Ваше Величество, я грешен

Отбытие наказания оказалось вполне даже приятным, учитывая, что это был едва ли не единственный час в сутках, позволявший Джорджу побыть в полном одиночестве. Друзьям, в коих он уже уверенно внёс Ландо и Карлоса, приходить было запрещено дабы не продлить уже вполовину отбытое наказание, а иных гостей поздним вечером в классных кабинетах ждать не приходилось, и это было очень даже приятно.   Дождь промозглого октября стегал по окнам так сильно, что вызывал опасения – а ну как раскрошит стекло в осколки? Но белый шум, который он издавал, расслаблял мозг, позволяя потоку информации утратить всякую ценность и освободить вычислительные ресурсы. Доска, протёртая около пяти раз, дабы не оставить разводов, темнела в тусклом свете потолочных ламп, полы местами блестели от невысохшей воды, а парты, вызывающе чистые, отдыхали от чернильных татуировок, оставленных нерадивыми учениками. Ферстаппен всегда рисовал на парте, каждый день, очень даже может быть, что назло. Но рисовал красиво: львов, автомобили, даже цветы порой, так что время от времени стирать такие шедевры было даже обидно.   Преподаватели на разные лады хвалили Джорджа за тщание, с которым он убирал весь кабинет, и часто шутили, что ему срочно надо в чём-нибудь ещё провиниться. Надо сказать, Рассел не получал большого удовольствия от процесса уборки – он, всё-таки, сторонник труда умственного, да и не приучен к работе прислуги, но одна из истин, усвоенных с детства – неважно, что ты делаешь, это в любом случае должно быть выполнено идеально. Поэтому на похвалы учителей оставалось лишь благодарно кивать, а смешки Ферстаппена по поводу того, что профессия уборщика даётся ему подозрительно хорошо, только игнорировать.   По правде говоря, Джордж не знал, какое наказание назначили Максу, и небезосновательно предполагал, что формат и объем дисциплинарного взыскания, оставили на откуп Ферстаппену-старшему. К слову, «талант» последнего к избиению собственного сына Рассел в каком-то смысле оценил: на следующий день ни одной ссадины на Максе не виднелось - их все более чем успешно скрывала обыкновенная рубашка. Пару раз парень ловил себя на бесстыдном разглядывании чужого торса в попытках увидеть хотя бы синяк, и ловил его на этом не только он сам, что было заметно по вопросительным взглядам друзей, как своих, так и чужих. Ну и, разумеется, пылающему ревностью взгляду Шарля.   По неясной для себя самого причине, Рассел не имел никакого желания посвящать друзей в тайну того, что увидел ночью пару недель назад. Не то чтобы он не доверял, скорее чувствовал моральный запрет на разглашение чужих скелетов в шкафах. Не его это дело, и уж тем более не дело Ландо с Алексом, которые, на удивление, отстали с расспросами сразу же после вежливо отказа на просьбы рассказать, где он был и что делал. Ну и почему он за одну ночь превратился в злейшего врага обыкновенно безобидного Шарля, который удачно избегал конфликтов, в которые за него ввязывался его, так называемый, возлюбленный.   Албон в принципе был человеком крайне понимающим, как отметил для себя Джордж, и не стал настаивать, когда понял, что ночью он был явно не на променаде, а дело это не его ума. А вот до ужаса любопытный Ландо, который в любой другой ситуации не оставил бы дело так и вымучил истину чего бы ему это не стоило, знатно удивил своим безразличием к произошедшему, и вскоре стало понятно, в чём причина такого его поведения. Оказывается, немногим после той злосчастной драки, он узнал, конечно, по слухам, что у его обожаемого Оскара, кажется, есть девушка вне пансионата. Это не было большой редкостью, многие из учащихся здесь уже даже были заочно помолвлены – разумеется, по расчёту.   Но беднягу Норриса эта новость разбила совершенно невообразимым образом, превращая парня в тень самого себя. Сколько бы не объяснили они с Алексом в два голоса, что это всё только слухи, рассказанные кем-то, кого Ландо даже не хотел называть, он продолжал упорно отказываться от еды, ссылаясь на отсутствие аппетита, не приходил больше к Джорджу в библиотеку поболтать о всякой ерунде, чего, надо признаться, стало не хватать, и даже не приходил к ним после занятий обсудить свежие новости за чаем. Друзья не на шутку обеспокоились его состоянием, но Карлос, как человек, знавший Ландо дольше всего из них троих, успокаивал тем, что это обязательно пройдёт, и парень вернётся в норму совсем скоро.   Привыкший раз за разом глазами искать Ферстаппена, Джордж часто видел вопросительный или даже испытующий взгляд Пиастри на кудрявую голову, небрежно уложенную на ставшие бледными обыкновенно смуглые руки и обеспокоенные лица всей троицы товарищей, но старательно молчал, не рискуя бередить рану. Не его это, всё-таки, дело.   Так вот, дождь хлестал по окнам, невидимый в вечернем сумраке до тех пор, пока не наткнётся на стекло, когда Джордж, отжавший тряпку, положил её возле доски и обернулся.   - Идёшь? Я закончил, - плечи сами собой расправились, а взгляд устремился к силуэту за последней партой. – Макс?   Это имя вылетело изо рта так чуждо и инородно, что пришлось невольно поёжиться. Впервые пришлось назвать Ферстаппена по имени, и Джорджу это не слишком нравилось, но обращаться междометиями вроде «Эй!» или «Ау» не позволяло воспитание, а звать на «вы» не позволила гордость. Из трёх зол было выбрано меньшее.   Ферстаппен, в свою очередь, неспешно поднялся, вприскок опускаясь по ступениям аудитории-амфитеатра. Медленно прошёл мимо, не сказав ни слова, и подошёл к двери, по всей видимости, пропуская Джорджа вперёд, на что тот благодарно кивнул, решив не спорить лишний раз из-за обыкновенных приличий. Вышел, придержал дверь, осторожно прикрыл и повернул ключ в замочной скважине.   Почему вообще Ферстаппен был здесь весь тот час, что Джордж старательно приводил в порядок классный кабинет? Британец не имел об этом ни малейшего представления. Просто, когда он пришёл, Макс уже был - сидел себе на задней парте и занимался своими делами, о которых осведомить не потрудился. Они не обменялись ни единым словом или взглядом за всё это время. Рассел лишь мельком увидел на парте неясного свойства тетрадку и несколько довольно основательных трудов по экономике. Изучивший подобные работы ещё в подростковом возрасте, Джордж уже было мысленно фыркнул, но вовремя поймал себя на том, что для понимания работ такого уровня база знаний должна быть крайне обширной не только в экономике, но и во многих смежных областях, и отдал должное. Крайне малое количество школьников способно вообще понять о чём в этих толстых книжках без картинок идёт речь.   Они всё так же молча шли по коридору, тем не менее шагая в ногу. Джорджу не было смысла, да и банально не хотелось бежать быстрее или замедляться, дабы разделиться. Такая молчаливая компания его более чем устраивала, ровно до момента пока, всё так же молча, Ферстаппен не затянул его в ближайшую по коридору дверь, которую осторожно и беззвучно прикрыл, сразу же задвинув щеколду. На удачу, запер он их в не самом крохотном помещении, которое даже предусматривало полноценное освещение, выключателем которого тут же на ощупь щёлкнул Макс, прислоняясь спиной к двери.   Рассел неспешно отошёл на пару метров, разделив их максимально доступным расстоянием и с крайним спокойствием вопросительно глянул на своего визави. Он, в целом, удивлён, но не больше, чем если бы увидел на своих ботинках пятнышко грязи. Вполне можно было бы поспорить, что эта их встреча, как и весьма странное поведение Ферстаппена сейчас, никак не было запланировано заранее, потому что всего на секунду, но он увидел в глазах напротив не то испуг, не то просто напряжение, и сейчас Джорджу явно не нужно было ничего, кроме объяснений.   - Там завхоз, - старательно спрятав любые эмоции отчеканивает Ферстаппен. Вся школа, разумеется, наслышана про крайне скверный характер их завхоза, мистера Хитча, но это явно не было основной причиной. – Он уже три года не может простить мне разбитое в классе окно.   - А ты снова разбил окно? – Как ни в чём не бывало интересуется Рассел, заправляя ладони в карманы и опираясь спиной на стеллаж с бытовой химией. Да, это была крайне просторная для кладовок, но, всё-таки, кладовка. – Или намеревался это сделать?   - Очень смешно, - на удивление беззлобно шепчет Макс, и у Джорджа на секунду появляется ощущение, что они вместе находятся в какой-то крайне забавной передряге. – Он сказал, что если ещё раз увидит меня на расстоянии тридцати метров от этого кабинета во внеучебное время, об этом сразу узнает отец.   Иллюзорное ощущение весёлого приключения испарилось так же быстро, как и возникло. Ссадины и синяки, которые все две недели Джордж так старательно искал на чужом теле, внезапно всплыли в памяти и от этих воспоминаний, очевидно общих, они одновременно поморщились. Глаза сами собой обвели чужой силуэт в поисках упомянутого, и Макс, будто поняв его мысли, спокойно расстегнул рубашку, показывая мышцы, плотно обтянутые кожей, которую всё ещё украшали несколько гематом, очевидно бывших более глубокими, чем остальные синяки, оставившие после себя лишь редкие желтоватые пятна.   - Их искал? – Ферстаппен контринтуитивно улыбается, раздвигая полы рубахи в стороны, чтобы было лучше видно – Бессмысленно. Уж поверь мне, он умеет бить так, чтобы никто и никогда об этом не узнал. Это он мне в назидание оставил, чтобы подольше помнил. Захочет – органы в пюре превратит, а синяка ни одного не останется.   То, с какой лёгкостью Макс говорил обо всём этом, сбивало с толку. Джордж даже осторожно подошёл ближе, чтобы в тускловато-жёлтом свете разглядеть все синяки и так и не смог скрыть неприятное удивление, обнаружив чужой торс испещрёнными всевозможными шрамами. Тонкие и толстые полосы, пятна необычной формы, даже несколько точек, около сантиметра в диаметре, явно означавших следы от сигаретных бычков. Было трудно поверить, что вся эта «доска почёта» оставлена одним единственным человеком, тем более – родным отцом.   - Противно, да? – Макс, будто наслаждаясь гримасами ужаса на чужом лице, которые он самозабвенно принял за отвращение, не спешил застёгивать рубаху. – Почём вам, возвышенным и недосягаемым, знать обыкновенное отцовское воспитание.   - Отнюдь. – Неожиданно для себя хлёстко отчеканил Джордж. – То, что я не пережил этого на своей шкуре, не значит, что мне не доступно сострадание. Но оно ведь тебе и не нужно, не так ли?   - Заткнись. Без твоей жалости разберусь.   - Макс! – Дверь с другой стороны осыпали требовательные удары. – Максик! Я слышал, ты там! Чего ты там заперся? Я тебя потерял!   - Пошли, - вполголоса бормочет Ферстаппен, головой кивая на дверь, к которой уже успел повернуться боком, положив руку на щеколду. – Заткнись, ничего не говори.   Последние слова были обращены Шарлю, который пытливо изучал глазами своего парня, параллельно пытаясь высмотреть происходящее за его широкой спиной. Леклер молчал, как послушная болоночка после команды хозяина. Да, недаром эта аналогия всплывает в голове второй раз. Джордж, появившийся следом за Максом, произвёл неизгладимое впечатление на монегаска и Рассел, надо сказать, даже мог его понять. Твой парень выходит из каморки в расстёгнутой рубашке и с другим парнем, - о чём ещё можно подумать?   Шарль засеменил следом за своим обоже, время от времени бросая злобные взгляды за спину. Джордж знал, что он сейчас не получил ни по лицу, ни словесную выволочку только потому, что Леклер не хочет злить «Максика», который явно находился не в духе. И, на удивление, бывал в таком расположении всякий раз, когда видел на горизонте своего «парня». Если это, конечно, можно так назвать.