Личная импровизация

Солнце резало глаза даже сквозь опущенные жалюзи. Люмин открыла их, и мир медленно, неумолимо встал на свои места вместе с пульсирующей болью в висках и тяжёлым свинцом в животе. Рядом спал Аякс. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая — там, где только что была она. Рассветные лучи лежали на его лице полосами. Без маски контроля, без усмешки, он казался беззащитным. Уязвимым. И от этого незнакомого зрелища у неё внутри что-то дрогнуло, повернулось тупой, тёплой болью. На миг, сквозь похмельный туман и стыд, мелькнула дикая, первобытная мысль: «Он здесь. Он спит. Он мой.» Мысль пронзила её, горячая и сладкая, запретная. Следом накатила волна горького. «Мой? Мой что? Мой личный катализатор саморазрушения? Мой начальник, который устроил весь этот цирк?» Ирония была настолько едкой, что свела скулы. Но отзвук той первой, мгновенной мысли — «мой» — продолжал тихо звенеть где-то в рёбрах, как ложный, но навязчивый аккорд. Она осторожно выбралась из-под его руки и почти бегом бросилась в ванную. Её вырвало жёлчью и остатками самбуки. Она стояла на коленях, трясясь, чувствуя, как стыд и отвращение подступают новыми волнами. Потом умылась ледяной водой, до блеска почистила зубы, пытаясь стереть вкус его кожи, вчерашнего ада и той самой сладости. В зеркале смотрело бледное существо, лицо с синяками под глазами. Чья? — насмешливо спросил внутренний голос. Она отвернулась. Аякс спал. Она на цыпочках прошла на кухню. Картина была отражением ада: её порванное чёрное платье валялось у порога, как сброшенная шкура, его водолазка — на стуле. Она молча собрала всё, сложила в угол, будто пытаясь навести порядок хотя бы здесь. Потом принялась за завтрак. Механически: яичница, бекон, тосты. Две тарелки. Две чашки кофе. Ритуал, который хоть как-то цеплял её за реальность. Она села у окна, закурила. В голове крутилась одна мысль: его руки в душе. Его нежность. Не просто чудовищная — убийственная. Она разбивала все схемы. Чего ждать? Передышки? Ловушки? Или чего-то третьего, отчего в груди стало тесно и страшно? Стук босых пяток по паркету заставил её вздрогнуть. Аякс вышел на кухню в одних боксерах. Он выглядел помятым, его рыжие волосы были растрёпаны, а на плече красовались свежие, прекрасные в своём откровенном варварстве, следы её зубов. Он молча, с какой-то деловой собранностью, подобрал с пола свои брюки, натянул их. Потом взглянул на неё. — Живая? — спросил он хрипло, его голос был низким от сна, и невероятно интимным. — Более-менее, — коротко бросила она, выпуская дым. Он кивнул, сел за стол напротив, потянул к себе тарелку и чашку. Ели в тишине. Звук вилок и ножей по тарелкам казался оглушительным. Эта мирная, почти домашняя сцена была невыносимой. Воздух гудел немым воплем. Лопнул он. Отпив кофе, он поставил чашку с лёгким, но отчётливым стуком. Его глаза, уже ясные и снова насмешливые, скользнули по ней. — Ну что, — начал он с той самой, знакомой язвительной интонацией. — Похоже, ты окончательно определилась со своим форматом. «Пятничная дура для жёсткого траха с выходом в свет, субботняя Золушка с похмелья и яичницей». Удобно. Для графика. Люмин замерла с вилкой в руке. Всё внутри закипело мгновенно. Вся её растерянность, весь страх, вся подлая, крошечная надежда — испарились. «Сука. Сука. Сука.» — Слово застучало в висках в такт пульсу. — Что? — её шёпот был настолько беззвучным, что она увидела, как он прочитал его по губам. И это было ещё унизительнее. — Я говорю, что ты, видимо, приняла правила игры, — пояснил он, отрезая кусок бекона. — Ненавидишь, но выполняешь. Даже завтрак приготовила. Почти как у хороших девочек. Только хорошие девочки не царапаются, как дикие кошки, и не напиваются в хлам, чтобы трахнуться с первым встречным, а потом реветь в такси и лизать раны тому, кого только что послали нахуй. Это было слишком. Слишком грязно, слишком низко, особенно после вчерашнего. Он взял эту хрупкую, стыдливую нежность, эту мучительную капитуляцию в душе, и швырнул её об стену. Люмин не думала. Мозг отключился, остался чистый, белый, звериный инстинкт. Её взгляд метнулся к полке. Керамическая свинья-копилка подарок Эмбер: «Копи на хорошего психолога, кретинка!» была первым, что попалось. Она схватила её и со всей ярости, накопленной за три года с Дилюком, за неделю адского напряжения, за эту ночь позора и сдачи, швырнула в него. Свинья пролетела со свистом в сантиметре от его виска и разнеслась о стену в дребезги с оглушительным треском. Монетки звякнули, заскакали по полу, как её собственные, выпотрошенные нервы. — Ах ты сука! — выругался Аякс, отпрянув, но она уже хватала следующее, что попало под руку — кухонное полотенце, потом пачку соли. Полотенце шлёпнуло его по лицу, соль рассыпалась белой пеленой над столом. — Прекрати! Ты совсем ебнутая?! — закричал он, вскакивая. — Я?! Я ебнутая?! — её голос сорвался на визг. — Ты играешь в мои ЧУВСТВА! То ты мудак, то вдруг, вдруг человек! Я не понимаю, что ты хочешь! Прекрати это! То ты запихиваешь мне папки с грязным бельём Дилюка, то целуешь так, будто я… будто я… Я не понимаю! Я не понимаю, что ты хочешь! Прекрати это! Прекрати играть в мои чувства! — В твои ЧУВСТВА? — он взорвался по-настоящему, его лицо исказила ярость. Он перегнулся через стол, хватая её за запястья. — Я не играю в твои чувства, ты дура! Я пытаюсь понять, что, блять, с тобой делать! Ты мечешься, как угорелая! То, пишешь пытаешься забыться, то целуешь меня в такси! Ты сама не знаешь, чего хочешь! — Я хочу, чтобы ты исчез! — закричала она ему в лицо. — Или остался! Один чёрт, только реши уже! Реши, что я для тебя! Сотрудник, игрушка, проблема или… Они стояли, тяжело дыша, лицом к лицу через кухонный стол, засыпанный солью и осколками. Его пальцы сжимали её запястья. В его глазах бушевала буря — ярость, растерянность, и то самое, чудовищное понимание. И вдруг — его хватка ослабела. Не сразу. Сначала пальцы разжались чуть-чуть, будто нехотя, потом ещё. Он отстранился, выпрямился во весь рост. Провёл ладонью по лицу, смахивая соль, и этот жест был невероятно усталым. — Малышка, — сказал он тихо, и это слово прозвучало так непривычно, что у Люмин перехватило дыхание. Он произнёс его с сокрушённой усталостью. — Успокойся. Просто успокойся. Сядь. Он сам сел. Люмин, всё ещё дрожа, медленно опустилась на стул. Внезапная тишина давила на уши. — Игра вышла из-под контроля, — сказал он ровно, без интонации. — Твои пьяные побеги, истерики, это.. — он махнул рукой, показывая на осколки и бардак. — Мои… реакции. Всё это перестало быть стратегией. Стало личным. А личное на работе — мусор. Опасный мусор. Он поднял на неё взгляд. В его сапфирах была усталость и непривычное растерянное решение. — Значит, так. С сегодняшнего дня — стоп. Полный стоп. Никаких ночных сообщений. Никаких личных визитов. Ты — моя подчинённая. Я — твой начальник. И точка. Люмин слушала, и внутри у неё всё замирало. Это было то, чего она якобы хотела. Почему же от его слов стало так холодно и пусто? — Я просчитался с тобой, — добавил он тише. — Ждал всего чего угодно — злости, интриг, холодной мести. Но не истерик. Ты сильнее этого. Или была. Эти слова, сказанные почти как упрёк, всколыхнули в ней ответ. — А чего ты ожидал? — её голос дрогнул. — Что я буду покорно принимать твои качели от садиста к… к тому, кто вчера в душе был? Ты мне нравишься. Чёрт возьми, да, нравишься! И это самое отвратительное, что со мной происходило! Я не хочу, чтобы ты мне нравился! Она выпалила это на одном дыхании, и впервые призналась в этом вслух. Ему. Аякс слушал, не двигаясь. Его лицо было каменным. Потом он медленно кивнул. — Хорошо. Признание принято. — Он встал. — Но с сегодняшнего дня ты оставляешь это «нравится» здесь, на этом полу. На работе его не будет. Ты будешь работать. Я буду руководить. А всё остальное забудь. Считай, сон с похмелья. Он подошёл к стулу, натянул водолазку. — А если не смогу? — выдохнула она ему в спину. Он остановился у выхода из кухни, не оборачиваясь. Плечи на мгновение напряглись. — Сможешь. Потому что другого выхода я тебе не оставлю. Выбор за тобой. Но если выберешь бардак — я вышвырну тебя без колебаний. Для твоего же блага. И своего спокойствия. Он вышел. Через минуту она услышала, как щёлкнула входная дверь. Но хуже всего было осознание, что в его усталой горечи и этом внезапном «просчитался» было больше подлинности, чем во всех его прошлых бархатных насмешках. Телефон загудел в её дрожащих, липких от соли пальцах. Люмин тыкала в экран, пока наконец не высветилось лицо Эмбер — бледное, с прилипшей к щеке прядью волос и огромными, сизыми кругами под глазами. Она явно только что вынырнула из тяжёлого, похмельного сна. — Лу? Что случи… — Эмбер замолчала, вглядевшись. Её глаза округлились, взгляд проскользил по фону за Люмин. Не сон. Явь. — Что за пиздец у тебя на кухне? Это… погром? Кто вломился? Люмин медленно, перевернула камеру, провела ею по кухне: осколки керамической свиньи, смешанные с серебристой рассыпанной крупой, монетки, соль белым призрачным пятном на полу, скомканное полотенце, две грязные, с остатками яичницы, тарелки на столе. Картина не просто хаоса — картина конца какой-то короткой, безумной жизни. — Это он. Он… мы… — Кто «он»? — спросила Эмбер, но по её внезапно остекленевшему лицу было видно, что она уже не просто догадалась — узнала. Узнала по этому беспорядку, в котором читалась не бытовая неряшливость, а следы битвы. — Аякс, — выдохнула Люмин, переворачивая камеру обратно на своё лицо — бледное, с тонким шрамом-царапиной на скуле. — Он был тут. Всю ночь. Мы… Эм, мы снова… — она закрыла глаза, губы её бессильно задрожали, не в силах выговорить. — А потом утром… он сказал, что я его «воскресный мусор». Что пятница закончилась. И я… я в него твою свинью кинула. Прямо в лицо. На экране лицо Эмбер выразило полный, абсолютный шок. Она медленно опустилась обратно на кровать, будто у неё подкосились ноги. Она открыла рот, беспомощно провела рукой по лицу. — Постой. Стоп. Медленно. Он был у тебя ВСЮ НОЧЬ? После того как мы уехали? После всего этого пиздецового цирка в клубе? Боже, Лу, я… я должна была тебя забрать, я не должна была оставлять тебя с ним, я пыталась, ты же видела! Но Мона, эта крыса, она с ним в телеграм чатилась, блять! Я была в таком ахуе, что просто отключилась… — Отвёз. — перебила её Люмин, и слова полились потоком. — А потом… потом в душе мылся со мной. Мылся, понимаешь? Вытирал меня полотенцем. А потом был почти нежный. Такая хуйня, Эм, такая ебучая, нежная хуйня… А утром… утром щелчок — и снова превратился в ублюдка. И сказал, что всё кончено. Никаких личных контактов. «Отныне и вовеки». Только работа. А я ему сказала… — она сглотнула ком, — сказала, что он мне нравится. По-человечески. Или по-скотински. Не знаю. Эмбер слушала, и её выражение лица менялось от ужаса к немому состраданию, а потом к холодной, сквозящей в каждом слове, ярости. — Держи меня семеро, — проскрежетала она. — Это уже не трешак. Это многоходовочка психопата. Он что, биполярный? То садист, то сиделка, то опять тюремный надзиратель? А ты ему ЭТО сказала? После всего? — Да! И он посмотрел на меня так будто я мусор, и сказал «принято к сведению». И что я должна оставить это «нравится» здесь, на полу, вместе с осколками. И ушёл. Просто оделся. — А если не сможешь «оставить», намекнул, что уволит по статье, да? — спросила Эмбер уже без горечи. Люмин кивнула, сжав веки, чтобы не расплакаться снова. — Слушай, — голос Эмбер стал не твёрже, а чётче, как лезвие. — Вчера в клубе… это было не «что-то». Это была демонстрация. Он купил нам коктейли. Сказал мне про моего Чжун ли— на лице Эмбер отразилась паника. — Он играет с ним в Го! С Моной не танцевал, а вёл какую-то хренову секту на паркете. Я была в таком ахуе, что просто решила — умру, но не дам ему удовлетвориться. А потом я орала на него, а он убедил меня что все будет окей. И мы уехали. Как трусы. Я думала, он тебя просто до дома довезёт и отправит к чёрту. А не устроит ночь контрастов. — Он и довёз, — горько усмехнулась Люмин. — С полным пансионом. — Лу, детка, это тяжелее, чем серьёзно. Он не просто мудак. Он игрок в шахматы, где ты — одновременно пешка, которую жертвуют, и королева, которую хотят поставить под удар. Он явно не знает, что делать с тобой, потому что ты вышла за рамки его «пятничного развлечения», и это его бесит и заводит одновременно. И теперь он ставит ультиматум. Классика жанра. «Работа или ничего». После того как перепахал тебя вдоль и поперёк. — Я знаю! — взвыла Люмин, и её голос сорвался в хрип. — Я знаю, что это конечный пиздец! Но что мне делать? Уволиться? Он прав, с такой подписанной кровью историей меня в приличное место не возьмут. Остаться? И делать вид, что я — восковая кукла? Смотреть на него каждый день? Дышать одним воздухом? Ехать с ним в Питер? Эмбер тяжело вздохнула. На экране было видно, как она стискивает переносицу, пытаясь собрать мысли. — Пиздец, я не знаю. ЧЕСТНО. Но одно я знаю точно — ты не должна оставаться одна в этой консервной банке. Я еду к тебе. Сейчас. Мы приберем этот проклятый бардак. Выпьем крепчайшего кофе. И будем думать. Или не будем. Будем просто молчать. Вместе. Этот ублюдок уже достаточно наслаждался сольным выступлением. Пора включать режим выживания. Хоть какой-то. Люмин кивнула, чувствуя, как от этих слов хоть какая-то, хоть соломинка, спокойствия просачивается в её развороченное смятение. — Спасибо. — Не благодари. Я и так вся в дерьме с головой от того, что сдала тебя без боя. — Эмбер уже сползала с кровати, на экране мелькали обрывки её комнаты. — Держись, солнышко. Не дай ему сломать тебя дважды. Сейчас буду.