Личная импровизация

Её взгляд был прикован к бокалу с виски. Люмин поджала губы, прежде чем опрокинуть содержимое залпом. Её уже тошнило от этого пряного, обжигающего вкуса, в голову стучала одна мысль: если она сейчас не выйдет подышать, то точно опозорится, облевав барную стойку. Поставив стакан на липкую поверхность, она встала, заметно покачиваясь. Лицо пылало, а в горле стоял ком. Всюду — едкий запах сигарет, дешёвого алкоголя и музыка, разрывающая барабанные перепонки. Красный свет софитов резал глаза, и, о господи, как же ей было плохо. Кое-как она доплелась до выхода, отперла тяжёлую дверь, и студёный ветер рванул ей навстречу, охлаждая разгорячённую кожу. Девушка прислонилась к стене, достала из сумочки пачку сигарет и, дрожащими руками, закурила. Она пыталась «отдохнуть» после паршивой недели в одиночестве. На работе — полный крах. Её начальник, Дилюк, тот, на кого она загодя равнялась и может быть, даже надеялась, получил повышение и уходил в другой отдел. С понедельника — новый босс. В светлой головушке вертелись навязчивые мысли: «Уволят. Я — отвратительная секретарша. Дилюк от меня отказался». Отказ был простым и деловым, но она-то успела построить в мыслях целый замок. «Отдых, блять, — мысленно выругалась она, глотая едкий дым. — Три года ушами хлопала, а он взял и ушёл. Как от сломанного стула». Делая тягу за тягой и пытаясь заглушить табачным дымом внутреннюю дрожь, Люмин внезапно почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Повернула голову. В метре от неё, у стены, стоял силуэт высокого парня. В глазах всё плыло, и она не могла поймать фокус на его лице, только смутно выделила рыжий цвет волос. Силуэт сдвинулся с места и направился к ней. Незнакомец встал рядом, так же молча достал из кармана пачку сигарет. Люмин отвернулась. В голове, затуманенной алкоголем, пронеслось: «Сейчас он меня убьёт. Наверняка. Странный. Боже, я ничего не соображаю». — С вами всё в порядке? — его голос был низким, чуть хрипловатым. Он выдохнул дым, и его взгляд скользнул по её покрасневшему лицу. — Напрягаешь, — буркнула она, всё ещё не глядя на него. «Зрачки не фокусируют. Его лицо — как размытое пятно. Рыжие волосы. И всё.» — Да ладно? Чем же? — он усмехнулся. — Я тоже просто курю. А ты, я погляжу, уже закончила. Он заметно сократил дистанцию, и его дыхание коснулось её щеки. — От твоей сигареты уже ничего не осталось, — прошептал он ей почти в ухо, легко забирая из её неподвижных пальцев тонкий бычок. Люмин вздрогнула и наконец повернулась к нему. Теперь он был близко. Очень близко. Васильковые глаза, в которых она моментально утонула. Россыпь веснушек по скулам. Прямой нос. Тонкие губы, тронутые лёгкой, почти насмешливой ухмылкой. И эти уложенные рыжие волосы. Он был чертовски красив. Ноги у Люмин окончательно подкосились, а она застыла, словно фотографируя его своим затуманенным взглядом. И глаза её сейчас не подвели. Она молчала, забыв даже о его словах. А он всё так же держал её руку, пожирая взглядом её медовые, карие глаза. — Девчуль, прости, конечно, но так открыто пялиться — это бестактно, — он рассмеялся и отпустил её руку. — А? — выдавила она. — Чёрт, это правда так заметно? Она не отводила взгляда, продолжая тонуть в его бездонных глазах. — Ну, ты забавная. Ладно, смотри сколько хочешь, я не в обиде, — он потушил свою сигарету об край урны и швырнул бычок внутрь. — Спасибо за увлекательную беседу. Но мне пора. Люмин сделала шаг назад, запуталась в собственных ногах и грузно приземлилась на холодный асфальт. Парень мгновенно оказался рядом, опустился на одно колено и протянул руку. Девушка лишь бессмысленно уставилась на ладонь. — Ну, феерично ты уходишь, — с лёгкой усмешкой произнёс он, подхватывая её на руки. Люмин лишь фыркнула, всё ещё не оправившись от падения. — Не советую столь очаровательным дамам набираться в одиночку в пятничный вечер, — уже нес её к тёмной машине, припаркованной чуть поодаль. — Пф, а тебе какое дело? И вообще, подожди! — она заёрзала, пытаясь высвободиться. — Куда ты меня тащишь? Он поставил её на ноги у чёрной «Панамеры», расставил руки по бокам, вжимая её в холодный металл двери. Его дыхание стало горячим. — Сегодня я побуду джентльменом и довезу тебя до дома. А ты будь любезна — молчи и радуйся, что я помогаю.  Он томно дышал ей в губы, и каждый выдох был пропитан обещанием и дерзостью. Его взгляд пригвоздил её, лишив воли. Одной рукой парень впился пальцами в её поясницу, и это властное движение не просто разожгло, а взорвало внизу живота давно забытый, запретный трепет.  — Подожди, — её голос прозвучал хрипло, но в нём зазвучала попытка отстаивать последние призраки границ. — Ты вообще кто такой, чтобы решать, куда меня везти? — Тот, кто не оставляет опьяневших ангелов замерзать в подворотнях, — парировал он, и его губы почти коснулись её уха. — Или тебе правда интересно обсуждать мои данные сейчас, вот так? Его пальцы сильнее впились в её бок, и она прошипела, но уже не от протеста, а от нового витка возбуждения. — Я тебя не знаю. — Зато теперь узнаешь лучше многих, — усмехнулся он. — Это куда ценнее паспортных данных. Всё внутри сжалось и тут же распалось в жидкостном пожаре. Люмин, забыв обо всём, сама вгрызлась в его губы. Поцелуй был не просьбой, а требованием. В ответ он одной рукой взял её за горло, не сдавливая, но утверждая власть, а губами впился в её шею, не покусывая, а помечая, оставляя обжигающие влажные следы, которые тут же обдувал ледяной ветер. Оба потеряли контроль. Но контроль Аякса (он ведь уже был для неё не просто незнакомцем, а олицетворением этой ночи) был иного рода — осознанным выбором уступить дикому импульсу.  Люмин же растворилась, распалась в его объятиях, тихо постанывая, и каждый её вздох, каждый стон был не звуком, а крючком, впивавшимся в его плоть и тянувшим его глубже в эту пучину.    — Ну, видимо, ты согласна, — ухмыльнулся он, отстраняясь и открывая ей дверь. Она назвала адрес. В машине воцарилась гулкая тишина, густая и звонкая, будто наполненная невысказанными словами. Люмин смотрела на рыжего незнакомца. Его профиль в полумраке казался высеченным из мрамора — чёткий, уверенный, недоступный. Он ловко управлял мощной машиной, и его руки на руле выглядели такими компетентными. Свет фонарей, мелькая за окном, на мгновения высвечивал высокие скулы, изгиб брови, тонкие губы. Он был красивым. Опасно красивым. И эта красота, как наркотик, притягивала взгляд, заставляя забыть о тошноте и головной боли. А забыться ей отчаянно хотелось. Потому что стоило ей закрыть глаза, как перед ней вставал другой профиль — гордый, холодный, отстранённый. Дилюк. «С понедельника меня переводят в другой отдел». Его голос в памяти звучал ровно, деловито, без единой трещинки. Ни капли сожаления. Ни тени той теплоты, которую она, глупая, воображала в их редких поздних рабочих вечерах, когда он задерживался и просил кофе. «У тебя будет новый начальник, молодой, говорят, строгий карьерист. Я уверен, он оценит твои заслуги по достоинству». Оценит. Будто она — отчет, который нужно сдать по инвентаризации. Три года. Три года она ловила каждое его слово, изучала привычки, предугадывала желания, горела мыслью, что она не просто секретарша, а его правая рука, незаменимая, почти своя. А оказалось, она была всего лишь функцией, удобным интерфейсом. И его можно было просто сменить, не оглядываясь, без благодарности, без предложения последовать за ним. Он даже не спросил, хочу ли я. Просто выбросил. Просто исключил её из штатного расписания. Горький ком снова подкатил к горлу, но на этот раз не от виски.  «Он бросил меня. Не забрал с собой.» «Значит, все эти годы мое обожание, мои украдкой брошенные взгляды, моя вера в какую-то особенную связь — были всего лишь игрой моего воспалённого воображения. Я для него — ничего. Пустое место». — О чём задумалась так напряжённо? — Его голос, низкий и бархатный, прорезал тишину, заставив её вздрогнуть. Сердце, только что сжавшееся от боли, бешено заколотилось уже по другому поводу. Он не смотрел на неё, глядя на дорогу, но его левая ладонь мягко соскользнула с рычага коробки передач и легла ей на колено. Через тонкую ткань брюк его прикосновение жгло, как раскалённый уголь. — Ни о чём, — выдохнула она.   Его пальцы начали медленное, гипнотическое движение, вырисовывая невидимые спирали на её коже. Это было не просто прикосновение. Это было вторжение. Наглое, уверенное, не оставляющее шансов отстраниться. И в её опустошённой душе это прикосновение разожгло не ярость, а странный, постыдный отклик. — Врёшь, — тихо, почти ласково сказал он и наконец перевёл на неё взгляд. В темноте салона его глаза были как две глубокие синие пропасти. — Что такая прекрасная девушка делает в пятницу вечером в одиночестве в таком тоскливом баре? Их взгляды столкнулись. В его не было ни жалости, ни любопытства. Там бушевала темная, манящая буря. В ней читался вызов, понимание и первобытный интерес, от которого перехватило дыхание. Он видел её разбитой, пьяной, жалкой — и всё равно смотрел так, будто хочет разгадать и поглотить. Ладонь на её колене сжалась чуть сильнее, предупреждая, владея. — Бежала от кого-то? Или… от себя? — прошептал он, и его палец провёл по внутренней стороне её бедра, вызывая мурашки и волну огня, затопившую низ живота. Мысли о Дилюке, о предательстве, о работе — всё смешалось, расплылось и было сожжено этим простым, животным прикосновением. Вот он, идеальный способ забыть. Не виски, не слёзы. А это. Эта опасная близость, этот чужой, но такой властный взгляд, эти пальцы, стирающие память. Она ничего не ответила, только глубже вжалась в сиденье, позволив его руке остаться на своём месте. Тишина снова сгустилась, но теперь она была заряжена другим напряжением — гулким, пульсирующим, полным немых обещаний и предчувствия того, что граница, которую вот-вот пересекут, окажется точкой не возврата. Это была измена. Не Дилюку — тому вымышленному образу, который она любила. А самой себе, своим принципам. И от этой мысли, странным образом, становилось только жарче.   Остановились у её дома. Люмин развернулась к нему, вымученно улыбнулась: — Мой дом. Спасибо, что не выбросил на обочину, господин незнакомец. — Всё для прекрасных дам, госпожа незнакомка, — он отстегнул ремень, вышел, обошёл машину и открыл ей дверь, подавая руку. Его пальцы, обхватившие её ладонь, были твёрдыми и тёплыми. А когда он помог ей выйти, его руки легли ей на талию — уже не для поддержки, а как заявка на владение. Всё внутри дрогнуло и сжалось в один горячий ком. «Нет. Я так не делаю. С первыми встречными. Не делаю.» Но её взгляд, против воли, снова утонул в его — синих, неумолимых, видящих всё насквозь. Демоны в голове заглушили логику единым нарастающим шепотом: «Почему бы и нет? Он же видит. Он хочет. И ты хочешь. Заслужила же.» — Ты невыносимо красива, знаешь? — его голос прозвучал низко, почти внутри неё. Ладони скользнули с талии на бока, рисуя медленные круги. — Особенно сейчас, когда вся твоя гордая принципиальность борется с одним-единственным, правильным желанием. «Он что, читает мысли?!» — Только вот борьба эта… — он внезапно вздохнул с преувеличенной грустью и отстранился, убрав руки. Его лицо стало отстранённым, вежливым. — Она убивает весь момент. Ладно, не буду тебе мешать. Спокойной ночи, принцесса. Он развернулся и сделал шаг прочь. Это было как удар хлыстом по обнажённым нервам. Отказался. Отстранился. Как и он. Мысль, ясная и обжигающая, пронзила алкогольный туман. И демоны победили. — Эй! — её голос сорвался, хриплый и резкий. Она дёрнулась вперёд, настигла его, вцепилась пальцами в рукав рубашки и, притянув к себе, впилась губами в его губы — отчаянно, зло, безрассудно. Плевать на завтрашний стыд. Плевать на принципы. Сейчас — только это. Только он. Оторвавшись, она, тяжело дыша, прошипела: — Не угадал. Я уже всё решила. И, не отпуская его руку, потянула к подъезду. Он втянул её в лифт. Она, тычась пальцем, нажала кнопку, чувствуя, как его обжигающее дыхание опаляет шею, а одна его рука настойчиво бродит по её брюкам, вторая — расстёгивает его собственный ремень.  «Кто ты?» — пронеслось в голове. «И кто я сейчас, с тобой?» Они вывалились из лифта в полумрак коридора в пылу страсти. Она рвала с него рубашку, он, придержав её, открыл дверь её же ключами. Прямо на пороге она стащила с него рубашку, а он, опустившись на колени, стянул с неё брюки вместе с трусами, подхватил на руки и понёс в ближайший проём. Им оказалась кухня. Он усадил её на барную стойку, холодный камень леденил оголенную кожу, создавая невыносимый контраст с пожирающим жаром внутри. Он снял топ и зарылся лицом между её грудей, не облизывая, а как будто пытаясь вдохнуть ее запах — алкоголя, парфюма и страха, скользя к упругим ареолам. Она стонала, запрокинув голову, впиваясь пальцами в его рыжие волосы, не лаская, а держась, как за якорь. Внезапно она оттолкнула его. Видя его удивлённый взгляд, сползла со стойки и опустилась перед ним на колени. Её пальцы расстёгивали его брюки, затем спустили их вниз вместе с боксерами. Его член, твёрдый и горячий, упёрся ей в ладонь. Люмин неспешно погладила его, потом наклонилась и, словно кошка, нежно лизнула головку, прежде чем взять её в рот, создав лёгкий вакуум. Она двигалась медленно, изучающе, то поглощая его глубже, то отступая, наблюдая за его реакцией снизу вверх. — Ух… Ничего себе, девчуль, — он застонал, запустив пальцы в её волосы. Она ускорила темп, и он, теряя контроль, начал двигать бёдрами, не направляя, а используя ее рот, и в этом было что-то до унизительности откровенное. Её собственное возбуждение от этого взвыло внутри нее немым протестом и согласием. Горло наполнилось солоноватым предвкушением, и она подавила рвотный рефлекс, превратив его в еще более глубокое, сдавленное гудение. Наконец она отстранилась, сглотнув, и поднялась, чувствуя слабость в ногах.  Она посмотрела ему в глаза — они были не просто тёмными от желания, а почти чёрными, с крошечной точкой дикого света в центре. В этом взгляде не было той холодной, оценивающей отстранённости Дилюка. Здесь горел чистый, безудержный огонь, и она, замерзшая изнутри, жаждала сгореть в нём дотла.   Потянувшись к её шее, кусая и зализывая кожу, он прошептал: — Не думал, что ты такая развратная. И такая искусная. — Молчи, — вырвалось у неё, и в этом слове прозвучала вся накопленная за неделю ярость — на начальника, на себя, на эту несправедливую жизнь. — Просто не говори ничего.   Но он не слушал. Развернув её спиной к себе, прижав животом к холодной поверхности стойки, он без предупреждения вошёл в неё двумя пальцами, глубоко и безжалостно, вытеснив из её легких короткий, обрывистый крик, одновременно покусывая мочку уха. — М-м… Ты можешь уже взять и трахнуть меня? Почему ты такой… — её голос сорвался на стон, стал сиплым. — Какой же? — ускоряя движение пальцев, он дышал ей в ухо. — Слащавый. И медлительный. В ответ он вынул пальцы, оставив её пустой и дрожащей, но не от холодка, а от нестерпимого, влажного жара. Он развернул её, но вместо того, чтобы войти, резко опустился на колени перед ней. Его руки грубо раздвинули её бёдра. Люмин ахнула, инстинктивно пытаясь сомкнуть ноги, но он крепко держал её. «Нет, не это, только не это…» — промелькнуло в голове паническая, стыдливая мысль. Это было слишком откровенно, слишком интимно, это ломало все правила этой ночной, безликой связи. — Не… — начала она. Но было поздно. Его дыхание обожгло самую сокровенную, уязвимую часть её, а затем его язык, горячий и невероятно точный, коснулся её. Не лаская, а исследуя, атакуя. Сразу найдя ту точку, от которой всё внутри взорвалось белым светом. Она вскрикнула, вцепившись пальцами в его волосы уже не для того, чтобы держаться, а чтобы оттолкнуть — или притянуть ближе, она сама не знала. Всё её тело напряглось в одну струну, натянутую до предела. Стыд, дикое наслаждение, шок смешались в один клубок в горле. Она пыталась думать о чём-то другом — о рапорте, который не сдала, о холодных глазах Дилюка, — но мозг отказывался работать. Оставались только ощущения: влажный жар его рта, судорожные вздрагивания собственного тела, приглушённый стон, который она не могла сдержать. — Перестань… Я сейчас… — её голос был чужим, разбитым на мелкие осколки наслаждения. Он не переставал. Его руки крепко держали её за бёдра, не давая вырваться, а его язык продолжал свою безжалостную, виртуозную работу, то быструю и отрывистую, то медленную и соблазняющую. Волна за волной накатывало на неё, каждая сильнее предыдущей. Это было не похоже на обычное возбуждение. Это было падение в пропасть, растворение. Всё, что было тяжёлым и больным внутри — предательство, неуверенность, одиночество — на мгновение выжглось дотла этим адским, божественным пламенем. Она закричала, когда оргазм накрыл её, не стоном, а резким, сдавленным воплем, и её ноги задрожали так, что она бы упала, если бы он не держал её.   Долгие секунды она просто стояла, опираясь на стойку, пытаясь отдышаться, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя пустую, звонкую тишину и слабость во всём теле. Стыд нахлынул следом, жгучий и острый. «Что она только что позволила? Что он сделал?» Она встретилась с его взглядом. Он смотрел на неё снизу вверх, вытирая губы тыльной стороной ладони, и в его васильковых глазах светилось что-то опасное и удовлетворённое. — Вот теперь можно, — хрипло сказал он, поднимаясь. И только тогда, когда она была абсолютно разбита, опустошена и беззащитна, он резко вошёл в неё, подхватив, вытеснив остаток воздуха из её лёгких громким, прерывистым стоном. Этот толчок пришёл в самое нутро, в ещё пульсирующую чувствительность, и это было невыносимо и блаженно. Он взял её за подбородок, повернул лицо к себе и, придерживая за бедро, начал двигаться — сначала медленно, не вглядываясь, а сверля её янтарные, полные слёз наслаждения глаза взглядом.   — Почему, когда надо, ты молчишь? — он рыкнул, ускоряя темп, слушая, как её стоны становятся громче и отчаянней. — А когда не надо — говоришь? Его движения потеряли последние следы нежности. Он трахал её жёстко, по-звериному, подняв её ногу для более глубокого проникновения, так что каждый толчок достигал самой глубины, сотрясая всё её существо. Люмин лишь бессильно хватала воздух, впиваясь ногтями в его предплечья, оставляя красные полосы, и в голове, вопреки всему, пронеслось: «Вот так. Вот именно так. Чтобы ничего не осталось. Ни мыслей, ни памяти. Чтобы было только это…» А её стоны звенели в его ушах музыкой похлеще той, что была в баре.   Он резко остановился, вышел из неё, оставив её вздрагивающей и обделенной, подхватил её на руки — она обвисла, как тряпичная кукла, и понёс в спальню, где швырнул лицом в прохладное покрывало. Запах стирального порошка и её собственной постели ударил в нос, создавая сюрреалистичный контраст с происходящим. «Это моя комната. Моя кровать. А этот незнакомец…» Мысль обрывалась, не находя выхода. Она была слишком измотана, чтобы думать. Потянувшись к её шее, кусая и зализывая кожу, он прошептал: — Где презервативы? — его голос в полумраке звучал хрипло. — В тумбочке… — простонала она. Он нашёл пачку, швырнул её на кровать и навис над ней. Она из последних сил перевернулась на спину и снова утонула в его глазах. — Такая красивая, — он водил подушечками пальцев по её распухшим губам. — Такая нуждающаяся. Она в ответ хмыкнула и провела ногтями по его спине, вырисовывая невидимые узоры. Ей нужны были и эта нежность, и эта животная страсть. Его лицо, его взгляд, его низкий голос — она хотела запомнить это навсегда. Он вскрыл упаковку, натянул презерватив. Приподнявшись, он снова оказался над ней. Его пальцы скользнули к её влажному клитору, заставляя её дёргаться в такт его движениям. Другим пальцем он провёл по её губам, потом ввёл большой палец ей в рот. Она послушно, сладко посасывала его, не отрывая горящего взгляда. Он вошёл в неё, и комната наполнилась её долгим, сладострастным стоном. Люмин выгнулась, как кошка. Он ускорялся, его лицо было прижато к её груди, губы обжигали кожу, зубы слегка покусывали напряжённые соски. — Какая же ты… — он сделал особенно резкий, глубокий толчок, и она взвыла. — …грязная шлюшка, — прошептал он ей в губы, трахая её всё быстрее и жёстче, чувствуя, как её тело начинает биться в конвульсиях надвигающегося оргазма. Он сделал ещё несколько яростных толчков и кончил под её оглушительный, срывающийся крик. Он откатился в сторону, снял презерватив и швырнул его на пол. — Довольна? — его голос был низким, хриплым от недавнего напряжения. Люмин медленно приподнялась на локтях. В полумраке её волосы были растрёпаны, а взгляд — затуманенный, но на удивление ясный. — Можно мне? — её шёпот прозвучал хрипло. Он сдвинулся, сел на корточки рядом с кроватью, и тень улыбки пронеслась на его лице. — Что «можно»?.. А, — до него дошло. Его взгляд, тяжёлый и тёплый, скользнул по её фигуре. — Хочешь управлять процессом? — Мгм, — она лишь кивнула, уже поднимаясь. Её тело двигалось плавно, с новой, обретённой уверенностью. Она обвила его шею руками, прижалась всей длиной тела — горячей, влажной, живой. — Хочу. Он позволил ей это, его руки мягко легли ей на бёдра. — Рискнёшь, девуля? — он проговорил это с той самой, уже знакомой ей, смесью снисходительности и вызова, погладив её по мокрым от пота волосам. Она откинула голову, чтобы видеть его лицо. Лунный свет теперь падал и на него, делая резкие черты ещё выразительнее. — Ты чертовски красивый, — выдохнула она, и в её голосе не было игры. Была усталая, пьяная от ощущений откровенность. — А ты? — он приподнял бровь, его пальцы впились в её кожу чуть сильнее. — Не слишком ли сладко для врага на одну ночь? — Обиделся? — она вдруг скользнула с него, встала рядом с кроватью, будто проверяя дистанцию. Он с комичным вздохом повалился на спину, закинув руки за голову, демонстрируя расслабленную власть над пространством её постели. — Смертельно, — парировал он, но в его глазах, прищуренных на неё, искрилась только игра. — Ты ранила мои хрупкие чувства. — Мы видимся впервые, — напомнила она, медленно усаживаясь ему на бёдра. Его руки немедленно обхватили её, ладони легли на ягодицы, тёплые и тяжёлые. — И вряд ли увидимся после рассвета. Он не ответил сразу, лишь слегка шлёпнул её, и звук получился звонким и интимным в тишине комнаты. — То есть ты уже всё решила за нас обоих? — спросил он наконец, и в его тоне появилась лёгкая, но заметная жёсткость. Она наклонилась, и кончики её пальцев проследовали по линии его челюсти к кадыку. — А что решать? — она говорила почти шёпотом, глядя на свою руку на его шее. —Утром ты уйдёшь. У меня работа. У тебя, наверное своя жизнь. Возможно, даже какая-нибудь девушка, которой ты сейчас изменяешь. Его рука резко, но без грубости взяла её за подбородок, заставив встретиться взглядом. Игривость исчезла. — Думаешь, я из тех, кто разбрасывается? — его голос понизился. — Если бы у меня кто-то был, я бы даже не задержал на тебе взгляд у того бара. И уж тем более не пошёл бы за тобой сюда. — Он на миг отпустил её подбородок, чтобы провести пальцем по её губам.  — Признаюсь, я не строил планов. Но ты… в чём-то права. Люмин слезла с него, достала из пачки новый презерватив, вскрыла и ловко надела на его уже вновь наливающийся член. Она погладила его, затем наклонилась и провела языком по его торсу, чувствуя под ладонью, как он становится ещё твёрже. — Ну, сейчас ты меня простишь, — сказала она, упёршись ладонями в его грудь и медленно, мучительно медленно, насаживаясь на него. Когда он был полностью внутри, она замерла на секунду, прикусив губу. Потом начала двигать бёдрами — сначала плавно, круговыми движениями, глядя на него с вызовом. Он ответил встречными толчками. — Тсс, не двигайся! — приказала она. Он послушно замер, лишь его руки скользили по её телу, наслаждаясь зрелищем. Она задавала темп — медленный, дразнящий. Он позволял, наблюдая, как лунный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, окутывает её. Полоса прохладного света ложилась наискосок, зажигая серебряные искры в её растрёпанных блондинистых волосах. Она казалась хрупкой и нереальной в этой таинственной подсветке. Лунный свет обрисовывал миниатюрный изгиб её плеча, скользил по влажной коже ключицы, играл в длинных ресницах, отбрасывающих тени на скулы. Он замер, заворожённый. В эти мгновения она выглядела как эфемерное видение, но каждый её вздох, каждый стон, каждое резкое движение бёдер напоминали, что она — плоть и кровь, настоящая, жадная и пьянящая. Она двигалась — то женственно и плавно, то вдруг срывалась в грубую, быструю ярость. Эта смесь нежности и животной жажды сводила его с ума. Видеть, как в этой хрупкой, почти фарфоровой в лунном свете девушке просыпается ненасытная, дикая сторона, было невероятно возбуждающе. Он не выдержал и стал помогать ей, приподнимая её за бёдра и с силой опуская вниз. Комната наполнилась духотой, влажными звуками и её громкими стонами. Её горящий, полный одержимости взгляд, казалось, навсегда впечатался в его память. Их ритмы слились воедино. Он ускорился, она, уже не в силах держаться, рухнула ему на грудь, впиваясь зубами в его плечо, а он, приподнимая её за талию, трахал с такой силой, что кровать закипала. Они кончили почти одновременно — он с низким стоном, она — подавив крик в его кожу. Он лежал, тяжело дыша. Запах секса, пота и  парфюма висел в комнате тяжелым, одуряющим одеялом. Он коснулся её плеча кончиками пальцев. — Живая вообще? — голос его был низким, хриплым от напряжения, но в нём слышалась тень усмешки. Она не ответила сразу. Сознание, замутнённое алкоголем и перегретое страстью, медленно прояснялось, как вода после шторма. И на дно, тяжело и неумолимо, опускалось осознание. Всё, что только что произошло. Дикость, откровенность, животная ярость и странная, почти болезненная нежность — всё смешалось здесь, на её постели, с этим незнакомцем. И было в этом что-то фатальное, будто они не просто столкнулись, а узнали друг друга в этом хаосе. — Живая, — наконец выдохнула она, поднимаясь на локте и встречая его пристальный взгляд. Её собственный голос показался ей чужим. — Ну и ладно, — он прикусил губу, изучая её лицо в полумраке. Его взгляд скользнул по распущенным волосам, запекшимся губам, тёмным глазам. — Красивая. Да, знаю, повторяюсь. Но это факт. Пауза повисла между ними, звонкая и неловкая. И в этой неловкости родился простой, неизбежный вопрос. — Как тебя зовут? — Аякс, — он провёл большим пальцем по её нижней губе, медленно, будто проверяя её реальность. — Люмин. Имя прозвучало тихо, но он отозвался на него, как на что-то знакомое. — Люмин… — он растянул слоги, и в его голосе появился новый оттенок — нежная, чуть насмешливая задумчивость. — «Свет». Иронично. Она нахмурилась, отчего выглядела несерьёзно и по-детски. — Что в этом ироничного? — А то, что ты, маленький дьяволёнок, только что устроила в этой комнате кромешную тьму и бурю, — он усмехнулся, и его глаза блеснули. — И при этом — ненасытная. Совсем. — Я — ангел, — парировала она, делая нарочито обиженное лицо и соскальзывая с кровати. Холод паркета под босыми ногами вернул ощущение реальности. — Уже сбегаешь? — он забросил руки под голову, наблюдая за ней. В его позе была расслабленная власть, но в голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная досада. — Жаль. Только начали мило беседовать. — Я в душ, — бросила она через плечо и выскользнула из комнаты, чувствуя на спине тяжесть его взгляда. Она быстро выскользнула из комнаты. Аякс встал и начал так же быстро собираться. Он знал: если сейчас пойдёт за ней, то не устоит, и всё повторится в душевой кабине. Надо ехать домой спать. Хотя какой там сон, когда перед глазами всё ещё стоит она — с упругой попкой, с пухлыми, покусанными губами и этим безумным, ангельски-дьявольским взглядом, таким разным при свете луны и в красном зареве софитов. Уже стоя на пороге, он нащупал в кармане брюк визитку. Мысль оставить её была спонтанной и немного глупой. Но он вынул глянцевый прямоугольник и положил на тумбу в коридоре, рядом с её сумочкой. Потом беззвучно закрыл дверь. Выйдя из душа, Люмин сразу поняла, что он ушёл. Тишина в квартире была оглушительной. И тогда она увидела её. Голографическая визитка, переливающаяся сини в свете ночника. Она взяла её. «Аякс Тарталья. Заместитель директора по развитию Северный банк» Она перечитала строки несколько раз. Шок, холодный и трезвый, начал подниматься от кончиков пальцев. Заместитель директора. Северный банк. То есть не просто «новое начальство». То есть… О, боже.