Личная импровизация

Белая блузка с высоким, почти монашеским воротником и театральными, расклешенными от локтя рукавами. Широкие черные брюки-палаццо, превращавшие фигуру в изящную тень. И лодочки на устойчивом каблуке — ровно настолько высоком, чтобы добавить роста, но не лишить шаг уверенности. Или ее подобия. Она провела ладонью по безупречной укладке. Волосы цвета переплавленного меда, уложенные феном брашингом на стрижке «каскад». Макияж минимальный: кушон, тонна консилера на синяк на шее, который все равно проступал сквозь ткань едва заметным, предательским пятном. Ухоженные брови, полупрозрачный бальзам на губах. Со стороны — хрупкость, безупречность. Идеальная маска секретаря, отполированная за три года. Изнутри же маска трещала, осыпалась шелухой. В янтарных глазах бушевало цунами: стыд накатывал приливной волной. Она инстинктивно ткнула пальцем в место над воротником, где под тканью пульсировала память о его зубах. И тело, предательское, отозвалось не дрожью, а жарким спазмом где-то глубоко внизу живота. Она закрыла глаза, вцепилась пальцами за край тумбочки. Её память, проклятая, услужливо подкинула ей пару картинок: Его рыжие волосы меж ее миниатюрных грудей, его низкий стон, как она взяла его в рот, дикая всепоглощая ярость его движений. Как он играл своим языком… «Лучший секс в жизни. Самый грязный. Самый настоящий», — прошипел в голове навязчивый, отвратительный голос. Этот факт гноился внутри, позорный и неоспоримый, затмевая даже ужас перед понедельником. — Соберись, дура, — выдавила она своему отражению в прихожей. Голос прозвучал хрипло, неубедительно. — Он — начальник. Ты — секретарша. А та ночь химическая авария. Утечка. Её ликвидируют и забывают. Всё. Глубокий вдох. Выдох. Легкая дрожь в кончиках пальцев, знакомая, паническая. Она заставила их сжаться в кулаки, вонзив коротко подпиленные ногти в ладони. Боль, острая и ясная, вернула к реальности. Взяла шоппер, швырнула туда новый блокнот и папку с документами. Ангел с опалёнными крыльями, засунутый в кожаную сумку вместе с блокнотами. Дорога слилась в серую, звенящую муть. Каждый шаг на шпильках отдавался в висках, будто молоточком по натянутой струне. Лязг лифта, запах кофе и свежей краски в холле — всё это стало бутафорией, дешёвыми декорациями к её личному концу света. Её стол, её маленькая крепость, теперь стоял не в уютной нише у кабинета Дилюка, а прямо напротив массивной дубовой двери. Новая табличка резала глаза: «Аякс Тарталья. Заместитель директора по развитию». Три метра. Пропасть, которую она уже перелетела вниз головой. Не успела сесть, как почувствовала на себе взгляд. К ней плыла, как бригантина под всеми парусами, старшая секретарша Жанна. Глаза-изумруды пожирали Люмин с ног до головы. — Ого, преображение! — голос Жанны был сладким, как патока. — Для нового босса? Не расстраивайся из-за Дилюка, красавица. Мужчины — они все такие. Пришли, увидели, воспользовались, ушли. Люмин почувствовала, как по спине пробежали мурашки. «Воспользовались». Слово вонзилось, как игла. — Доброе утро, Жанна. Всё в порядке, — она с усилием разжала челюсти, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и принялась выкладывать на стол папки с нелепой, суетливой аккуратностью. — Птички нашептали, наш новый — строгий, — Жанна опустилась на диван напротив, приняв томную позу. — Семи утра не было, а он уже здесь. Разбор полётов устроил. Ларису-аналитика уволил, представляешь? Без выходного пособия, говорят. — Она сделала паузу, давая информации впитаться. — Личные дела всех с утра изучает. Смотри, как бы тебя не вышвырнули. С этими словами Жанна грациозно поднялась и выплыла из приёмной, оставив за собой шлейф дорогих духов и ледяной страх. Руки Люмин задрожали по-настоящему, мелко и неконтролируемо. «Паника. Тремор. Глупо, нельзя». Она судорожно полезла в сумку, нащупала гладкий пластиковый блистер. Таблетка. Нужна вода. Она встала, ноги как ватные, и подошла к кулеру. Механически нажала на кнопку, наполняя свою кружку — белую, с надписью «Лучшая секретарша». Подарок Дилюка на прошлое Рождество. Ирония, которая сейчас резала как стекло. Он бросил её здесь. Бросил на произвол этому дикому зверю. Она закинула таблетку, запрокинула голову, глотая прохладную воду. Прислонилась лбом и плечом к холодной стеклянной стене перегородки, зажмурившись. Всего секунда. Минута слабости… Дверь в приёмную распахнулась. Люмин инстинктивно дёрнулась, выпрямилась, отпрянув от стены так резко, что вода из кружки плеснула на руку. Сердце вжалось в рёбра, замерло. И тогда она увидела его. Он замер в дверном проёме, залив собой всё пространство. Дневной свет из окон холла выхватывал его фигуру, и он казался не реальным человеком, а воплощённой властью, отлитой в безупречный костюм тёмного графита. Рубашка — белая, галстук — сдержанный, без рисунка. Но это была не просто одежда. Это была вторая кожа, идеально сидящая на широких плечах и узких бёдрах, подчёркивающая каждую линию его атлетичного, собранного тела. Волосы — те самые, в которые она впивалась пальцами, — отбрасывали медные блики. Лицо, которое в полумраке её спальни казалось высеченным из мрамора страсти, теперь было маской холодной, почти отстранённой красоты. Но глаза… Эти синие глаза. Они были те же. Бездонные, пронзительные. Только теперь в них не бушевала тёмная, манящая буря. В них был лёд. Глубокий, ясный, изучающий холод. Он скользнул по ней — от её испуганных глаз к мокрому пятну на безупречном рукаве, к белизне сжатых на кружке пальцев, задержался на высоком воротнике, будто пытаясь разглядеть скрытое под тканью, и вернулся к её лицу. Ни тени полупьяной интимности. Только расчёт. Он застыл на секунду, оценивая картину: она, прижавшаяся к стеклу, с широкими глазами и пятном на блузке. Потом мягко, беззвучно закрыл дверь за собой и направился к ней. Неспешно. Каждый его шаг на кожаной подошве отдавался в гулкой тишине приёмной ровным, властным стуком. Только теперь, при дневном свете и с разницей в несколько ступеней, она осознала, насколько он высок и физически подавляющ. Он навис над ней не просто метафорически — его рост, его ширина в плечах перекрывали свет от окна, отбрасывая на неё холодную тень. Рыжий, как осенний пожар, и непроницаемый, как гранитная глыба. И этот контраст — ледяная маска на лице и та подавляющая, животная физическая мощь, что исходила от него сейчас, — сводил её с ума. Ненависть к нему, к себе, к этой ситуации клокотала в груди, но под ней, как подземный родник, пробивалось другое. Мерзкое, постыдное, неистребимое. Его властная походка, его взгляд, снимавший слой за слоем, сам этот запах — всё било в одну точку, заставляя вспомнить не унижение, а ту самую, невыносимую точку кипения, где страх и ярость переплавлялись в чистый, животный восторг. Тело помнило то, что ум отчаянно пытался вычеркнуть. И сейчас, под этим ледяным взглядом, оно отзывалось не дрожью, а густым, предательским теплом, растекавшимся по низу живота. «Больной ублюдок», — прошипел внутренний голос, но это было слабое оправдание перед лицом физиологии. Она ненавидела его. И тело её, к собственному ужасу, жаждало повторения того ада, что он с ней устроил. Он остановился в шаге, и она поймала лёгкий, знакомый шлейф — древесный, пряный, с холодком мяты. Тот самый запах, что въелся в её подушки. — Доброе утро, мисс Люмин, — его голос был ровным, деловым, бархатно-низким. Тембр, который шептал непристойности ей в ухо, теперь звучал сухо и безлико. Он протянул руку для рукопожатия. Её собственная рука, миниатюрная и холодная, будто сама собой вложилась в его широкую ладонь. Рукопожатие было крепким, тёплым, коротким. Идеально профессиональным. Но в миг, когда его пальцы — длинные, сильные, с ровным срезом ногтей — сомкнулись вокруг её кисти, в памяти вспыхнула сцена: эти же пальцы, властно вцепившиеся в её бедро, чтобы удержать её на месте. Тело отозвалось предательским спазмом где-то глубоко внутри. Уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Скорее микроскопическая судорога, почти невидимая тень, промелькнувшая и мгновенно стёртая. Будто он поймал ту же вспышку памяти по проводу касания и безжалостно оборвал цепь. — Через пять минут — в мой кабинет. С эспрессо. С двумя ложками сахара. Горячим, — произнёс он, отводя взгляд, как от предмета мебели, чья внезапная поломка вызвала лишь мимолётное раздражение. Развернулся и скрылся за дубовой дверью, не дав ей вымолвить ни слова. Дверь была приоткрыта. Люмин постучала костяшками пальцев, услышав сдавленное «Войдите» изнутри. Вошла, держа перед собой, как щит, небольшую фарфоровую чашку с дымящимся эспрессо. Кабинет был другим. Дилюк любил минимализм, порядок, пустые поверхности. Здесь царил контролируемый хаос. Стеллажи были забиты папками и книгами, на столе громоздились стопки бумаг, а на стене висела большая, детальная карта города с цветными метками. Аякс стоял у окна, спиной к ней, разглядывая утренний трафик. В дорогом, идеально сидящем тёмно-сером костюме он выглядел не человеком, а воплощением власти. — На стол, — сказал он, не оборачиваясь. Она осторожно поставила чашку на единственное свободное место у края стола. Её пальцы слегка дрожали. «Успокойся. Он не знает. Он не может знать наверняка». — Спасибо, — он наконец повернулся. Его взгляд упал на чашку, потом медленно поднялся на неё. Шёл от туфель к брюкам, к белой блузке, задержался на высоком воротнике, скользнул по губам, встретился с её глазами. Этот холодный осмотр был унизительнее любой похабности. Но была в этом медлительности иная, знакомая ей по их вечеру отчётливость — будто он не просто оценивал сотрудницу, а заново, при дневном свете, смаковал каждую линию, каждую деталь, мысленно сравнивая этот безупречный образ с той растрёпанной, горящей дикаркой в его памяти. Его взгляд, скользя по воротнику, будто физически ощупывал кожу под тканью, и в этой задержке была не только расчётливость, но и странная, напряжённая заинтересованность. — Я просмотрел ваше личное дело. Вы работали с Дилюком Рагнвиндром. Это был не вопрос. Констатация. В его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка. — Да, — прошептала Люмин, заставляя себя говорить громче. — Три года. — Интересно, — он сделал глоток кофе, не отрывая от неё глаз. — И забавно. В груди у неё всё сжалось. «Что забавно? Что?» — В пятницу, — продолжил он, ставя чашку с тихим звоном, — я, конечно, не знал, кто вы. Случайность. Забавная случайность, не находите? Он подошёл ближе, сократив дистанцию. Он стоял теперь так, что между ними оставалось менее метра — расстояние, на котором невозможно не ощутить чужое физическое присутствие как угрозу или приглашение. И в его позе, в едва уловимом наклоне корпуса в её сторону, читалось не просто желание доминировать. Читалось то же магнетическое притяжение, что заставило его пойти за ней тогда, у бара. Его рука потянулась, будто чтобы поправить стопку бумаг на столе, и тыльная сторона его пальцев на миг, на долю секунды, коснулась её руки. Случайно? Невозможно сказать. Но от этого мимолётного касания по всему её телу пробежал разряд — дикий, стыдливый, животный. И его пальцы, коснувшись её кожи, не отдернулись мгновенно, а замедлились, застыли на микро-миг дольше необходимого — лёгкая, почти невидимая проверка на отклик. В его дыхании, ровном и тихом, она уловила едва слышный сбой, крошечную задержку, прежде чем он снова взял себя в руки. — Я… — она потеряла дар речи, чувствуя, как горит щека, куда он посмотрел. — Впрочем, работа есть работа, — он отступил, вернувшись за стол, его лицо снова стало непроницаемым. Но отступил он не так быстро, как мог бы. И прежде чем сесть, сделал едва заметное движение, поправив пиджак, — короткий, маскирующий жест, скрывающий непроизвольную реакцию тела на близость, на её запах, на память, взбудораженную её явной дрожью. — У Дилюка остался массив архивных документов по прошлым клиентам. Неструктурированный, запутанный. Ваша задача — разобрать его. Он протянул ей толстую папку. — Здесь неполные отчёты, черновики договоров, старые переписки. Мне нужен анализ. Найдите все системные ошибки, несоответствия, упущенные возможности. Всё, что можно трактовать как халатность или недостаток компетенции. — Он посмотрел на неё, и в его синих глазах вспыхнул тот самый огонь, знакомый и ужасный. Горело личное, почти интимное любопытство. И что-то ещё — тёмное, возбуждённое удовольствие от её подавленной ярости, от того, как она сжимала папку, от этого немого вызова в её влажных карих глазах. Его голос, отдающий приказ, звучал чуть ниже, чуть плотнее, чем требовала простая деловая беседа. — Сводный отчёт — к семнадцати ноль-ноль. Детальный. Я буду проверять. Люмин взяла папку, чувствуя, как её пальцы немеют от тяжести не бумаги, а смысла. Он заставлял её рыться в грязном белье её кумира. Выискивать соринки в глазу того, кого она боготворила. Рвать на части три года своей жизни, своей веры, чтобы представить ему доказательства её тщетности. Это была не работа. Это было ритуальное унижение. Изощрённая месть за что-то, чего она не понимала. Или за всё сразу. Ярость подступила к горлу, горячая и солёная. Она хотела швырнуть папку ему в лицо. Захлебнуться криком. Но она стояла, сжимая папку так, что костяшки побелели, глотая этот ком бессильной злобы. — Ясно, — выдавила она, и её голос прозвучал хрипло. — К семнадцати ноль-ноль. Он кивнул, уже погрузившись в документы на столе, будто её и не было. Но прежде чем опустить глаза, его взгляд скользнул по ней ещё раз — быстрый, охватывающий, как вспышка. От сведённых от напряжения плеч до плотно сжатых губ. Этот взгляд был голодным. Не желанием обладать, а желанием снова разломать, разогнуть, заставить ту самую, Люмин вырваться наружу из-под этого ледяного, корректного панциря. И в этом молчаливом, секундном обмене взглядами он дал ей понять: игра только начинается, и ставки для него стали ещё выше и личнее. — Закройте дверь. Люмин вышла. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Она стояла спиной к дубовому массиву, прижимая к груди папку-приговор, и смотрела в пространство приёмной, не видя его. Внутри всё горело. Стыд, страх, ярость — всё сплавилось в одно белое, беспощадное пламя. Война, о которой говорила Эмбер, началась. Не с намёков и взглядов. Три часа. Три часа она копала. Пальцы листали страницы. Сначала механически, потом с нарастающим, леденящим недоумением. Дилюк. Её Дилюк. Тот, чей почерк она узнавала с полувзгляда, чьи принципы «точности и предсказуемости» выучила как мантру. Здесь, в этих папках, он был другим. Неряшливым. Расчётливым в худшем смысле. Она нашла черновик отчёта за два года назад, где он сознательно занизил прогнозные риски по сделке с одной дочерней фирмой. В пометках было написано карандашом, его рукой: «Кэйа просил протолкнуть. Закрыть вопрос». Кэйа. Его брат. А через месяц эта фирма благополучно обанкротилась, списав долги, а материнская компания, клиент банка, получила страховые выплаты. Аккуратная, почти незаметная афёра. Дальше — больше. Письма с намёками на откаты от подрядчиков, которые он не то чтобы поощрял, но и не пресекал. Служебные записки, где он предлагал «сократить издержки» за счёт увольнения опытных, но дорогих специалистов, заменяя их зелёными выпускниками. Её Дилюк, рыцарь без страха и упрёка, оказывался прагматичным циником. Хуже того — таким же грязным игроком, как все. Вершиной стал отчёт по кадровой ротации. Аккуратная таблица. И её имя — Люмин — в колонке «Потенциал роста: низкий». Комментарий: «Добросовестный исполнитель. Лишена амбиций и стратегического мышления. Замена не вызовет сложностей». Подпись — Дилюк Рагнвиндр. Датировано шестью месяцами назад. Он не просто ушёл. Он заранее списал её как брак. Всё её обожание, её жертвы, её бессонные ночи за подготовкой его презентаций — всё это было для него фоном, шумом работы «добросовестного исполнителя». Того, кого «замена не вызовет сложностей». Что-то в ней сломалось. Не с треском, а с тихим, тошнотворным хрустом. Вера. Та самая, что держала её на плаву три года. Растворилась, оставив после себя горький, едкий осадок. И пустоту. Чёрную, зияющую. Её затрясло. Не от слёз — слёз не было. От чистой, беспримесной яроции. Она швырнула папку на стол, и, почти не помня себя, выбежала в курилку. Это была стеклянная клетушка на лестничном пролёте, вечно пропахшая гарью и отчаянием. Дрожащими пальцами она выковыряла сигарету, прикурила, затянулась так глубоко, что закашлялась. Горло сдавило спазмом. Она прислонилась к холодному стеклу, глядя на серые крыши, и её накрыло волной такого омерзения ко всему — к Дилюку, к Аяксу, к себе, — что стало физически плохо. Достала телефон. Набрала Эмбер. Та взяла почти сразу. — Лу? Что там? Он опять что-то вытворяет? Голос Эмбер звучал настороженно, готовый к худшему. — Он… Он гнида, — выдавила Люмин, и голос её был сиплым, чужим. — Полная, законченная гнида. — Кто? Новый? Рыжий маньяк? — Дилюк, — прошипела Люмин. — Мой бог. Он… Он списывал бабло через левые фирмы. Закрывал глаза на откаты. И… — она закашлялась от дыма, — и шесть месяцев назад написал в отчёте, что я — «добросовестный исполнитель с низким потенциалом». Что моя замена не вызовет сложностей. Из трубки донёсся протяжный, сочувствующий мат. — Ох… Лу… Дерьмо. Полное дерьмо. Ну, теперь ты свободна. Теперь ты видишь его настоящего. — Я вижу, что была идиоткой! — голос Люмин сорвался на шёпот, полный ярости. — Три года! Три года я ему в рот смотрела, а он меня в спину оценивал! И знаешь что самое пиздецовое? — Что? Люмин затянулась так, что искры поплыли перед глазами. — Что этот ублюдок Аякс, он это всё знал. Он знал, в какую яму меня посылает копать. Он специально дал мне эти документы. Чтобы я сама, своими руками, размазала своё кумирство по стенке. Чтобы не осталось ничего святого. Чтобы я приползла к нему с этим отчётом, полностью, опустошённая. — Тактический гений, блять, — с ненавистью прошептала Эмбер. — Садист. — Да. И это ещё не всё, — Люмин закрыла глаза. Самое постыдное надо было выговорить. Выплюнуть. Иначе это съест её заживо. — Я ненавижу его. Я хочу, чтобы он сдох. Но когда он сегодня на меня смотрел… Когда он кофе просил, этим своим, бархатным тоном… Когда он случайно меня касался… Она замолчала, сглотнув ком. — Лу? — Он меня возбуждает, — выдохнула Люмин, и в этих словах была вся горечь саморазрушения. — До чёртиков. До потери пульса. Я ненавижу его, а тело моё, оно просто хочет его. Прямо здесь. На этом его столе из красного дерева. Чтобы он снова назвал меня шлюхой и сделал так, чтобы я всё забыла. Я — больная. Конченная. Тишина в трубке была красноречивее любых слов. Потом Эмбер тяжело вздохнула. — Слушай, детка. Это не болезнь. Это называется «жестокая ломка после трёх лет в секте Дилюка». Тебе выбили всю почву из-под ног, а этот рыжий демон дал тебе адреналин. Самый грязный, самый опасный, но адреналин. Тебе нельзя оставаться одной с этими мыслями. И тем более — с ним на расстоянии вытянутой руки. — Что мне делать? — в голосе Люмин прозвучала беспомощность, которую она ненавидела больше всего. — Тебе нужна разрядка. Настоящая. Без этих ваших корпоративных игр в кошки-мышки. Тебе нужно выйти в люди. Отвлечь мозг. Показать телу, что кроме этого психопата есть и другие мужчины. Или просто потанцевать до упаду. — Я не могу… — Можешь! В эту пятницу. Я иду в «Колизей» с Моной. Ты помнишь Мону? Та самая, с фиолетовыми волосами, которая делает татуировки? Она как раз закончила скандальный развод и хочет оторваться по полной. Без истерик, просто чистое, здоровое веселье. Мы берём тебя с собой. Люмин хотела отказаться. Сказать, что у неё отчёт к семнадцати ноль-ноль. Что она устала. Что ей противны все люди. Но фраза «здоровое веселье» прозвучала как насмешка над всем её нынешним существованием. Веселье. Простое. Без подтекста, без власти, без унижения. — Я… не уверена, — слабо сказала она. — Лу, — голос Эмбер стал твёрдым, почти материнским. — Если ты сейчас откажешься, ты просидишь всю пятницу одна в квартире, будешь думать о нём, ненавидеть себя и в итоге либо напишесь, либо сделаешь что-то ещё более глупое. Это приказ. Пятница. «Колизей». Мы заедем за тобой в девять. Ты должна прийти. Для тебя. Чтобы не сойти с ума. Люмин смотрела на окурок в пепельнице. На свои дрожащие пальцы. На отражение в тёмном стекле — осунувшееся лицо с тщательно замазанными синяками под глазами. Разрядка. Возможность не думать. Возможность на одну ночь перестать быть Люмин — обманутой секретаршей, игрушкой в руках двух хищников. Стать просто девушкой. Пусть с опалёнными крыльями, но способной на какой-то другой полёт. — Хорошо, — тихо сказала она. — Хорошо, я приду. — Отлично! — в голосе Эмбер прозвучало облегчение. — Одевайся ярко. И готовься забыть всё. Хотя бы на несколько часов. Люмин положила трубку. Сигарета догорела. Она раздавила бычок, глядя, как крошатся чёрные угольки. В груди по-прежнему бушевала ярость и стыд. Но теперь, поверх этого хаоса, появилась крошечная, слабая точка — пятница. «Колизей». Она выпрямилась, смахнула несуществующую пылинку с безупречной белой блузки и пошла обратно в ад, который теперь пах не только его древесным парфюмом, но и горьким пеплом её собственных иллюзий. Работа ждала. Она должна была докопать могилу своему прошлому до конца. Ровно в семнадцать ноль-ноль она постучала. Три коротких, отрывистых удара, будто выстрела. В ответ — ровное «Войдите». Она вошла, неся перед собой не только папку, но и всю свою собранную за день ярость, спрессованную в ледяную глыбу. Отчёт лёг на его стол с глухим, мягким стуком. Тридцать семь страниц. Без единой помарки, без эмоциональных комментариев. Сухие факты, выдержки, таблицы с классификацией нарушений. Смерть Дилюка Рагнвиндра, совершённая идеальным канцелярским почерком. Аякс не поднял глаз сразу. Закончил набирать что-то на клавиатуре, сделал глоток из той же фарфоровой чашки — эспрессо. Потом протянул руку, взял папку, открыл. Листал медленно, вдумчиво, временами возвращаясь назад. Его лицо было непроницаемым. Только тонкие губы слегка поджались, когда он дошёл до раздела о кадровых решениях и той злополучной таблицы с её именем. Люмин стояла, скрестив руки на груди, глядя в пространство над его головой. Внутри всё было пусто и звонко, как в ледяной пещере. Ярость выгорела, оставив пепелище. Осталось только ожидание приговора. Он закрыл папку. И… рассмеялся. Тихим, бархатным, довольным смехом. Не тем, что был в баре — дерзким, огненным. Это был смех хищника, нашедшего именно то, что искал. — Идеально, — произнёс он, откинувшись в кресле. Его глаза скользнули по ней. — Вы провели блестящую работу, мисс Люмин. Хладнокровно. Беспристрастно. Я впечатлён. Он встал, медленно обходя стол. Его движения были плавными, как у крупной кошки. Он остановился перед ней, слишком близко, нарушая все корпоративные нормы личного пространства. Запах его — древесина, холодная мята — ударил в нос, вызвав знакомый, ненавистный спазм где-то в глубине. — Знаете, в чём самая большая ирония? — спросил он, опуская голос до интимного, почти конфиденциального шёпота. Его взгляд задержался на её губах, потом поднялся к глазам. — В пятницу вечером, у того самого бара я был с Кэйей. Его брат, ваш бывший кумир, как раз рассказывал, как сложно найти лояльных сотрудников. Упоминал, что оставляет свою преданную секретаршу новому начальнику. Описывал довольно подробно. Он сделал паузу, дав словам впитаться, проникнуть под кожу, как яд. — Так что эта «случайность»… — он мягко, почти невесомо провёл кончиком пальца по корешку папки на столе, — была весьма пикантной. Не ожидал, что моя пятничная подруга на одну ночь окажется моей же подопечной. Люмин почувствовала, как по спине пробегают ледяные мурашки. Она заставила себя не моргнуть. Не отвести взгляд. Внутри закипала лава, но лицо оставалось маской из мрамора. — Не понимаю, о чём вы, господин Тарталья, — произнесла она ровным, бесцветным голосом. — Если отчёт принят, я могу идти. Рабочий день окончен. Он снова тихо рассмеялся, и в этом смехе звучало восхищение её дерзостью. — О, можно, можно… — он сделал шаг ещё ближе, теперь между ними оставалось не больше двадцати сантиметров. Она чувствовала исходящее от него тепло. — Но знаете, что меня посещает интересная мысль? Та пятница, она явно пошла вам на пользу. Вы были живее. Напористее. Гораздо интереснее, чем эта идеальная, ледяная секретарша. Его рука поднялась, и он, не касаясь, провёл пальцем по воздуху вдоль линии её скулы. — Может, сделать такие вечера регулярными? Для поднятия настроения. Снятия напряжения. Вы явно в этом нуждаетесь. А я… — он наклонился так, что его губы почти коснулись её уха, и его шёпот стал горячим, влажным, — я могу обеспечить тот уровень интенсивности, который вам, как я понял, необходим. Это было слишком. Слишком нагло. Слишком мерзко. Слишком точно било в самое больное, потаённое и постыдное. Лёд внутри треснул. — Вы… — её голос сорвался, стал низким, хриплым от сдерживаемой ярости. — Вы законченный ублюдок. Он отстранился, брови взлетели вверх с комическим удивлением, но в глазах вспыхнул азарт. Он этого и ждал. — О? Наш ледяной ангел заговорил? Наконец-то. — Вы думаете, это игра? — она сделала шаг вперёд, сама нарушив дистанцию, её карие глаза пылали. — Вы думаете, можно вот так, на работе, предлагать мне продолжение этого пьяного кошмара? Вы мой начальник, чёрт возьми! — Именно поэтому это так весело, — парировал он, не отступая ни на миллиметр. Его взгляд стал тяжёлым, властным. — И не притворяйся, что тебе это не нравится. Ты вся дрожишь. Не от страха. От адреналина. Ты хочешь, чтобы я тебя снова разломал. Здесь. На этом самом столе. Это же написано у тебя на лице, Люмин. Её ладонь сама собой взметнулась — инстинктивный, яростный жест. Он поймал её запястье в воздухе, легко, почти играючи. Его пальцы сомкнулись, тёплые и железные. Пульс забился в висках. — Не надо, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучала не игра, а холодная сталь. — Ты не для того, чтобы давать пощёчины. Ты для другого. Он отпустил её запястье, будто швырнул что-то грязное. Отступил к столу, его лицо снова стало деловым, словно переключатель щёлкнул. — Поскольку рабочий день окончен, а наше общение вышло за рамки профессионального, — он произнёс это с лёгкой, язвительной усмешкой, — у меня для вас новое задание. Он достал из ящика стола другую, более тонкую, но потрёпанную папку. Швырнул её на стол перед ней. — Личные финансовые отчёты Дилюка Рагнвиндра за последние пять лет. Неофициальные. То, что он предпочитал не афишировать. Ваша задача — найти нестыковки. Связи с офшорами, скрытые переводы, всё, что пахнет мошенничеством или уклонением. Детальный анализ. Он посмотрел на неё. — Срок — до пятницы. До конца рабочего дня. Думаю, к вечеру вам будет особенно необходимо развлечение. Так что постарайтесь уложиться. Люмин смотрела на папку, потом на него. Вся ярость, весь стыд, вся ненависть к нему и к себе сжались в тугой, раскалённый шар у неё в груди. Она кивнула. Коротко, резко. Не доверяя себе сказать слово. — Ясно, — выдавила она. — Прекрасно. Можете идти. Она повернулась и вышла, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. В приёмной было пусто и тихо. Она стояла, глядя на свой стол, на кружку «Лучшая секретарша», на мирную, обыденную картину, которая теперь казалась кричаще фальшивой. Взяла свою сумку. Взяла новую, ядовитую папку. Вышла в коридор, двигаясь на автомате. До пятницы. Он дал ей срок ровно до того вечера, на который у неё уже были планы. До «Колизея». До попытки забыться. Это было не просто задание. Это был капкан. Либо она зарывается в ещё более грязное бельё Дилюка, либо проваливает срок и даёт ему новый козырь против себя.