Личная импровизация

Эмбер ворвалась через тридцать пять минут, с огромной бумажной сумкой, из которой торчало горлышко вина, угол пачки чипсов и золотистая обёртка шоколада. Лицо её было бледным, но сжатые губы и горящие глаза выдавали решимость сражаться. Увидев масштаб разрушений и саму Люмин, сидящую на полу среди осколков, словно побеждённый солдат на поле боя, она просто присвистнула, низко и протяжно. — Ну, ты и апокалипсис устроила. Прямо «Битва титанов: кухонная версия». Двигайся-ка. Она швырнула сумку на чистый угол стола, схватила веник и совок и начала молча подметать. Люмин, словно заводная кукла на последних витках пружины, встала и стала помогать. В тишине, нарушаемой только сухим звяканьем монет и зловещим скрежетом керамики под веником, они убрали самые крупные следы битвы. — Так, — скомандовала Эмбер, доставая из глубины сумки собственную турку и пачку кофе. — Рассказывай. Но только факты. Без самобичевания. Он — мудак. Ты — в стрессе. Поехали. И Люмин, под навязчивый, успокаивающий шум кипящего кофе, выложила всё. Не сбивчиво и истерично, а монотонно, как зачитывает протокол допроса самой себе. От момента, как он взял её под руку в клубе, до его ухода сегодня утром. Эмбер слушала, не перебивая, лишь изредка закусывая губу до бела или сжимая кулаки так, что костяшки трещали. — Дерьмо, — выдохнула Эмбер, когда Люмин замолчала. — Значит, так. Он сам перешёл черту. Сам полез в твою жизнь, в твой душ, в твою постель. А теперь, когда сам же в этом испачкался, пытается натянуть на всё это чистый халат корпоративных правил. Классика трусливого хищника. — Он не трус, — глухо возразила Люмин, принимая из её рук дымящуюся, обжигающую чашку. — Он просто пересчитал риски. И решил, что эмоции — убыточны. — Да чёрт бы побрал его расчёты! — вспыхнула Эмбер. — Если бы всё было по плану, он не орал бы на тебя с похмелья и не ловил бы летящую свинью, как вратарь «Динамо»! Нет, Лу. Он залез в тебя по самое не могу, а теперь боится этой грязи. И его гениальный план — сделать вид, что ничего не было. А тебе вежливо предлагают забыть. — Она прищурилась, глядя на подругу. — Но ты-то помнишь. И помнишь, что он тебе нравится. Ты сказала это вслух. И это теперь не слабость. Это — твоя карта. Спрятанная. — Какая карта? — беспомощно спросила Люмин. — Он сказал — «оставь это на полу». — А ты не оставляй. Законсервируй. Спрячь в самый дальний сейф своей башки. И смени, блять, пластинку. Не внешне, — Эмбер махнула рукой на её вид, — а изнутри. Ты ему уже показала всё: и жертву, и фурию, и ту, которую он отмыл. Теперь покажи ему стену. Ледяную, гладкую, без единой трещины. На работе. В Питере. Ты — идеальный механизм. Без прошлого. Без намёков. А всё остальное… — она сделала театральную паузу, — всё остальное — твоё личное дело. Пусть сам ломает копья, пытаясь понять, куда это всё подевалось. Люмин задумалась. Мысль казалась абсурдной, но в этой абсурдности была странная, почти злая логика. Перестать быть полем для его манёвров. Стать неиграбельной территорией. Не пытаться забыть, а просто вынести это за скобки. — Сомневаюсь, что выйдет, — честно призналась она. — Выйдет, — отрезала Эмбер. — Потому что альтернатива — сойти с ума. А теперь хватит. Включай ноут. Они переместились в гостиную, утонули в диване под одним старым, колючим пледом. Эмбер отыскала какую-то древнюю, дурацкую американскую комедию про неудачливых копов. Люмин сначала смотрела в экран, не видя его, чувствуя, как внутри всё ещё гудит, как трансформаторная будка. Но потом Эмбер начала озвучивать каждую нелепую сцену своим язвительным, точным шёпотом, и Люмин не выдержала — хриплый, сдавленный смешок сорвался с её губ. Потом ещё один. Сквозь трещины в её ледяном отчаянии пробивалось что-то живое, горькое и спасительное.

Это была не передышка. Это был саботаж. Маленький, тихий бунт против её собственного кошмара. И пока Эмбер грохотала над очередной нелепостью, а на экране взрывались машины и летели в грязь клоуны в форме, Люмин хоть на время могла притвориться, что мир не сошёл с ума окончательно. И что в нём ещё остались острова, куда не долетает запах его парфюма. Тишину, наполненную теперь дурацкими шутками и хрустом чипсов, вдруг разрезал голос Люмин. Тихий, будто она боялась спугнуть хрупкое перемирие. — Знаешь. Может, стоит ему написать. Формально. Извиниться за инцидент. И отметить, что он всё-таки не оставил меня в том клубе. Эмбер шлёпнула по паузе. На экране замер полицейский, наполовину засунутый в помойный бак. Она медленно повернулась к подруге. — Извиниться? Перед ним? За то, что он довёл тебя до ручки? Лу, это он должен ползать и извиваться. А за клуб, да, ладно. Но это похоже на поиск крючка. Попытку зацепиться. После всего, что он наутро наговорил. — Нет, это не крючок, — слабо возразила Люмин. — Это закрытие гештальта. Чтобы с понедельника всё было строго по регламенту. Чистая работа. Я покажу, что способна на адекват. Отделяю личное от служебного. Эмбер долго смотрела на неё, потом бессильно махнула рукой. — Ладно. В твоей шизофренической логике это имеет смысл. Сыграть в его же игру, но своими фигурами. Только смотри, чтобы это не выглядело как попытка умиротворения. Пиши сухо. Как рапорт. Люмин кивнула, уже выуживая телефон из-под подушки. Её пальцы похолодели, когда она открывала чат с ним. Последнее сообщение светилось её же пьяным бредом. Она пролистала вверх, нашла его холодный, насмешливый ответ. Сделала глубокий, дрожащий вдох. Люмин: Добрый вечер. Приношу извинения за инцидент утром на кухне. Моё поведение было непрофессиональным. Также благодарю за помощь с возвращением домой из клуба в пятницу. С понедельника готова сосредоточиться исключительно на рабочих задачах. Она перечитала. Безлико. Сухо. Как служебная записка. Она показала экран Эмбер. Та скривила губы, но кивнула одобрительно. — Норм. Люмин нажала «отправить». Сообщение ушло, оставив за собой чувство ледяной пустоты. Она швырнула телефон на противоположный конец дивана. Эмбер щёлкнула, возобновив фильм, но заряд бессмысленного веселья был исчерпан. Тишина в комнате стала густой, звенящей ожиданием. Обе они, не сговариваясь, краем глаза следили за тёмным экраном телефона. Он молчал. Аякс не ответил. Ни через минуту, ни через двадцать, пока на экране не поплыли титры. Это молчание было красноречивее любых слов. Оно было его единственным, но исчерпывающим ответом.

***

Воскресный город был пустым и ярким. Люмин вышла из дома с одной мыслью: выжечь прошлое. Не думать. Действовать. Шоппинг был топором, которым она рубила связь с тем, кем была неделю назад. Она шла не к привычным витринам. Её вело чутьё на совсем другой крой — резкий, откровенный. Она заходила в магазины, где всё было просто: стеллажи, нейтральный свет, музыка без слов. Она искала не одежду, а вторую кожу. В примерочной первого же магазина она сняла свои потрёпанные джинсы и бесформенный лонгслив. Надела узкие чёрные брюки. Ткань была тяжёлой, шёлковистой, смертельно облегающей. Они не просто сидели по фигуре — они лепили форму, подчёркивали каждый изгиб, заявляли о наличии бёдер и талии. К ним — белую рубашку. Не офисную. Из тончайшего батиста, почти прозрачную. С разрезом сзади от самого затылка до поясницы. Когда она повернулась к зеркалу, её спина была открыта целиком — каждый позвонок, каждая мышца. «Да, это было по-хорошему шлюшно». Именно так. Но взгляд в зеркале говорил не "возьми меня", а "попробуй, сука, только попробуй". Она купила это, не раздумывая. Искала топы — не для того, чтобы скрывать, а чтобы дразнить. Шёлковый, с высоким воротом и открытой наглухо спиной. Другой — без бретелек, держащийся только на упругости груди, обнажавший плечи и ключицы. Цвета: только уголь и снег. Никаких полутонов. Как и в её голове теперь: работа или ничего. Каждая покупка была не вещью, а жестом. Броской, отчаянной попыткой собрать новое лицо из осколков старого. В этих вещах не было места стыдливым воротничкам, скрывающим следы. Была только открытая, безразличная демонстрация. «Вот она я. Смотри, если осмелишься. Но трогать — нельзя.» Телефон жужжал как назойливая муха. Эмбер: Где ты? Уже купила себе парадную форму для казни? Люмин: Да. Чёрное, белое, спина наружу. Ничего личного. Эмбер: Ого. Переходишь в наступление. А нижнее бельё к этому подобрала? Или вообще без? Люмин: Без. Пусть думает, что хочет. Эмбер: Моя девочка становится опасной. Я одобряю. Кофе пьёшь? Люмин: Старбакс на Пушкинской. Айс-латте. Пытаюсь не чувствовать себя идиоткой. Эмбер: Не идиоткой. Купи круассан. Ты не ела. Люмин усмехнулась. Сидела у окна, перед ней — стакан с холодным кофе и два строгих бумажных пакета. Заказала круассан, отломила уголок, пожевала без вкуса. Смотрела на улицу. На людей, которые просто шли куда-то. Им не нужно было придумывать себя заново с утра понедельника. Она достала телефон. Открыла чат с Аяксом. Её вчерашнее сообщение висело в пустоте, как в космосе. Ни ответа, ни прочтения.

***

Монотонное жужжание машинки заполняло тесную студию, заставленную эскизами. Негромкое, назойливое, оно входило в тело через кожу — ровная, зудящая вибрация, от которой немели зубы и стыла спина. Не звук, а физическое состояние. Аякс лежал на животе на коже кушетки, спина обнажена, лицом уткнувшись в тёплый, пахнущий аламинолом винил. Его взгляд впивался в трещину на стене между гипсовым черепом и засушенной, почерневшей розой. Смотрел так, будто хотел прожечь в штукатурке дыру в иное измерение. В измерение, где ему двадцать три, и он пьёт дешёвый виски с льдом из пластиковых стаканчиков. Там пахнет пылью стройки и будущим. Там Дилюк, откинувшись на спинку стула, говорит голосом, полным той самой огненной убеждённости: «Мы не будем играть по их правилам. Мы напишем свои». Кэйа молча стучит костяшками пальцев по столу — их общий, тройной ритм. Братство. Мона в чёрных нитриловых перчатках сосредоточенно водила иглой по его коже. Холодное прикосновение стального наконечника, вспышка белого огня, жгучее прочерчивание линии. Цикл. — Кричи, если припрет, — сказала она, не отрывая взгляда от сложного переплетения клинков, которое возникало из-под машинки. — Хотя вряд ли. Ты из породы тех, кто сдохнет, но не пикнет. — Болтовня только обостряет боль, — процедил он сквозь стиснутые зубы. Голос был приплюснут кушеткой, глухой. — А сегодня боль нужна. Чтобы помнить телом. Чётко. Ясно. — Помнить, что за спиной только клинки? — уточнила Мона, смешивая в колпачке оттенки чёрного. — Или помнить того, кто их туда воткнул? Аякс замолчал. Надолго. В тишине был только звук машинки вибрирующей под кожей, и его собственное, слишком громкое глотание. Вот он, на пороге своего взлёта. Договор, пахнущий победой. Дилюк напротив, лицо — лёд. «Извини, Аякс. Но семья — это святое. А ты — расходный материал». Подпись Дилюка под тем документом была изящным ударом. Аякса выкинули, как мусор, приняв все риски на него. Кэйа потом нашёл его в подъезде, сунул пачку денег в карман: «Вставай, брат. Бизнес есть бизнес». Слово «брат» звучало как плевок. — Дилюк, — имя сорвалось. Настоящий. Когда мы были пацанами. Мона замедлила движение, давая словам выходить наружу. — В нём был огонь. Настоящий, — голос дал сбой, треснул на последнем слоге. Челюсть свело. Империи. Не схемы. Мы втроем. — Потом пришла его семья. Прогнившее наследство. Им нужен был солдат. Пауза. Жгучая черта на коже — ровно в такт вспышке в висках. — Он сделал выбор. Чистый, — выдохнул Аякс.  Осколок, который он лелеял, точил в тишине, превращая в лезвие одного-единственного плана: не просто победить. Стереть. Уничтожить так, чтобы от гордого имени Рагнвиндр остался пепел на ветру и стыд в учебниках по бизнесу. Это было не желание. Это было дыхание. Вибрация прошла по напряжённому мускулу, и боль растекалась жгучим пятном, вторя внутреннему пожару. — И сейчас она, — продолжил он тише, — моя Люмин... — Он поправился, словно это слово обожгло ему язык. Спина под перчаткой Моны вздрогнула мелкой дрожью. — Она — всё наоборот. Она — взрывается. Ненавидит — сжигая мосты. Хочет — не скрывая. Она не подставляет. Она бьёт в лоб. Или открывает живот. Без намёков. Без правил. Он замолчал, дав Моне вести линию. Боль была ясной, острой, почти честной. Не как та подлая, тлеющая боль предательства. — Эти качели... от «ненавижу» к... — Он не договорил. Губы прилипли к винилу. — Они выбивают почву. Мона приподняла бровь. Её палец на педали машинки ослабел на миг. Она уловила в его голосе не раздражение, а настоящий слом. — После клуба ты же не оставался? — осторожно спросила она, меняя иглу. Металлический щелчок прозвучал невыносимо громко. — Довёз и ушёл? Аякс коротко, беззвучно рассмеялся. Смех вышел болезненным спазмом. — Ушёл под утро, — признание выскользнуло на волне истощения. Тело обмякло, сдалось. — Это было не… — он искал слово, не находил. Не просто ебля. Взаимное уничтожение. — Она кинула в меня свинью. Я назвал её «малышкой». Я. Стыд. Солёный привкус на языке. — А потом сбежал. Натянул маску «начальника». Самый трусливый ход в жизни. Мона отложила машинку. Смотрела на его спину: свежие, воспалённые линии мечей, напряжённые, будто канаты, мышцы под ними. Тёплыми пальцами коснулась края татуировки, проверяя отёк. — Боже, — тихо выдохнула она. — Так вот оно. Не заигрался. Промахнулся. Прямо в сердце мишени. Аякс закрыл глаза. Под веками плясали красные пятна от давления на глазные яблоки. — Я боюсь, что трещина — это я и есть теперь. И что никакие стальные мечи на коже этого не исправят. Он открыл глаза. Только усталая, обнажённая уязвимость, которая была страшнее любого гнева. — Так что дорисовывай, Мона. Мне ещё предстоит битва. Только враг теперь не снаружи. Он внутри. И пахнет её кожей, кофе и этой чёртовой надеждой, которую я в себе ненавижу больше всего. Мона молча натянула перчатку, взяла машинку. Её рука на весу дрогнула — всего на миг, микроскопический сбой. Потом жужжание снова заполнило пространство, громче прежнего, пытаясь заглушить ту тишину, что оставили его слова. Она работала уже не как мастер, а как свидетель. Выводила на его коже оружие — красивое, беспощадное, мёртвое. Бутафорию для былых войн.

***

Квартира Эмбер была искусственной капсулой против внешнего мира: гирлянды с котиками, горы подушек, сладковатая вонь благовоний, призванная перебить запах вчерашнего пива и женского одиночества. Летний вечер гудел за окном, как огромный, равнодушный механизм. В центре гостиной, на низком столике, стояла пародия на уют: глиняный чайник, крошечные пиалы. Эмбер с дрожащими от напряжения пальцами проливала первую заварку. Мона сидела напротив, скрестив ноги, её фиолетовые волосы были собраны в небрежный пучок, лицо выражало усталую, хищную сосредоточенность. Она смотрела не на чай, а на дверь, будто ждала выстрела.   Выстрел прозвучал — звонок, а следом глухой, рваный удар, будто в дверь врезались телом. Эмбер открыла. На пороге стояла Люмин. Не разбитая — воспламенённая. Щёки горели нездоровым, багровым румянцем, глаза были сухими, острыми, как осколки стекла. Дышала она рвано, грудью, и от неё пахло уличной гарью, дешёвыми сигаретами и адреналином.   — Заходи, — начала Эмбер, но Люмин уже врезалась в комнату, швырнула сумку так, что та грохнулась о пол и упёрлась горящим взглядом в Мону.   Тишина повисла тяжёлым, влажным комком шерсти в горле. Потом Люмин разрядила её, как грозу.   — А ты что тут делаешь? — её голос был низким, срывающимся на сиплый, собачий хрип. — Пришла отчитаться? Как твой новый лучший друг? Мечи уже набил? Или ты ему уже что-то покрасила пониже спины?   Эмбер аж подпрыгнула, чайник звонко стукнул о поднос. Мона лишь приподняла бровь, медленно, как в замедленной съёмке, поднесла к носу пиалу с пуэром. Запах земли, влажного дерева и чего-то ферментированного, забродившего.   — Привет и тебе. Жива — уже хорошо. Злость — куда лучше, чем рыдания в подушку. Злость — это топливо.   — Лучше?! — Люмин фыркнула, и звук вышел рваным, болезненным, как отхаркивание кровавого сгустка. — Да я вся переломлена! А ты знаешь, кто виноват? Ты! Продажная тварь! Танцуешь с ним, чатишься, татуировки ему рисуешь! А потом сваливаешь, оставив меня на растерзание! Ты же видела, что он такое!   Мона не спеша поставила пиалу. Звук фарфора о дерево был невыносимо громким.   — Видела. Видела и тебя, которая сама на него повелась, как мотылёк на паяльную лампу. Я не твоя нянька, Лу. Я наблюдала. Интересно же было. И кое-что вычислила.   — Наблюдала?! — Люмин шагнула вперёд, и Эмбер инстинктивно встала между ними, распластав руки, как живой, дрожащий щит. — Он мне всю жизнь перевернул! Он везде! В воздухе, в еде, в моих собственных венах! А ты «наблюдала»! И что, гениальная, поняла? Что он император? Я и без твоих поганых карт это знала!   — Поняла, что он тебя боится, — спокойно, почти лениво бросила Мона, и эти слова повисли в воздухе, как нож на нитке. — Вылез из шкуры начальника, когда ты в него свинью кинула. Испугался не свиньи. Испугался себя. Своего срыва. Потому что ты первая, кто его по-настоящему достал. Со времён Дилюка.   Люмин застыла. Имя ударило в солнечное сплетение, вышибив воздух. Она физически почувствовала, как ярость внутри неё даёт трещину, как лёд.   — Какого Дилюка? Моего? — прошептала она, и голос звучал глухо, как из-под земли.   — Твоего и его, — кивнула Мона, не моргнув. — Дружили, когда пацанами были. Потом твой «идеал» его красиво, подставил. А тут ты. И он не знает, как с тобой быть: сломать, как его сломали, или… не сломать. Мучается. Прямо как ты. Два зеркала, отражающие друг другу боль.   Люмин молчала, переваривая. Ярость никуда не ушла, но в ней появилась сбивчивая, предательская пауза. Суставы пальцев, сжатых в кулаки, побелели.   — И это оправдывает, что ты с ним кофе пила? — выдавила она уже тише, но злость всё ещё клокотала под рёбрами, горячей лавой.   — Я не пила с ним кофе, — поправила Мона, и в её глазах мелькнула тень утомлённого триумфа. — Я ему мечи на спине колола. Пока он лежал лицом в кожу и кряхтел, как подопытный, он и ляпнул. Про копилку. И про то, как назвал тебя «малышкой». И как ему после этого захотелось нахрен сгореть со стыда. Он, блять, признался, что убежал, как испуганный школяр.   В комнате воцарилась гробовая тишина. Даже Эмбер замерла, уставившись на Мону широкими, непонимающими глазами. Люмин почувствовала, как у неё подкашиваются ноги, будто кости внезапно обратились в воду. Она грузно, некрасиво опустилась на пуф, спина её сгорбилась, будто под невидимым грузом.   — Он так сказал? — прошептала она, и её собственный голос показался ей чужим, сиплым, как у старухи.   — Дословно, — Мона налила ей густого, тёмного, почти чёрного пуэра, пододвинула пиалу через стол. — Пей. Чай тяжёлый. Заземлит. Или прибьёт к полу. Одно из двух.   Люмин машинально взяла шершавую, обжигающе горячую пиалу, сделала глоток. Вкус ворвался в рот — крепкий, землистый, плесневелый, как будто она глотнула самой сути этих дней: горечи, праха, сырости и чего-то древнего, неподъёмного. Это не пьянило. Это обостряло всё до мучительной, невыносимой чёткости. Каждый нерв зазвенел.   — Так ты на чьей стороне? — спросила она наконец, не отрывая взгляда от тёмной, непрозрачной жидкости, в которой, ей почудилось, можно увидеть своё искажённое отражение. — На его? На моей? Или тебе просто смотреть интересно, как мы друг друга на куски рвём?   Мона налила себе, прихлёбнула, сморщилась — то ли от вкуса, то ли от вопроса.   — Я за то, чтобы вы оба не угробили друг друга в этой идиотской драке раньше, чем я пойму, чем она закончится. А смотреть — да, чертовски интересно. И тебе говорю — он не монстр. Он раненый зверь, которого один раз уже прибили свои. И он теперь кусает всех подряд, чтобы второго раза не было. А чай, кстати, реально успокаивает нервы. В следующий раз в него заваркой кидайся. Дешевле. И не надо уборку затевать.   Люмин не нашла, что ответить. Она сидела, ощущая, как шершавая глина пиалы прожигает ладони, и смотрела, как Эмбер дрожащей рукой льёт третью заварку — густую, как нефть. Ярость уползала, оставляя после себя тяжёлую, свинцовую усталость в костях и что-то новое — не понимание, а холодное, безрадостное признание. Признание того, что она не единственная раненная в этом загоне. Что у Аякса тоже есть шрамы, и они, возможно, глубже её. И что Мона, со своим отстранённым, почти инопланетным любопытством, возможно, единственная, кто не врёт себе и им.   Она сделала ещё глоток. Землистый вкус пуэра впивался в язык, как клыки, цеплялся за нёбо. Он не успокаивал — он хоронил. Хоронил истерику, панику, бессильный гнев. Оставляя после себя только сухую, промёрзлую, безжизненную почву. Почву, на которой можно было строить только окопы.   — Всё равно, — пробормотала она, уставившись в тёмное, бездонное дно пиалы. — Могла бы кинуть смску. Типа «твой мудак тут ноет, пока я ему кожу жгу». А не вываливать всё разом, как ведро ледяной воды.   — Зачем? — пожала плечами Мона, и в её движении была утомлённая грация хищницы. — Чтобы ты ещё десять сумасшедших теорий напридумывала? Факты проще. Он — трясётся. Ты — его боишься. Вы — в патовой ситуации. Всё.   — А мой ход — это приехать и набить ему морду! — вспыхнула Эмбер, которая до этого тихо кипела в углу, сжимая и разжимая кулаки. — За всё! Я завтра в ваш банк приду и устрою сцену! Всей высерной конторе расскажу! Пусть знают, какой у них шеф-изверг!   Люмин хрипло фыркнула, и это было почти смешно.   — Он тебя, как котёнка, за шиворот отнесёт к охране. Даже не вспотеет. Только бровью поведёт.   — Зато по яйцам успею съездить! Или… или ключиками по его тачке! — Эмбер говорила с горящими щеками, но в её голосе уже слышалась детская, горькая беспомощность. Её ярость была чистой, простой и потому совершенно бессильной.   — Блеск. Тебя посадят за вандализм, а мне ипотеку одной платить, — сухо заметила Люмин. Мысль, однако, была приятной — яркой и простой, как удар камнем по стеклу. Примитивной местью.   — Давайте без мордобоя, — вставила Мона, закуривая тонкую сигарету. Дым заклубился, смешиваясь с запахом благовоний. — Искренне, но бессмысленно.   Наступило молчание. Слышно было, как за окном сипят сверчки, и где-то далеко воет сигнализация. Обычный вечер. Чужой вечер.   — Что делать-то, Лу? — тихо, уже без злости, спросила Эмбер, опускаясь на пол рядом с пуфом. — Он же в понедельник будет смотреть на тебя как на пустое место. С ледяными глазами.   — Буду пустым местом в ответ, — сказала Люмин, но голос её провалился куда-то внутрь, в ту самую пустоту. — В новых чёрных брюках. И с этой его, с чёртовой шёлковой рубашкой. Чтобы видел — меня не согнёшь. Можно только сломать. А я уже сломана. Так что — ничья.   — Он увидит в этом вызов, — медленно выдохнула дым Мона, изучая тлеющий кончик. — Или просьбу. Или желание. Порочный круг, да. Только круг этот уже не любовный. Он теперь пацанский. Кто кого переломает, перетерпит, переупрямит.   Люмин ничего не ответила. Она просто устала. Устала так, что казалось, ещё немного — и она рассыплется в пыль, как та заварка.   Эмбер вдруг замерла. Лицо её стало странным, отстранённым. Она провела пальцем по деревянной столешнице, будто чертя невидимую, сложную схему. — Кстати, о Питере, — начала она, и её голос приобрёл несвойственные ей низкие, почти виноватые ноты. — Чжун Ли в четверг сказал — едем. На ту самую выставку. Наш Нефритовый зал. Туда же, куда и твой банк. Я — как его ассистентка. Она замолчала, сглатывая комок. Люмин уставилась на неё, ещё не понимая, но уже чувствуя ледяную мурашку у основания позвоночника. Мона прищурилась, отложив сигарету. — И это ещё не всё, — Эмбер не поднимала глаз, её пальцы теребили край подушки. — Когда пришло письмо… я полезла в его личные файлы. На сервере. В пятницу. Намеренно. Я знала, что не имею права. Мне было интересно. И страшно. И я нашла. Она наконец посмотрела на Люмин. В её глазах стоял ужас, смешанный с исповедью. — Они с Аяксом, Лу. Они… не просто знакомы. Они друзья. Старые. Из одной… ну, я не знаю, из одной лиги. Из одной грязи. Переписка, старые проекты, фотографии… Они скрывают это. Вовсю. Внешне наши конторы даже конкурируют. А на деле они готовят что-то большое. И выставка — ключевая точка. И там замешан Кэйа. Твоё бывшее начальство, моё нынешнее и твой… — она запнулась, — твой Аякс. Все в одной связке. Воздух в комнате стал вдруг густым, вязким, недвижимым. Даже шум за окном, казалось, стих. — И ты молчала, — прошептала Люмин, и её голос был беззвучным, как шелест пепла. — В клубе. Весь вечер в субботу. Ты знала. — Я хотела, чтобы ты хоть один день отдохнула! — вырвалось у Эмбер, и её глаза наполнились слезами вины и беспомощности. — Ты была в таком состоянии. Я думала, скажу позже. Прости. Люмин медленно закрыла глаза. Под веками затанцевали багровые пятна. Паутина. Она чувствовала её нити на своей коже, липкие и неразрывные. Дилюк, Кэйа, Аякс… и теперь призрачная, всезнающая фигура Чжун Ли. Не любовный треугольник. Корпоративно-криминальная паутина. И она — муха, которая влипла в неё самым дурацким, самым личным образом. И её лучшая подруга, которая теперь тоже в этой паутине по долгу службы. — И мы там все встретимся, — голос Эмбер дрогнул. — Весь этот цирк уродов. Ты, я, Аякс, Кэйа… и мой шеф. Все в одной гостинице. На одной площадке.   Мона методично постукивала по краю пиалы. Тук. Тук. Тук.   — Ну что ж. Картина собралась, — произнесла она. — Ты, милая, влипла не в служебный роман и не в мелкую месть бывшему. Ты влипла в промышленную грязь по самое горло. И теперь твоя подруга — по шею. Поздравляю. Вы только что перешли с уровня «мы поругались» на уровень «мы в эпицентре корпоративной войны».   Люмин опустила лоб на прохладную, липкую от разлитого чая деревянную столешницу. Дерево впитывало жар её кожи. Она тихо, беззвучно застонала — длинно, как от глубокой, внутренней боли.   — Я хочу назад, — прошептала она в дерево. — В ту пятницу. Чтобы просто выпить свой виски, облевать барную стойку и пойти домой. Одна. Ко всей этой… ко всей этой многоходовой, вонючей хуйне я была не готова. Я на неё не подписывалась.   Эмбер потрепала её по волосам, и её пальцы дрожали.   — Никто не был готов, детка. Но теперь мы в этом вместе. Как две пешки, которых вдруг выдвинули на передовую в игре, правил которой мы не знаем, а игроки — все эти красавчики в дорогих костюмах. Но зато у нас есть крутой, дерьмовый на вкус чай. И моё неистребимое желание набить всем им морды. Это должно хоть как-то помочь, да?   Люмин не подняла головы. «Паутина. Липкая, вонючая паутина. Дилюк-Кэйа-Аякс-Чжун Ли. Корпоративно-криминальный пасьянс. Мой Дилюк. И я — муха. Нет. Не муха. Глупая, наивная моль, которая сама прилетела на огонь. На самый грязный, самый вонючий огонь в городе.» Весь её мир — страх, ярость, стыд — прогорел, как тонкая бумага. Остался пепел. Едкий, горький, настырный пепел на языке. И холод. Глубокий, внутренний холод, как в морге. «Стоп. Хватит. Хватит ныть. Ты уже в грязи. Ты уже увязла. Теперь вопрос — ты захлебнёшься или...» И вдруг, сквозь пепел, пробился острый, металлический осколок мысли. Чистый и неоспоримый, как закон физики. «Если это всё происходит... если Аякс впустил меня так близко, зная всё это... значит, это нужно. Ему. Для его игры. Значит, я на доске. Не пешка. Фигура. Какая?» Она медленно подняла голову. Шея заныла. Она посмотрела на свои руки, лежащие на столе. Сжала кулак. Ногти впились в ладонь, оставив красные полумесяцы. — Эмбер, — её голос звучал тихо, но уже без дрожи. Холодно. — Ты ничего не будешь бить. Ты будешь смотреть. Запоминать. И всё, что увидишь или услышишь — мне. Всё. Даже если это покажется ерундой.   Эмбер кивнула, сглотнув.   — А ты? — спросила Мона с лёгкой, одобрительной искоркой в глазах.   — Я, — Люмин отпила глоток пуэра, — в понедельник надену те чёрные брюки. И буду пустым местом. Но местом, которое всё видит. Местом, которое ждёт своего часа.   Чайная церемония закончилась.