, кроме ещё более рабского, блаженного принятия, замер, пронзив его насквозь. Злость начала рассеиваться, уступая место другому, более холодному и методичному пониманию. Наказание не работает. Ему это нравится.              Вспомнив, как омега ненавидел медленный, выматывающий темп пальцев, он упёрся в самое глубокое, невозможное место внутри — туда, где, как он знал, должна была находиться матка, будущая колыбель его детей. И начал медленно, с невыносимой для Муичиро задержкой, поднимать его бёдра вверх, а затем опускать обратно на себя, заставляя головку своего члена тереться и давить на ту самую чувствительную точку, но без размашистой силы, а с утончённой, садистской точностью.              Реакция была мгновенной. Муичиро заплакал — не от боли, а от переизбытка невыносимо растянутого, затянутого наслаждения. Из его горла вырывались скулящие, разбитые звуки, смесь рыданий и мяукающих, молящих стонов. Нет, не так, слишком медленно, слишком много, я не вынесу… Его взгляд, полный слёз и немого ужаса перед этой пыткой блаженством, метнулся к Кокушибо, и в нём читалось обещание всех мыслимых и немыслимых кар — если он когда-нибудь снова сможет думать.              Кокушибо ухмыльнулся, наблюдая за его мучениями. Вот так. Вот теперь ты понимаешь. Я могу дать не только грубую силу. Вид измученного, перегруженного до предела омеги, который всё равно не мог вырваться, был дорогого стоят. Он упирался в ту самую, священную глубину, помечая её изнутри, и наслаждался каждой дрожью, каждым прерывистым всхлипом.              Но затем что-то изменилось. Слёзы в глазах Муичиро не высохли, но в них погасла ярость и появилось недоумение, а затем — испуганное понимание. Он что-то сделал не так. Случилось что-то, что разозлило альфу. Эти медленные, мучительные движения были не лаской, а… чем-то другим. Наказанием? За что? За то, что он соскользнул? Но он же не хотел! Его тело просто не слушалось!              Паника от возможной потери благосклонности альфы, от страха, что эти дивные ласки прекратятся навсегда, оказалась сильнее физического перегруза. Его взгляд стал извиняющимся, молящим. Он расслабил мышцы, которые инстинктивно сопротивлялись медленным движениям, его дырочка, и без того широко открытая, стала ещё податливее, обмякшей в знак полной капитуляции. Всё его существо кричало без слов:              "Прости. Я буду послушным. Я твой. Делай что хочешь, только не отвергай меня".              Кокушибо увидел эту перемену. Увидел испуг, замешательство и готовность к полному подчинению. И в этот момент его собственная ярость окончательно испарилась, сменившись ошеломляющей, всепоглощающей нежностью. Он не наказывал. Он приносил удовольствие — пусть и в такой извращённой, доводящей до слёз форме. И его омега, даже не понимая сути, инстинктивно выбирал покорность. Это было прекраснее любой силы.              Для Муичиро мир действительно рассыпался на осколки, но теперь это были осколки не просто наслаждения, а глубокого, щемящего принятия. Он кричал, выгибался, кончал снова, чувствуя, как от каждой внутренней пульсации всё его существо становится только чувствительнее, острее, нужнее — не просто в физическом смысле, а в потребности быть прощённым, быть снова признанным своим альфой.              Кокушибо не выдержал этого зрелища — заплаканное, покорное лицо, полуоткрытый в немом вопле рот, тело, целиком и полностью отданное на его милость. С хриплым рыком он согнул его пополам, мощными руками прижав колени прямо к груди Муичиро, открывая его ещё больше, делая беззащитным до неприличия.              Муичиро запищал — высоко, пронзительно, но в этом звуке не было боли, только восторг от новой, ещё более глубокой и безвыходной позы. На его запёкшихся губах, в уголках, дрогнула слабая, сумасшедшая улыбка. Он выгнулся, упёрся затылком в кимоно, чувствуя, как альфа впивается зубами в его шею — не для укуса, а для властного прикуса, — и начинает яростно, без остатка двигаться внутри, используя каждый сантиметр этого сложенного пополам тела.              Муичиро чувствовал всем существом, что альфа на пределе. Кокушибо стонал, низко и хрипло, его рычание становилось всё более животным, а ритм — всё более хаотичным, мощным. Но затем движения начали замедляться, становясь тяжелее, глубже, упираясь во что-то. Узел. Он набухал, разбухал у основания, превращаясь в почти непреодолимое препятствие.              С титаническим, почти болезненным усилием Кокушибо протолкнул его внутрь, запечатывая себя в нём навеки. В тот миг, когда растянутое, пламенеющее кольцо мышц обхватило узел, Муичиро взвыл, его тело выгнулось в последней, беззвучной судороге. И тут же, будто в ответ, внутри него хлынула тёплая, густая сперма, волна за волной, заполняя, обжигая, оплодотворяя.              Осознание, что эта горячая влага точно подарит ему детей, пронзило Муичиро последней вспышкой ясности. В немом порыве он схватился за длинные, распущенные волосы Кокушибо и притянул его к себе, прижимаясь лбом к его лбу, глядя прямо в верхнюю пару его горящих глаз. Его взгляд был мутным, полным слёз и слюней на подбородке, но в нём читалась невысказанная клятва. Он крепко обнял Кокушибо за шею, прижимаясь так сильно, что тому на миг показалось — омега сейчас сломает себе хребет. Не от боли, а от этого безумного, всепоглощающего объятия.              Кокушибо замер. Он не боялся, что омега как-то навредит ему — случайно или нет. Он просто не хотел отстраняться. Не хотел терять и миллиметра этой связи. Он просунул свои огромные руки под узкую, дрожащую спину Муичиро и прижал его к себе ещё крепче, стараясь слиться в одно целое, чтобы даже воздух не проходил между ними.              Затем он уткнулся лицом в соединение его плеча и шеи, прямо рядом с запаховой железой, и укусил. Не для крови, а для глубокого, влажного впрыска своих феромонов, финальной, биологической метки, которая говорила миру и ему самому: Мой. Навсегда.              Из горла Муичиро вырвался последний, судорожный, захлёбывающийся вздох, полный такого блаженства и окончательного понимания, что у Кокушибо сжалось всё внутри. В этом звуке он услышал не просто физическую разрядку, а капитуляцию души. Его борьба — борьба за этого омегу — была окончена. Победно.              Теперь, пока его семя запечатывало их союз изнутри, а его метка — снаружи, в его сознании, уже проясняющемся от тумана страсти, возникла единственная, холодная и ясная мысль: Осталось разобраться с охотниками. Чтобы ничто и никогда не могло угрожать этому хрупкому, совершенному миру, который он только что создал в своих объятиях.