Первобытный инстинкт

             Смерть Кёдзиро Рэнгоку повисла над Корпусом тяжёлым, удушающим саваном. Это была не просто потеря Столпа — это было напоминание, что ужас, с которым они боролись, эволюционирует, становится смертоноснее. События в Квартале красных фонарей и ранение Тэнгена Узуя только усилили чувство шаткости, трещины в, казалось бы, несокрушимой стене защиты.              Муичиро не плакал. Он злился. Ярость была его единственной доступной эмоцией, печью, в которой сгорали все остальные чувства. Каждая тренировка теперь была актом самоистязания. Он доводил себя до изнеможения, до потемнения в глазах и дрожи в коленях, лишь бы не думать. Не думать о своей бесполезности.              Пока Танджиро, Зеницу и Иноске сражались с Низшей луной на поезде, пока Рэнгоку отдавал жизнь... он что делал? Ходил по вычищенным, как паркет, тропинкам. Наступал на ещё тёплый пепел демонов, которых ему даже не дали увидеть живыми. Его «личный страж» методично выжигал вокруг него жизнь, создавая стерильный вакуум. Пока другие гибли, его оберегали. Эта мысль жгла его изнутри сильнее любого дыхания. Он был не солдатом, а драгоценностью в сейфе, в то время как на улице шёл штурм.              В самые тихие, измученные моменты, когда тело отказывалось слушаться, а разум тонул в липкой усталости, из глубины поднимался тихий, предательский шёпот. Не голос — ощущение. Тёплый, глухой пульс где-то под грудной костью:              «Он сильный. Он рядом. Он убирает опасности. Для тебя. Для нас».              Это была его омега — не враг, а часть его же существа, пробудившаяся и сбитая с толку адской смесью страха и мощнейших феромонов.              И Муичиро не ненавидел её. Он стыдился. Стыдился этого робкого, животного интереса, этой готовности принять опеку даже от чудовища. Его разум, его воля кричали в унисон:              «Предательница! Он — демон! Из-за них погибли мои товарищи, мирные люди, Рэнгоку! Они — абсолютное зло, без исключений и оттенков!»              Но она не слушалась. Она была глуха к логике, слепа к морали. Она реагировала на простые, первобытные сигналы: сила, настойчивость, внимание. И каждый раз, когда этот внутренний шёпот звучал, Муичиро охватывала новая волна ярости, направленной внутрь. Ярости от собственного раскола. Он злился не на омегу, а на то, что не может её усмирить, загнать обратно в небытие, сделать себя снова цельным, холодным орудием. Он злился на этот хаос в своей душе, где благородная ярость истребителя сталкивалась с постыдной, биологической признательностью жертвы своему палачу. Этот внутренний разлад был мучительнее любой физической боли, потому что он отнимал у него последнюю опору — уверенность в том, что он знает, кто он и за что борется.              Именно в таком состоянии, во время очередного яростного, нерасчётливого броска, его клинок встретил не воздух, а выступ скалы. Раздался сухой, фатальный треск. Меч, служивший ему верой и правдой, сломался пополам.              Муичиро замер, глядя на обломок в руке. Ярость на миг сменилась холодным, отрезвляющим удивлением, а затем — досадой. Теперь ему точно нужно было в Деревню Кузнецов.                     ****              Перед отъездом его вызвала Шинобу. В её кабинете пахло лекарствами, стерильностью и лавандой. Она протянула ему маленький, плотно запечатанный горшочек.              — Это не просто маскирующая мазь, Токито-кун, — её улыбка была тонкой, как лезвие. — Она на основе синтезированных феромонов спокойствия. Должна... усмирять определённые инстинкты. Не давать «зверю» впасть в дикое состояние. Наноси перед сном и после любой физической нагрузки.              Муичиро молча взял горшочек. Он не верил, что какая-то мазь остановит того демона. Но поблагодарил кивком. Любое оружие в его положении было кстати.                            ****              Музан говорил. Его голос, всегда тихий и ровный, на этот раз был холоден, как лезвие без ножен, и в нём слышалась плохо скрываемая сталь недовольства. Он не кричал — он констатировал. Каждое слово падало в гробовой тишине зала, похожего на перевёрнутый колодец. Сам Музан, вопреки всем законам физики, стоял на потолке, в самом центре сложной, биолюминесцентной паутины своих исследований. Тонкие, похожие на корни сосуды с пульсирующими жидкостями спускались к нему, а он, не глядя, смешивал в стеклянной колбе кроваво-красный субстрат с чем-то чёрным и вязким. Его длинные, белые пальцы двигались с хирургической точностью, а безразличный взгляд был устремлен куда-то вглубь своих мыслей. Для того, чтобы видеть его, Высшим Лунам приходилось запрокидывать головы, чувствуя себя не то что подчинёнными, а буквально низшими существами, взирающими на своего бога из тёмной бездны.              — Шестая Луна мертва, — произнёс Музан, и в его голосе прозвучало не горе, а раздражение учёного, увидевшего негодный образец. — Уничтожена не столпом, а кучкой детей. Гибель Даки и Гютаро — не трагедия. Это симптом. Симптом застоя. Вы перестали эволюционировать. Вы довольствуетесь данной силой и числом съеденных людей, как скот — количеством травы. Вы — моё высшее творение, мечи, отточенные веками. А теперь вы тупитесь. И тупой меч ломается о первую же достойную преграду.              Он поставил колбу на невидимую полку, и жидкость внутри засветилась зловещим синим светом. Его красные глаза, наконец, скользнули по фигурам внизу, задерживаясь на каждом на мгновение, будто оценивая потенциал и степень разочарования.              — Я не собираюсь терять больше Лун из-за самоуверенности и слабости. Вы либо найдёте в себе стимул стать сильнее, либо... я найду ему замену. Мир не стоит на месте. И я — тем более.              Кокушибо стоял, неподвижный как гора, шесть глаз полуприкрыты. Слова Повелителя текли мимо его сознания, как вода по камню. Вечные угрозы, планы, неудачи... Всё это было мелкой рябью на поверхности глубокого, тёмного озера его собственных мыслей. Его разум был далеко — в прошлом, которое он откапывал по крупицам, и в будущем, которое он выстраивал вокруг одного-единственного хрупкого центра.              Он недавно добыл информацию. Это был не единичный источник, а медленная, кропотливая мозаика, сложенная из сотен фрагментов.              От низших демонов, тех самых жалких тварей, что рыскали на задворках человеческого мира, он ничего не узнал — они были слепы и глухи ко всему, кроме своего голода. Но он нашёл демонов другого рода — информаторов. Существ, созданных не для боя, а для проникновения и сбора слухов. Они были слабы физически, но обладали способностью маскироваться под слуг, нищих, бродячих торговцев. Их разум, хотя и демонический, был настроен на улавливание сплетен, обрывков разговоров в придорожных чайных. Они были настолько "мастерами" своего дела, что только Столп мог уловить их присутствие. Поэтому они могли спокойно находится рядом с истребителем и слушать, что те говорят. Это были «уши» Музана, и Кокушибо, пользуясь своим статусом, безжалостно вырывал нужные ему сведения, сжимая их хрупкие черепа в своей руке, пока они не выдавали всё, что слышали о Столпе Тумана.              Эта новость — не догадка, а установленный факт — зажгла в Кокушибо новую, жгучую и стратегически выверенную надежду. Он знал свою семью, свои, давно выродившиеся, но неистребимо строгие принципы. Клан Токито, потомственные альфы, для которых традиции значили всё, воспитывали своих омег по старым, почти средневековым канонам: хранитель очага, покорная воля альфе, высший смысл — семья, дети и служение своему партнёру. Если Муичиро воспитывали так (а он в этом уверен), то где-то глубоко в его израненной, забывшей себя душе спит не просто омега, а именно такая, традиционная омега. Та, чьи инстинкты, если их разбудить, должны безошибочно признать в нём, самом сильном из возможных альф, законного партнёра, защитника, хозяина. Нужно только вернуть ему прошлое — не боль и ужас, а ту самую, заветную память о предназначении. И тогда, верил Кокушибо, сопротивление, построенное на долге истребителя и шоке от столкновения, рухнет само собой, сметённое более древней и фундаментальной правдой его собственной природы.              Эта мысль занимала его полностью. Ему было абсолютно всё равно, что там бормочет Гёкко о своих «прекрасных творениях», что он узнал какую-то ненужную и бессмысленную для него информацию. Он думал о том, что именно преподнести своему супругу. Что может убрать туман, закрывающий его воспоминания?                     ****                     Первые дни после прибытия Муичиро провёл в привычном ритме: тренировки, ожидание нового клинка, внутреннее кипение. Но затем он невольно начал проводить время в компании Танджиро Камадо и его сестры. И обнаружил неожиданную вещь: их общество было... спокойным. В нём не было напряжения постоянной опасности, которое висело в Поместье Бабочек. Танджиро, со своей неистребимой добротой и какой-то глубокой, внутренней тишиной, действовал на Муичиро как бальзам. Рядом с ним мысли о шести глазах, о вычищенных полях, о собственной бесполезности как-то притуплялись, отступали на второй план. Он позволял себе просто слушать их беседы, наблюдать, и впервые за долгое время его лицо, пусть на миг, теряло ледяное напряжение.              Покончить с этим покоем пришла Четвёртая высшая луна.              Муичиро сидел с Танджиро на скрипучих ступенях гостевого дома, где их расположили кузнецы. Его новый клинок, отливающий холодной сталью, лежал рядом, завёрнутый в ножны. Работа была закончена, и завтра он планировал уходить. В воздухе висела тихая, почти мирная усталость после нескольких дней ожидания и непривычного бездействия. Они не говорили ни о чём важном — Танджиро делился каким-то незначительным воспоминанием о семье, о запахе углей в печи, и Муичиро просто слушал. Для него это было странно — не чувствовать немедленной потребности тренироваться или анализировать угрозы. Было просто... тихо. Он даже поймал себя на мысли, что хотел сказать Танджиро что-то перед уходом. Не благодарность, а... что-то вроде признания его странной, умиротворяющей силы. Слова не сформировались.              И тут его спина внезапно напряглась. Не звук, не движение — чистое, животное ощущение присутствия. Что-то чужеродное и отвратительное вошло в радиус его восприятия, будто в тёплую комнату подул сквозняк из склепа. Его взгляд метнулся к Танджиро и он увидел, что тот тоже замер, его ноздри слегка расширились, а взгляд стал острым, сканирующим. Они поняли друг друга без слов.              — Кто-то... идёт? — тихо спросил Танджиро.              — Да, — коротко кивнул Муичиро.              Они оба повернулись к закрытой двери в дальний угол комнаты, ведущей в коридор. Дверь с тихим скрипом дрогнула, затем медленно, будто под невидимым напором, приоткрылась. В щели показалось нечто. Демон. Он не ворвался, не напал. Он вполз на четвереньках, его тело мелко и беспрестанно дрожало. Огромная, уродливая шишка на голове и кривые рога делали его силуэт жалким и отталкивающим одновременно. Из его выпученных глаз текли мутные слёзы, а зубастый рот беззвучно шевелился, бормоча что-то неразборчивое, в чём Муичиро уловил только одно слово, повторяемое с маниакальным ужасом:              - ...Страшно... страшно...              Шок от этой нелепой, жалкой картины и остаточное нервное напряжение последних недель затормозили реакцию Муичиро на долю секунды. Этого хватило. Когда он всё же взмахнул клинком, демон не стал уворачиваться в сторону — он просто исчез с места и материализовался на потолке, прилипнув к нему, как огромная, дрожащая жаба.              — Не... не обижайте! — взвизгнул он тонким, плаксивым голосом, закрывая голову руками. — Не трогайте меня! Мне страшно!              Но на его лбу, там, где раньше была только шишка, теперь зиял свежий, неглубокий порез. Муичиро всё же успел его задеть.              Последовала быстрая, почти синхронная атака. Танджиро, используя Дыхание огня, мощным движением сбил тварь с потолка. Недзуко, вынырнув из тени, отбросила его к дальней стене с такой силой, что та задрожала. Муичиро, наконец собравшись, сделал то, что делал всегда: чистое, быстрое движение — и голова демона покатилась по полу.              Он смотрел на голову демона, готовый к испарению тела... но оно не исчезало. Вместо этого из головы, быстро формируясь, начало вырастать новое тело, а из тела, что осталось за спиной резко, будто с хлопком, отросла голова. Демон разделился на двух существ и, как успел заметить Муичиро, они были моложе и лучше слажены.              — Вместе! — крикнул Танджиро, и они рванулись вперёд, чтобы отсечь обе головы в один миг.              И тут в комнату ворвался ветер. Не простой, а сконцентрированный, режущий, несущий в себе запах кленовых листьев и древней пыли. Он обрушился не на демонов, а на него, на Муичиро. Мощный, неудержимый поток, созданный веером, который держал демон, отрастивший тело, подхватил его и, не дав сгруппироваться, отшвырнул прочь — через стену, через разлетающиеся доски, далеко от дома, в темноту ночи и в самое сердце готовящейся ловушки.              Последнее, что он увидел, прежде чем мир завертелся, — это встревоженные лица Танджиро и Недзуко, остающиеся позади, и два сильных демона, что готовы убить и сожрать их.                     ****                     Муичиро приземлился с глухим ударом о мягкий, поросший мхом склон на самой окраине деревни. Воздух, секунду назад бывший теплым и спокойным, теперь был разрезан лезвием чужеродной, подавляющей ауры. Четвертая высшая луна. Он не видел её сейчас, но чувствовал — как давление на барабанные перепонки, как металлический привкус страха, который он, однако, не испытывал сам. Странное озарение осенило его: это не он боялся Кокушибо. Это его инстинкты, его омега, та самая биологическая программа выживания, приходила в ужас перед альфой такой мощи. Но сейчас, перед лицом иной, но не менее страшной угрозы, его собственный разум был ясен, а воля — тверда. Было почти облегчением — осознать, что страх не принадлежит ему целиком.              Он мгновенно вскочил на ноги, даже не отряхиваясь. Танджиро. Недзуко. Они остались там, с двумя сильными демонами. Ему нужно было вернуться. Сейчас же. Дыхание самонастраивалось на ритм скоростного бега, лёгкие наполнялись холодным ночным воздухом, ноги отталкивались от земли с такой силой, что за спиной вздымался вихрь из опавших листьев и хвои. Он летел сквозь чащу, его новый клинок, ещё не обретший имени, мерно постукивал по ноге. Мысли были остры и чисты: Добраться. Помочь. Сразиться.              И тут на его пути — точнее, чуть в стороне от тропинки — раздался душераздирающий, детский вопль ужаса. Муичиро почти проскочил мимо, но периферийным зрением засек движение. Ребёнок. Маленький, тщедушный, в традиционной маске кузнеца, закрывающей всё лицо. Он отчаянно отбивался кулаками и ногами, используя взятый клинок, от чудовища, похожего на гигантскую, зубастую рыбу, причудливо сросшуюся с горшком вместо спинного плавника. У неё было четыре костлявых, цепких руки, которыми она пыталась схватить мальчика.              Рациональная часть мозга Муичиро мгновенно проанализировала ситуацию: Ребёнок. Не кузнец (маска — лишь символ, нет мышечной памяти в руках). Не представляет практической ценности для обороны деревни или создания оружия. Потеря не критична. Основная цель — опытные мастера и товарищи-истребители. Мысль была холодной, безэмоциональной, как техника дыхания.              Но его тело не слушало разума.              Пронзительный, животный крик ребёнка, полный абсолютного, недетского отчаяния, пронзил воздух — и мускулы Муичиро среагировали раньше, чем он успел принять решение. Он уже развернулся на пятках, уже совершил одно плавное, молниеносное движение. Воздух свистнул, рассекаемый лезвием. Рыба-демон замерла на миг, а затем распалась на две медленно испаряющиеся половины. Всё заняло меньше секунды.              Муичиро стоял, слегка ошеломлённый этим автономным порывом. Перед ним, на корточках, дрожал ребёнок. Сквозь отверстия маски слышались прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы. Маленькое тельце тряслось так, что зуб на зуб не попадал.              — Пр-прости... — выдохнул мальчик голосом, полным слёз и стыда. — Я... я так ненавидел тебя... думал, ты высокомерный... а ты... спасибо... спасибо...              Голос его обрывался, переходя в неконтролируемые рыдания. Муичиро молча смотрел на него, и его обычно пустое лицо, казалось, на миг отразило нечто — не сочувствие, а скорее осознание чужой хрупкости. Он уже сделал шаг, чтобы бежать дальше, когда ребёнок, собрав остатки сил, выкрикнул:              — П-подожди! Хаганедзука-сан! Он... он должен закончить полировку! Он в мастерской на опушке! Он один! Пожалуйста!              Ужас в этом голосе был уже иным — не за себя, а за другого. Это заставило Муичиро замереть. Он вспомнил слова Убуяшики, сказанные когда-то тихим, успокаивающим голосом:              «Главное — выжить, Муичиро. Утраченное вернётся. Нужно лишь время... и верный толчок».              Что-то глубоко внутри, под всеми расчётами и яростью, ёкнуло.              Этот «толчок»... Была ли это судьба, что он оказался здесь? Что этот плачущий ребёнок указал ему путь? Его нутро, тот самый внутренний компас, который он давно заглушал, настойчиво подсказывало: Хаганедзука. Его нужно спасти.              Скрежетя зубами от противоречивых импульсов (Танджиро! Недзуко! Но кузнец... но толчок...), он действовал.              Он не говорил, а просто резко наклонился, схватил ребёнка — тот вскрикнул от неожиданности — и помчался прочь от основного направления боя. Он нашёл укрытие — полуразрушенный, заброшенный сарайчик на самой границе леса и полей, в стороне от дорог.              — Сиди. Тихо. Не выходи, — бросил он, опуская мальчика на пол. Тот лишь кивнул, прижимаясь спиной к стене, его дрожь передавалась старым доскам.              И тогда Муичиро рванул обратно, но уже к опушке, где, как сказал ребёнок, была мастерская Хаганедзуки. Он мчался, сканируя местность, и его предчувствие не обмануло. Аура другого демона, отличная от той, что была в доме, висела здесь, густая и сладковато-отталкивающая.              Он был уже в нескольких десятках шагов от небольшой, крепко сколоченной деревянной мастерской, когда воздух перед ним заколебался, и из тени «выплыло» нечто.              Пятая высшая луна. Его тело от пояса и ниже было погружено в массивный, керамический горшок, покрытый мерзкими, шевелящимися узорами. Он не стоял — он парил, будто горшок был его пьедесталом. Лицо демона искажала блаженная, почти экстатическая улыбка.              — О-хо-хо! Какая неожиданная и восхитительная встреча! — его голос был певучим и скрипучим одновременно, как несмазанная дверь. — Столп Тумана сам пожаловал в мою скромную галерею! Я так интересовался... что же такого особенного в этом домишке, что заставляет такого прекрасного цветка рваться именно сюда?              Гёкко скользнул ближе, его жадные, бледно-желтые глаза с немигающим, почти физически ощутимым вниманием ползали по Муичиро с ног до головы. Этот взгляд был не просто оценивающим — он был липким. Казалось, демон не просто рассматривает форму, а ощупывает её мысленно, изучая каждый изгиб, каждую линию. Для Муичиро это было хуже, чем прикосновение. Он чувствовал, как по его коже под одеждой бегут мурашки от чистого, неприкрытого отвращения. От Кокушибо исходил леденящий ужас первобытной силы, давление альфы, которое пугало его омегу на инстинктивном уровне. От Гёкко же веяло чем-то гнилостным, извращённым — собственническим восторгом коллекционера, нашедшего редкий, живой экземпляр.              — Ты и вправду прекрасен... — просипел Гёкко, и его голос звучал как шёпот в склепе. — Такая чистота линий, такая... хрупкая мощь... Да, мощь. Я чувствую её. Затаённую. Словно идеально отточенный клинок в ножнах из шёлка. — Он причмокнул синюшными губами, и этот звук показался Муичиро отвратительнее любого рычания. — Знаешь, я редко раздаю комплименты. Моё искусство говорит само за себя. Оно для вечности. Но для тебя... для такого особенного существа... я сделаю исключение.              Демон наклонился чуть ближе, и Муичиро уловил исходящий от него запах — смесь глины, старой крови и чего-то сладковато-приторного, как разлагающиеся цветы.              — Правда, есть один досадный недостаток... — продолжил Гёкко, прищурившись. — Твой аромат. Он такой... приглушённый. Спрятанный под этой удушающей человеческой маскировкой. Пахнет страхом, горечью... и скучной химией. Но под ней... — он глубоко, с наслаждением втянул воздух носом, и его ноздри трепетали, — ...под ней я чую нотки чего-то истинного. Чистого. Как горный родник под толщей льда. Мне хочется насладиться им в полную силу. Расколоть этот лёд, увидеть истинное лицо красоты... — Его взгляд стал томным, полным ненормальной, жадной нежности. — Ведь разве истинная красота не должна быть... обнажённой? И внутри, и снаружи? Я мог бы помочь тебе с этим. Освободить. Сделать частью вечного искусства. Ты бы сиял, моя дорогая...              От этих слов Муичиро стало физически дурно. Трепет перед Кокушибо был страхом перед стихией, перед абсолютной силой. Здесь же была оскверняющая мерзость. И самое ужасное — в этом взгляде, в этих словах, он снова, как в кривом зеркале, увидел отражение одержимости, но лишённой даже той дикой, прямой страсти, что двигала Первой Лунной. Здесь было что-то более гнилое, изощрённое и оттого ещё более противное. Его пальцы судорожно сжали рукоять клинка, и внутри вскипела ярость — чистая, неомрачённая страхом, ярость, которая жаждала не просто убить, а стереть с лица земли это оскверняющее присутствие.              Муичиро стоял неподвижно, клинок наготове, каждый мускул напряжён. Он не отвечал. Каждая секунда промедления здесь — предательство по отношению к тем, кто в деревне.              — Ах, не хочешь говорить? Что ж... — Гёкко томно взмахнул рукой, и из горшка послышался мерзкий, влажный звук — хлюпанье, смешанное с мягким хрустом. — Тогда позволь показать тебе мою последнюю работу! Я назвал её «Симфония метаморфозы»! Надеюсь, ты оценишь!              Из горшка, медленно, с отвратительным бульканьем, стало «вырастать» нечто. Не новое существо. Это были люди. Вернее, то, что от них осталось. Кузнецы. Их тела были сшиты, сплетены, срощены между собой без нитей — плоть к плоти, кость к кости, образуя бредовый, пульсирующий горельеф из конечностей и торсов. Где-то торчала лишь пара рук, хватающая пустоту, где-то — ноги, неестественно вывернутые. Сквозь эту ужасную композицию, как скрепы, были воткнуты клинки — кузнечные молоты, отвёртки, короткие мечи. Они пронзали плоть, выходили с другой стороны, буквально скрепляя эту живую скульптуру.              И самое чудовищное — они были живы. Когда Гёкко лениво пошевелил пальцем, один из воткнутых клинков слегка дрогнул. И раздался стон. Не один — хор. Тихий, разбитый, полный невыносимой боли. Ещё один вскрик, короткий и обрывающийся. Глаза, полные муки и безумия, смотрели на Муичиро из этой кровавой массы.              Ужас и отвращение ледяной волной накатили на Муичиро. Он физически почувствовал тошноту. Его взгляд, обычно туманный, стал острым, как бритва, впиваясь в каждую деталь этого кошмара. Скованные неестественным образом тела, лужи загустевшей крови на земле под «композицией», запах — смесь железа, смерти и демонической слизи. Он замер на месте, парализованный не страхом за себя, а шоком от чужого страдания, масштабом садизма. И в глубине его души, под всеми наслоениями амнезии и тренировок, зародилось одно ясное, огненное обещание, обращённое к каждому стонущему куску плоти перед ним: За каждого. За каждого из вас я заставлю его заплатить.              И вот оно. Настоящий бой. Не с призраком, не с уже мёртвым телом, а с живым, сильным, жестоким противником. Сердце Муичиро заколотилось не от страха, а от ликования. Наконец-то! Он сможет доказать, что он не просто бесполезный груз. Он спасет здесь людей. Он сразится.              Бой начался не с яростного наскока, а с отвратительного, скользкого танца. Гёкко не нападал в лоб. Он играл. Его тело, скрытое до пояса в горшке, двигалось с неестественной, змеиной плавностью, отзываясь на каждое движение Муичиро.              — О-хо-хо! Какая грация! — восклицал демон, в последний миг отводя голову, так что клинок Муичиро проносился в сантиметре от его бледной шеи, рассекая лишь воздух. — Видишь? Мы уже танцуем! Представь, какую симфонию движений мы могли бы создать вместе!              Он исчезал. Не в дыму или вспышке, а буквально проваливался в свой горшок, как в черную дыру, и мгновенно выныривал из тени дерева в трёх метрах справа, из лужи крови на земле слева, даже пытаясь материализоваться прямо за спиной Муичиро, его тонкие, длинные пальцы тянулись, чтобы коснуться его волос, его плеча.              — Не прячься в этой мешковатой одежде, красавец, — шипел он, его голос звучал прямо у уха, и Муичиро, не оборачиваясь, делал резкий выпад назад, но клинок снова встречал пустоту. — Она скрывает такие изящные линии... Я хочу видеть всё. Каждую деталь. Ты станешь жемчужиной моей коллекции. Самым совершенным экспонатом. Я помогу тебе... высвободить то, что скрыто внутри. Твою истинную суть. И тебе обязательно понравится, я обещаю.              В мыслях Гёкко, пока его тело извивалось в уворотах, кипела смесь восторга и раздражения.              "Как он ловок! Какое сокровище! Эти тупые тряпки мешают... Но я сниму их. Аккуратно. И тогда... о, тогда я изучу каждую кривую, каждый мускул. Он будет моим. После победы. А победа неизбежна. Он просто красивая дикарка, а я — художник."              Муичиро не слышал. Вернее, звуки долетали до него, но не проникали внутрь. Его разум был кристально чист, как лезвие его меча. Всё его существо сузилось до точки: противник, траектория, удар. Ярость, холодная и целевая, была топливом, но не помехой. Он предугадывал появление Гёкко по малейшему искажению воздуха, по шевелению теней. Он бил не туда, где демон был, а туда, где тот должен был появиться. Лес вокруг них замер. Не было ни пения птиц, ни стрекотания насекомых — даже ночь, казалось, притаила дыхание, напуганная присутствием хищников куда более страшных, чем обычные лесные обитатели. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным запахом влажной земли, хвои, свежей крови и той сладковатой гнилью, что исходила от горшка Гёкко. Лишь редкий шелест листьев под ногами и свист рассекаемого воздуха нарушали гнетущую тишину.              И пока Муичиро-воин целиком принадлежал бою, в глубине, в том самом тёплом, темном уголке, что он так ненавидел, бушевала его омега.              Но на этот раз её чувства не пугали его. Напротив. Она была солидарна с ним в одном — в безграничном, животном отвращении к этому демону. Только если Муичиро ненавидел Гёкко как чудовище, убийцу, осквернителя, то его омега ненавидела его как альфу. Жалкую, извращённую, слабую (по её меркам) альфу, чьи феромоны пахли не силой и безопасностью, а тленом и грязными фантазиями.              И сквозь ярость омеги пробивалась новая, странная мысль - сравнение, острое и ясное:              «Нет. Не он. Он — гадость. Липкий и вонючий. Другой... Другой альфа, мой альфа... он сильнее. Он мощнее. Он в порошок сотрёт это ничтожества. Он не говорит таких мерзких слов. Он... он просто берет. Правда, иногда как дикарь... но не так. Не так!»              Это осознание, что даже его предательская омега отвергала Гёкко и в каком-то извращённом смысле тосковала по другой, более сильной и прямой угрозе, добавляло Муичиро сил. Он не анализировал это. Он просто чувствовал редкое единство внутри себя. И это единство выливалось в ещё более яростные, ещё более точные атаки.              Гёкко, уворачиваясь от очередного смертельного взмаха, чувствовал, что игра начинает выходить из-под контроля. Восторг в его глазах сменился лёгким раздражением, а затем — холодной решимостью. Хватит играть. Пора заканчивать и забирать своё.              Бой с Гёкко был тяжёлым. Демон, со своей водной техникой и хитростью, был силён. Но Муичиро чувствовал каждую мышцу, каждый вздох, каждое движение клинка с острой, почти болезненной ясностью. Он был жив. Он был полезен. Он дрался. И он побеждал, уворачиваясь, атакуя, защищая занятого ваюным делом кузнеца.              До того момента, как Гёкко, ухмыльнувшись, не создал свою водяную тюрьму. Вода сомкнулась вокруг Муичиро, холодная, давящая, лишающая воздуха.              И в этот момент, когда он был на грани... он вспомнил.              Улыбка. Мягкая улыбка человека, что постоянно поддерживает его.              Мама.              Она была такой красивой, такой доброй, такой мечтательной. Такой... больной.              Он словно и сейчас слышал её надрывный кашель, говорящий о скорой смерти.              Она умирала долго, мучительно, но дарила как можно больше улыбок своим детям.              Его воспоминания выкинули ещё один образ. Глаза, так похожие на его. Такие же волосы, улыбка.              Отец.              Сильный, смелый и заботливый альфа. Он умер, но как? Ах, точно. Он искал лекарство, тот проклятый цветок, что рос в одном месте. Из-за дождя тот не удержался и рухнул вниз, оставляя его смотреть на умирающую мать.              Его?              Нет.              Их.              Юичиро. Его брат. Грубый, резкий, но такой любимый.              Горечь. Ужас. Боль потери. Он снова переживал всё это, захлёбываясь в воде и в воспоминаниях, но теперь это не были просто картинки перед глазами. Он не вспоминал — он чувствовал.              Физическая боль вернулась с той же остротой, как будто раны были нанесены только что. Острая, режущая пустота в груди, когда он увидел отца — его сильное, привыкшее к труду тело безжизненно висело на выступе скалы, неестественно вывернутое. Потом — мучительное онемение в мышцах, когда они с братом, плача и спотыкаясь, тащили его тяжёлое, холодное тело, чтобы предать земле. Каждый шаг отдавался болью в душе, превращаясь в физическое бремя.              Мать, её тёплые, пахнущие полынью руки на его щеках, её голос, тихий и неуверенный:       «Муичиро, дорогой... ты — омега. Твоя сила не в кулаках и не в клинке. Она здесь, в сердце. Твоё предназначение — создать дом. Наполнить его теплом, детским смехом, быть опорой для своего альфы. Это почётно. Это наша традиция».       В её глазах читалась нежность, но и тревога — тревога за сына, который мечтал о другом.              Брат. Юичиро. Его грубый голос, которым он пытался скрыть заботу:              «Хватит витать в облаках! Брось эти дурацкие палки! Ты должен учиться готовить, шить, вести хозяйство! Найди себе достойного альфу и живи нормально!»              Муичиро помнил, как смущали эти слова тогда. А теперь... теперь он помнил другое. Как тот же брат, скрипя зубами от усталости, отдавал ему последнюю лепёшку. Как крепко, почти до боли, обнимал его среди ночи, когда Муичиро дрожал от холода и страшных снов, прижимая к своей груди и бормоча:              «Всё хорошо. Я здесь. Я всегда буду здесь».              Любовь. Грубая, неловкая, но абсолютная и безоговорочная любовь. И он, Муичиро, отвечал ей той же силой. Он обожал своего вспыльчивого, занудного, бесконечно родного брата.              Тот демон просто появился. Без звука. Без шороха. Он стоял на пороге их дома в ту жару и смотрел, кого лучше сожрать первым.              Юичиро. Рука... его левая рука была оторвана, валялась в стороне, как брошенная кукла. Из раны сочилась алая жизнь, заливая татами тёмным, липким озером. Лицо брата было белым, как мел, губы посинели. Но глаза... глаза были открыты и полны не боли, а паники. Паники не за себя. За него.              — Муи...чиро... — выдохнул он, и в этом шёпоте была вся его оставшаяся сила. — Бе...ги...              В тот момент внутри Муичиро что-то сломалось навсегда. Это было больше, чем скорбь. Больше, чем печаль. Это было вселенское ощущение беспомощности, которое раздавило его, как жалкого муравья. Он был омегой. Малым, слабым, бесполезным. Он не смог защитить. Он не смог предотвратить. Он даже не мог облегчить эту агонию. Он стоял, парализованный, глядя, как жизнь уходит из самого дорогого ему человека, и не мог сделать ничего. Он был пустым местом. Жалкой, ни на что не годной тряпкой, чьё единственное предназначение — создавать уют — оказалось смехотворным и бессмысленным перед лицом настоящего зла. Его собственная сущность, его омежья природа, которую ему так долго втолковывали, была высмеяна и растоптана в один миг этой лужицей крови.              А потом... потом пришла ярость. Слепая, животная, всепоглощающая. Она подняла с земли окровавленный топор отца. И когда демон, довольный, повернулся к нему, Муичиро уже не думал. Он разобрал его на части. Не как воин, а как безумный мясник. Каждый удар был воплем отчаяния, каждой отлетающей частью демона он пытался отсечь и свою боль, и свой стыд, и своё ничтожество. Это не была победа. Это была месть, горькая и бесплодная, потому что она не вернула брата. Она лишь залила его руки по локоть той же самой кровью, что отняла у него всё.              Все эти чувства — любовь, беспомощность, стыд, ярость, горечь утраты — нахлынули на него сейчас, в ледяной водяной тюрьме Гёкко, с такой силой, что ему показалось, он сойдёт с ума. Он был тем мальчиком, который хотел только одного — чтобы его защитили. Чтобы сильные руки снова обняли его и сказали, что всё будет хорошо. И в этом водовороте боли его омега, та самая, травмированная и испуганная, забилась в глухом, беззвучном крике, ища того самого сильного альфу, который мог бы стать щитом от всего мира... даже если этим щитом был кошмар, преследующий его сейчас.                     ****                     Это был ад. Муичиро использовал всё. Каждый стиль дыхания Тумана, каждую вариацию, которую он знал и чувствовал интуитивно. Лезвие его клинка описывало в толще воды сложные, смертоносные траектории, пытаясь найти слабое место, рассечь связь. Туманные вихри, создаваемые его движением, лишь слабо колыхали плотную субстанцию. Силы уходили с каждым взмахом, с каждым затухающим импульсом. Легкие горели, требуя воздуха, которого не было. В голове зажигались и гасли тёмные звёзды. Сознание начинало уплывать, уступая место нарастающему, тягучему мраку.              Он уже почти сдался. Не волей, а телом. Мышцы обмякли, пальцы разжались, выпуская клинок, который медленно пошёл ко дну этого жидкого склепа. В последние секунды, когда темнота сгущалась, он не боролся. Он отпустил. И вместо паники пришло странное, почти мирное отчаяние. Он прикрыл глаза, пытаясь в последний раз выжечь на обратной стороне век не боль, не ужас, а свет. Образ брата.              Детали всплывали с болезненной чёткостью, окрашенные в золотистые тона памяти. Вот они вдвоём в лесу, собирают хворост для очага. Юичиро, хмурый и вечно недовольный, с силой выхватывает из его слабых рук почти всю охапку веток.              — Отдай сюда, дурак — ворчит он, но голос его лишён настоящей злости. — Сломаешься ещё.              — Но... но тебе тяжело! — пытается возразить маленький Муичиро.              — Молчи и неси то, что осталось. А то опять разбросаешь всё по дороге. Потом опять ночью замёрзнешь и ко мне прижмёшься, как липучка. Надоел уже.              И он поворачивается, нагруженный, как мул, и идёт вперёд. Он ворчит, но забрал тяжесть, чтобы его младший брат, его омега, не надорвался. Чтобы ему было тепло ночью.              В ледяной водяной могиле, на пороге небытия, на губах Муичиро дрогнуло что-то. Слабое, искажённое нехваткой кислорода, но узнаваемое. Это была улыбка. Горькая, прощальная, но наполненная такой невыразимой нежностью и тоской, что она была красноречивее любых слёз.              Именно в этот миг, когда сознание уже готово было оборваться, когда тело полностью расслабилось, принимая свою участь, — вода исчезла. Воздух, холодный, резкий, невероятно спасительный, ворвался в его лёгкие спазматическим, мучительным вдохом. Он рухнул на мокрую землю, тело сотрясали конвульсивные кашлевые толчки, каждый из которых приносил и боль, и пьянящее чувство жизни. Он был жив. И он помнил всё.              Перед ним, заслоняя собой тщедушную, перекошенную от ужаса фигуру Гёкко, стоял ОН. Кокушибо. Но такого Муичиро ещё не видел.              Первым и самым острым чувством было физическое облегчение. Воздух! Он ворвался в его спазмированные лёгкие, холодный и шершавый, заставляя тело сотрясаться в приступе кашля. Мгновение назад он был готов к небытию, а теперь снова мог дышать. И это чудо было связано с этим появлением.              Затем — растерянность. Глаза Муичиро, затуманенные нехваткой кислорода и слезами, с трудом фокусировались. Он не почувствовал привычного леденящего предвестника, той ледяной ряби в воздухе, что обычно сопровождала демона. Тот явился бесшумно, мгновенно, будто вырезал кусок реальности и вставил себя на это место. Почему? Почему именно сейчас? С более слабыми противниками Кокушибо расправлялся заранее, не давая им даже шанса приблизиться. Почему же он позволил этому... этому извращённому Гёкко загнать его в ловушку, почти утопить?              Муичиро лежал на мокрой земле, и его взгляд упирался в спину демона. Исполинская фигура, широкая, закованная в ткань, заслоняла всё небо, весь мир, оставляя в поле зрения только её и перекошенное от страха лицо Гёкко позади. Муичиро не видел лица Кокушибо, но видел испуг в выпученных глазах Пятой высшей луны. Чистый, животный, непонимающий страх, перед которым меркли все его художественные претензии. Этот страх был красноречивее любых слов.              И тут в нём зашевелилась омега. После знакомства с мерзкой, оскверняющей натурой Гёкко, её тихое благоволение к Кокушибо, к его прямой, пусть и дикой силе, должно было возрасти. Но сейчас в её чувствах сквозила не признательность, а... обида. Слабая, детская, но оттого ещё более ясная.              «Где ты был? Почему позволил? Альфа должен защищать. Всегда. Сразу. Почему ты опоздал?»              Муичиро, всё ещё отчаянно хватая ртом воздух, мысленно попытался подавить этот шёпот. Но его собственный разум задавался тем же вопросом. Воспоминания, свежие и болезненные, нахлынули с новой силой. Голос матери, тихий и настойчивый:              «Альфа — это щит и стена, Муичиро. Его долг — предвидеть угрозу и устранить её, чтобы его омега даже не почувствовала страха».              Голос отца, более суровый:              «Если альфа допустил, чтобы его омега пострадала — он не выполнил своего долга. Он слаб или безразличен».              Эти уроки, вбитые в него с детства, теперь эхом отзывались в его израненной душе. Получалось, Кокушибо, этот всесильный кошмар, провалил самый базовый тест. И от этого осознания, смешанного с обидой омеги, в Муичиро зародилась новая, странная эмоция — не страх, а некое разочарование, граничащее с горьким пониманием: даже этот монстр несовершенен.              А аура Кокушибо... она была осязаемой, как внезапно сгустившийся туман перед грозой. От него исходила не привычная всепоглощающая жажда или холодная угроза, а чёрная, сконцентрированная ярость. Воздух вокруг него действительно дрожал, казалось, вот-вот лопнет, не выдержав давления. Это была не ярость битвы, а нечто более личное, более целевое. Ярость, направленная не на него, Муичиро, лежавшего позади, а на то, что стояло впереди. На того, кто посмел причинить вред. И в этой ярости, парадоксальным образом, Муичиро впервые почувствовал не только угрозу, но и... приоритет. Он был не объектом охоты в этот миг. Он был причиной этой ярости. И это меняло всё.              ****       Кокушибо был в бешенстве. Это была не вспышка ярости, а тихий, всесокрушающий ураган, клокотавший внутри его четырехсотлетнего спокойствия. И направлен он был, в первую очередь, на самого себя.              На себя. За слепую, глупую самоуверенность. Он посчитал деревню кузнецов нейтральной, скучной территорией, не стоящей его пристального внимания. Пока его омега был там, он потратил драгоценные дни не на неусыпную стражу, а на сантименты — на проникновение в заброшенный, пропахший пылью и горем дом семьи Токито. Он рылся в пепле очага, в сундуках с истлевшей одеждой, в поисках ключа — игрушки, пряди волос, записки, чего угодно, что могло бы всколыхнуть память. И он нашёл. Жалкую деревянную птицу, пахнущую детством и лаской. Он держал её в руке, чувствуя призрачное тепло, и думал, что совершает прорыв. А в это время... в это время его омега задыхался в водяной могиле.              На Гёкко. Ярость была абсолютной, чистой и беспощадной. Но не просто за атаку. Кокушибо чувствовал. Чувствовал сквозь пространство и демоническую связь все мысли, все грязные, похотливые фантазии этого ничтожества. Он видел его взгляд, ползущий по телу Муичиро, слышал его слащавые, оскверняющие слова. Он знал, что Гёкко хотел не просто убить, а присвоить, изуродовать, превратить в часть своего мерзкого «искусства». Идея, что кто-то, тем более такое жалкое существо, мог мыслить о его омеге в таком ключе, заставляла его кровь кипеть с такой силой, что казалось, она вот-вот прожжёт кожу. Никто не смеет смотреть на него так. Никто не смеет даже думать о прикосновении.              На омегу. В самый тёмный уголок его ярости закралась тонкая, острая, как игла, злость на самого Муичиро. Иррациональная, несправедливая, но от этого не менее жгучая. Если бы он сразу понял. Если бы перестал сопротивляться, принял его кровь, стал сильным, бессмертным... он не оказался бы здесь, беспомощный и хрупкий. Он не страдал бы. Это его упрямство, его глупая человеческая гордость поставили его под удар. Эта мысль была ядом, но он глотал его, потому что альтернатива — признать свою собственную несостоятельность — была ещё горше.              Всё это бушевало в нём, но внешне проявлялось с леденящей сдержанностью. Он стоял, не двигаясь, но взгляд его шести глаз был прикован к Гёкко с такой интенсивностью, что, казалось, должен был оставить ожоги на воздухе. В этих глазах не было ни ярости, ни ненависти — только приговор. Без колебаний. Пальцы его правой руки, длинные и привыкшие к убийствам, медленно, почти ласково, проводили по рукояти его клинка. Острые когти не царапали металл, а лишь слегка поскрипывали по нему, издавая тихий, зловещий звук, похожий на точение лезвия о камень. Каждое движение было наполнено такой сдерживаемой мощью, что казалось, вот-вот пространство вокруг его руки треснет.              Аура, исходившая от него, была не просто давлением. Это было подавление реальности. Воздух вокруг Гёкко сгустился, стал вязким, как смола. Демон в горшке не просто боялся — он парализован. Его собственные, жалкие феромоны страха и похоти были раздавлены, смяты и вытеснены абсолютным, древним холодом первородного гнева. Гёкко не мог пошевелиться, не мог издать звук. Он мог только смотреть в шесть бездонных колодцев, которые отражали его собственную, уже предрешённую гибель, и понимать, что он перешёл черту, о существовании которой даже не подозревал. Он коснулся того, что принадлежало Первой Луне. И теперь за это придётся заплатить не просто жизнью, а полным, тотальным стиранием.              - Господин Кокушибо?.. - Просипел Гёкко, становясь крохотным под этим взглядом. Он не понимал, в чем же дело? Что вызвало такой гнев, сильнейшего, после их Повелителя, демона? Кокушибо не убивал демонов, исключая последние недели. Все задавались вопросом: что происходит? Почему Первая высшая луна убивает этих демонов? Только Доума как-то осмелился задать этот вопрос и чуть не умер. Без слов. Больше вопросов не последовало. Но Гёкко не ожидал, что сейчас, в этот самый момент его жизнь оборвётся. - Я не пони...              Объяснений не последовало. Только мгновенный, абсолютно беззвучный удар. Гёкко, Пятая высшая луна, просто перестал существовать, рассыпался пылью, даже не успев осознать, за что.              Музан будет недоволен, — мелькнуло где-то на краю сознания Кокушибо. Но это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме хрупкой, мокрой, задыхающейся фигуры на земле. Жизнь его омеги была дороже положения, дороже приказов, дороже всего.                     ****                     Муичиро лежал на земле, судорожно глотая воздух. Физическая боль от удушья меркла перед хаосом в голове. Он всё помнил. Брат. Отец. Желание быть защищённым. И одновременно — ярость истребителя, ненависть к демонам. Он был разорван надвое, и он не знал, кто он теперь.              Его взгляд, затуманенный слезами и нехваткой кислорода, зафиксировал финал. Было так быстро, что мозг едва успел обработать. Не атака, а жест. Лёгкий, почти небрежный взмах клинка Кокушибо, больше похожий на то, как смахивают пылинку с плеча. И Гёкко... не был разрублен. Он просто... рассыпался. Начал распадаться на мелкие, тёмные частицы ещё до того, как успел издать полноценный крик. Только короткий, обрывающийся визг, полный абсолютного непонимания: «За что... я не...» — и тишина. Пепел оседал на мокрую землю там, где секунду назад парил в горшке Верхняя Луна.              И в груди Муичиро вспыхнуло странное, внутреннее торжество. Горькое, ядовитое, но неоспоримое. Он видел, как исчезает тот, кто причинил ему боль, кто осквернил его своими взглядами и словами.              А в глубине, его омега отреагировала иначе. Она не ликовала — она восхищалась. Тихий, теплый шёпот наполнил его изнутри, обращаясь к уже истлевшему праху:              «Видишь? Я же говорила. Говорила, что мой альфа сильнее. Ты был никем рядом с ним».              Она пила это зрелище — абсолютную, подавляющую мощь. Муичиро, со всем своим мастерством Столпа, даже не поцарапал Гёкко. А Кокушибо пришёл и одним ударом стёр его с лица земли, как будто того и не было. Эта демонстрация силы, лишённая даже намёка на усилия, грела её первобытную сущность. И тот факт, что Кокушибо, не моргнув глазом, уничтожил своего же сородича, Высшую Луну, только укреплял её убеждение: он готов на всё. Ради неё. Он — щит, меч и судья в одном лице. И после той ужасной минуты на грани жизни и смерти, после этого внезапного спасения, её сопротивление наконец-то дрогнуло. Она больше не просто боялась или интересовалась. Она начала рассматривать его. Как партнёра. Как ту самую силу, которая могла бы сделать реальностью детскую мечту о безопасности.              Но сам Муичиро сглотнул ком горечи, смешанный с пылью от Гёкко. Сожаление, острое и жгучее, пронзило его. Опять. Опять он не смог. Опять пришёл этот демон и сделал работу за него. Его битва, его шанс доказать свою полезность, свою силу — всё было украдено. И хуже всего было то, что его собственная, предательская сущность теперь аплодировала похитителю.              Возмущение вскипело в нём, направленное и на омегу, и на ситуацию.       "Очнись! — кричал он мысленно той тёплой части себя. — Это демон! Он убивает людей! Мы не можем быть вместе! "       Логика истребителя выстраивала железные аргументы. И самый главный, самый неоспоримый: слова Убуяшики, сказанные однажды со всей серьёзностью:       «Если мы убьём Музана... все демоны, созданные его кровью, погибнут».       Это был приговор. Даже в самых безумных фантазиях не было будущего. Ни при каких условиях. Это была биологическая и мистическая невозможность. Кокушибо был обречён с самого начала, и любая связь с ним была дорогой в никуда, в небытие.              А потом его взгляд упал на гигантскую фигуру, медленно поворачивающуюся к нему. Страх? Нет. Слишком много всего навалилось разом. Было только оцепенение и шок.              Кокушибо подошёл. Каждый его шаг был медленным, контролируемым. Он видел панику, смятение, боль в глазах Муичиро. И он сдерживался. Как никогда раньше. Он мысленно благословлял ту мазь, чей слабый, успокаивающий запах все ещё витал вокруг Муичиро, не смытый полностью водой. Ему было интересно, кто же сделал её. Она была тонким намордником на зверя внутри него. Если он сорвётся сейчас, всё будет потеряно. Навсегда.              Он дал себе слово. Он вспомнит, что значит быть альфой. Не диким захватчиком, а... тем, кого ему когда-то готовили быть. Он не хотел сломанную игрушку, послушного раба. Таких среди демонов хватало. Он хотел супруга. Чтобы в этих туманных глазах со временем горели не страх и ненависть, а признание, страсть, покой. Может быть, даже... Он не смел додумать.              Его сдержанность проявлялась физически: он стоял на почтительном расстоянии, не делая ни шага вперёд. Его руки были сжаты в кулаки по швам, когти впивались в собственные ладони. Взгляд его шести глаз был прикован не к телу Муичиро, а к его лицу, к глазам — и то он часто отводил его в сторону, к развалинам дома позади, чтобы не поддаться искушению. Каждая клетка его тела кричала, требуя приблизиться, обнять, прижать, вылизать раны, заявить права. Но цепь воли была прочнее стали.              — Ты... помнишь, — это был не вопрос. Голос Кокушибо прозвучал непривычно тихо, почти хрипло от сдерживаемых эмоций.              Муичиро молча кивнул, не в силах вымолвить слово.              — Я... сожалею. — Слова давались Кокушибо нелегко. — За то, что опоздал. За твою боль. И... за прежнее моё поведение. Оно было... недостойным. Если бы я был человеком... я вёл бы себя иначе. Меня... воспитывали иначе.              Он сделал паузу, собираясь с мыслями.              — Я знаю, кто ты теперь. И помнишь. Значит, ты знаешь, каково твоё предназначение. Омега — не воин. Омега — хранитель очага. Его сила — в сердце, в терпении, в детях. Его долг — любить своего альфу и быть ему опорой в стенах дома. Как и долг альфы — защищать этот дом и свою семью. Это естественный порядок. Истина, заложенная в самой нашей сути.              Он протянул руку. Не чтобы коснуться. В его ладони лежала небольшая, старая, потрёпанная деревянная фигурка — грубо вырезанная птица. Игрушка.              — Это... из твоего дома. Я думал, это поможет тебе вспомнить. Не только боль. Но и... тепло.              Муичиро смотрел на фигурку. Гнев на демона боролся в нём с чем-то другим. С щемящей, детской ностальгией. Он помнил эту птицу. Её вырезал отец. Брат говорил, что это глупая безделушка для омеги. Но он тайно её хранил. Его омега внутри него, та самая, воспитанная в традициях, встрепенулась, увидев знакомый символ прошлого, безопасности, дома. Она проявила не страх и любопытство, а восторг, тёплый и щемящий. Муичиро с ужасом почувствовал, как по его щеке скатывается предательская слеза — не от горя, а от этого внезапного, неконтролируемого отклика.              — Зачем? — наконец вырвалось у него, голос сорванный и хриплый. — Зачем ты всё это делаешь? Ты не даёшь мне быть полезным! Ты убиваешь моих врагов, ты прячешь меня от мира, пока другие гибнут! Я не хочу сидеть в золотой клетке! Я хочу сражаться! Если уж ты так хочешь убивать себе подобных — убивай! Но оставь мне мои битвы!              В его словах была вся накопленная ярость, но теперь к ней примешалась иная нота — не просто отрицание, а требование. Он не просил отпустить. Он требовал права на свой риск.              Кокушибо слушал, и его собственное возмущение росло. Непонимание.              — Сражаться? — его голос стал твёрже. — Это не твоя роль. Твоя роль — жить. В безопасности. В тепле. Растить детей, которые будут нести нашу кровь. Наша семья будет такой, какой она должна быть. Это правильно. Это заложено в тебе. Ты же сам чувствуешь это теперь.              И Муичиро почувствовал.              Слова Кокушибо, как ключ, открыли потайную дверь в вернувшихся воспоминаниях. Да, он, маленький Муичиро, мечтал именно об этом. О сильном, большом альфе, рядом с которым не страшно. Об уютном доме, где пахнет хвоей и печеным сладким картофелем. О том, чтобы быть чьим-то самым главным человеком. Его брат, грубый, но бесконечно заботливый Юичиро, всегда говорил ему об этом.              «Созреешь — найди достойного. Сильного. Чтобы защитил».              Вот откуда это щемящее чувство при виде фигурки. Тоска по утраченному сценарию жизни.              Он медленно поднял руку. Движение было нерешительным, почти робким, будто он протягивал её не к демону, а к раскалённому железу. Его взгляд упал на ладонь Кокушибо, которая ждала, неподвижно раскрытая. Она была огромной. Каждая линия, каждый мускульный узел были видны под бледной кожей. По сравнению с его собственной, хрупкой и изящной рукой, это была ладонь титана, способная раздавить камень, а может, и мир.              Кокушибо, заметив его движение, сделал едва уловимую поправку. Острые, похожие на лезвия когти на его пальцах втянулись внутрь, исчезнув без следа. Теперь его рука, хоть и огромная, выглядела... небезопасной, но хотя бы не несущей немедленной угрозы. Это был сознательный, почти неестественный для демона жест смирения.              Пальцы Муичиро дрогнули в сантиметре от кожи демона. Он почувствовал исходящее от неё холодное сияние, не ледяное, а скорее... лунное. Оно не обжигало, но заставляло каждый волосок на его голове встать дыбом. Затем кончики его пальцев коснулись шершавого дерева фигурки, лежавшей в этой ладони. И в тот же миг — прикоснулись к самой коже Кокушибо.              Это было едва уловимое касание. Всего лишь тыльная сторона его пальцев скользнула по холодной, твёрдой как сталь поверхности ладони демона. Но эффект был подобен удару молнии.              Для Муичиро это было странным коктейлем ощущений: холод, чужеродность, подавляющая сила... и при этом невероятная, почти пугающая нежность этого жеста (втянутые когти, неподвижное ожидание). Его омега внутри встрепенулась, издав тихий, внутренний вздох — смесь страха, любопытства и того самого, постыдного признания.              Для Кокушибо мир сузился до этой одной точки контакта. Всё его чудовищное существование, все четыреста лет крови, битв и ледяного одиночества, замерло. Он затаил дыхание, которого не требовал. Его шесть глаз, обычно сканирующие округу, приковались к месту, где хрупкие, бледные пальцы его омеги лежали на его коже. Он впивался в этот образ, жадно запоминая каждую мельчайшую детять: как изгибаются суставы, как лежат тонкие прожилки под кожей, малейшую дрожь, пробегавшую по ним. Касание было таким лёгким, почти призрачным, но оно жгло его с силой тысячи солнц. Это был не захват, не насилие. Это было добровольное приближение. Впервые. После всех погонь, угроз, страха — его омега сам протянул руку и коснулся его.              В его груди что-то ёкнуло — древний, давно забытый орган, который когда-то мог быть сердцем. Волна такого всепоглощающего, почти болезненного триумфа и нежности хлынула на него, грозя снести все барьеры. Он сжал все мышцы в себе, чтобы не дёрнуться, не сомкнуть ладонь, не прижать эту руку к себе навсегда. Его зверь ревел внутри, требуя большего, но его разум, острющий в этом мгновении, кричал:              «Стой. Не двигайся. Запомни. Это всё, что нужно. Это начало».              Муичиро взял фигурку. Его пальцы, ещё сохранявшие остаточное тепло от прикосновения к демонической коже, сжали шершавое дерево. И новый виток воспоминаний нахлынул — но теперь они были окрашены этим странным, двойственным ощущением: безопасность прошлого и леденяще-горячее прикосновение настоящего кошмара, который вдруг проявил такую пугающую сдержанность.              — Я... не тот омега, — сказал он, и голос его дрогнул. — Даже если я это помню. Даже если... часть меня хочет этого. Ты — демон. Ты убиваешь людей. Между нами ничего не может быть.              Он сделал паузу, собираясь с духом, чтобы высказать самое страшное, самое логичное препятствие.              — Даже если... отбросить всё остальное... есть одна причина, которая перечёркивает любые «если». Музан. — Он посмотрел прямо на шесть горящих в темноте глаз. — Мы, истребители, убьём его. Ояката-сама сказал: когда падёт Музан, падут все демоны, созданные его кровью. Ты исчезнешь. Или... или я умру раньше, в какой-нибудь из битв. А демоном я не стану. Никогда. Так что всё это... всё это бессмысленно.              Тишина, последовавшая за его словами, была густой, как смола. Затем Кокушибо ответил. Его голос прозвучал не с гневом, а с ледяной, неоспоримой уверенностью, которая была страшнее любой ярости.              — Ты ошибаешься, Муичиро. Музан не падёт. Не перед вами. Не перед всей вашей жалкой армией охотников, столпов и детей с палками. Он пережил века. Вы — мимолётный ветерок, который он даже не ощутит на своей коже.              Он сделал шаг вперёд, его тень накрыла Муичиро.              — А ты... ты станешь демоном. В любом случае. Это не вопрос желания. Это неизбежность. Либо я обращу тебя сам, когда ты будешь готов, и мы будем вместе наблюдать, как этот мир переродится в вечную ночь под его властью. Либо... — его голос понизился до опасного шёпота, — ты умрёшь человеком. Но твоя смерть будет такой... что твоя душа взмолится о моей крови, лишь бы прекратить страдания. И я дам её тебе. В последний миг. И ты всё равно будешь моим. Просто путь будет дольше и болезненнее.              Он выдержал паузу, давая этим словам проникнуть в самое нутро.              — Так что выбирай не между жизнью и смертью, и не между человеком и демоном. Выбирай между добровольным принятием своей судьбы рядом со мной... и принудительным. Но конец будет одним. Ты — мой. Просто время и способ различны.              Кокушибо видел эту борьбу. Видел, как ледяная маска Муичиро трескается, как в его глазах мелькают настоящие, живые эмоции — боль, тоска, растерянность, гнев. И он впитывал это. Для него это было драгоценнее любой покорности. Его омега оживал. Становился личностью. Сложной, яростной, раненой — но живой.              — Ничто не вечно, кроме ночи, которую я тебе дарю, — произнёс Кокушибо, и в его голосе прозвучало обещание. Тяжёлое, неизбежное. — Ты будешь сражаться, пока не поймёшь, что твоя истинная битва — за наш очаг. А я... я буду убивать любого, кто посмеет встать на твоём пути. Даже если этот путь ты выбрал сам. Это мой долг. Так было, есть и будет.              Он отступил на шаг, растворяясь в тени, но его последний взгляд, полный той самой нечеловеческой, но искренней решимости, навсегда впечатался в память Муичиро.              Муичиро остался один среди развалин, сжимая в одной руке клинок, а в другой — деревянную птицу. Прошлое и настоящее. Мечта и кошмар. Он не знал, кто он теперь. Но он знал одно: тишина в его душе закончилась. Начиналась буря.