Ваше Величество, я грешен

Джордж, надо сказать, был крайне рад возможности на все выходные изолироваться в библиотеке и разгрузить голову после такого. Алекс думал, что друг выстраивает план мести Ферстаппену и даже пару раз предложил свою помощь, Ландо просто навещал его раз в три часа, чтобы поделиться мыслями за тот короткий промежуток времени, что они не виделись. Норрис был так умилителен в своей непосредственности, что время от времени послушать о том, какие фасоны брюк нужно законодательно запретить, потому что они, цитата, "делают из мужчин ещё больших макак, чем те были до" было даже приятно. Или Рассел всё-таки принял Ландо за своего друга, чего отчаянно не хотелось признавать, особенно вслух. На самом деле, Джордж думал о Ферстаппене. Не сказать, что много, но периодически мысли сами приводили его в этот голубоглазый Рим. Портрет этой неказистой личности упорно отказывался складываться в голове, приходилось снова и снова втаскивать из головы факты, которые помогли бы осколками собрать детали прошлого и настоящего. Макс Ферстаппен был словно развивашка для малыша Джорджа, которая позволит ему познать, увидеть и "потрогать" настоящий, взрослый мир. Он был отличным средством узнать о людях как можно больше, потому что грани этого игрового кубика были бесконечны, сливались воедино и делились, меняли гравировки на ходу, раскалывались и срастались. Это не должно было, но вызывало искренний детский восторг, какой порой бывает, когда малыш получает блестящую и сложную игрушку, которую теперь может разобрать, чтобы понять принцип работы и поглядеть что внутри. Разобрать… Или сломать? Кто знает, как получится.   Но этот Шарль, неотрывно кружащийся возле Макса, тоже был крайне интересен. Подумать только – настолько не уважать себя, чтобы посвятиться целиком и полностью настолько неблагодарному человеку. Вообще всё это Джордж совершенно не планировал, а попервой и вовсе не желал иметь к подобному никакого отношения. Но Ферстаппен сделал всё сам, не спросив ничьего согласия. Ну как сделал – просто показал. Показал всем вокруг и в первую очередь им с Шарлем, что нашёл себе новую игрушку. По правде сказать, Алекс до сих пор уверен, что это был плохо срежиссированный спектакль, но так или иначе, события сложились так, что Рассел, впервые за всё время пребывания в пансионе, решил провести обеденный перерыв один на внутреннем дворике. Сегодня было тепло, уходящее лето ненадолго вернулось, будто забыв что-то важное, и солнце с самого утра нещадно грело своими лучами всё, на что те натыкались. Есть в такую погоду часто совершенно не хочется, о чём говорило количество человек, разделивших такой досуг на прикрытой кронами раскидистых дубов лужайке. В целом, всё было отлично, пока внимание Рассела не привлёк уж очень странный грохот, доносящийся из тонкого прохода между стеной кампуса и забором, похожий на активное швыряние мешка с мукой из стороны в сторону. Вероятно, всё произошедшее после могло бы не случиться, не будь он один, но Рассел ничтоже сумняшеся поднялся с прохладной травы под ивой, чтобы твёрдой поступью направиться к источнику шума. Картина, открывшаяся ему по прибытии, сильно не удивляла, но тем не менее радовать не могла уж точно: Леонардо , кажется Форнаролли, обучавшийся на пару классов младше, жмурил глаза, шмыгая уже слегка посиневшим окровавленным носом, пока Никола, его одноклассник, придерживал за спиной его руки, позволяя Арвиду – он учится в параллели – избивать беззащитного парнишку. Эти паршивцы были так увлечены делом, что даже не обратили внимания, на незванного гостя. Трудно сказать, что в тот момент взыграло сильнее – насаждённая Алексом эмпатия и понимание или впитанное с молоком матери аристократическое чувство справедливости, но Джордж и сам не осознал, что натворил, когда в один удар отправил Линдблада сползать по стенке в бессознательном состоянии, а Цолова, разразившегося безудержной бранью, хлёстко приложил ладонью по щеке, заставляя младшего отшатнуться и вскрикнуть. Видимо это и привлекло в тихий закуток огромную толпу зевак. Джордж не заметил ни этого, ни много из произошедшего позже, будто утратив полностью многозадачность мозга, который сейчас был целиком и полностью сконцентрирован на Леонардо, бессильно лежавшем на земле. Рассел мог поспорить, что тот не ждал никакой помощи, иначе не терпел бы всё происходившее молча, но сердце сжималось в тиски, при виде прижатых к груди коленей и небольших пятен крови на траве. - Парень, ты как? Леонардо, да? Ты в порядке? - Жить буду, - приглушённо хрипит мальчишка, приподнимаясь на локтях. – Выгляжу плохо, да? - Да нет, нормально… - Растерянно тянет Джордж, получая в ответ хриплый смешок, после которого собеседник сплёвывает на траву небольшой сгусток слюны и крови от разбитой губы. – Чем тебе помочь? - Ты итак меня выручил. Спасибо, - Форнаролли, оперевшись на руку Рассела, поднимается на ноги. – Сейчас сюда сбегутся зеваки. Уходи, если не хочешь потом разбирательств с директором, и не говори никому обо мне, пожалуйста. Иначе в следующий раз меня побьют ещё и блюстители пацанских порядков. Стучать ведь не по-пацански. И он был прав, потому что пока растерянный британец провожал беднягу взглядом, из-за угла высыпали шокированные ученики, в основном ровесники драчунов, но, как и при любом шумном событии в этом местечке, не обошлось без Макса Ферстаппена, за чьей спиной, стреляя молниями из глаз маячила голова директора. Хотя происходящее дальше всё-таки мало походило на рядовую ситуацию по здешним порядкам. - Какого чёрта тут происходит?! Вы в своём уме, идиоты? Вы что, устроили кровавое побоище в стенах пансионата? Кто это устроил? Ты, Рассел? Ты что, избил младших? Ты сошёл с ума? Громогласный голос натягивал барабанные перепонки, заставляя зажмуриться. Никто и никогда не позволял себе такого обращения в его адрес, даже отец, порой выходивший из себя от детских шалостей. Похоже, всё было по-честному и сейчас Джордж Рассел был не сыном герцога, а обычным учеником школы, которому за драку и удачный нокдаун с трудом оклемавшегося Линдблада грозило довольно серьёзное дисциплинарное взыскание. - Это я был, господин Бен Сулайем. Пришлось проучить очень уж наглых детишек. – Макс, как ни в чём не бывало развернулся к директору, демонстрируя красные костяшки руки, которую он последнюю минуту незаметно тёр о находящуюся рядом стену, искусственно создавая последствия драки, в которой он не принимал никакого участия. - Тебе бы врать поучиться Ферстаппен. Хочешь взять на себя его вину – пожалуйста. Оба ко мне в кабинет после занятий. Будь уверен, твой отец об этом узнает. – На последнем предложении он кивнул Максу и, развернувшись на пятках, сердито утопал в сторону корпуса, забирая с собой толпу, осознавшую, что ловить им тут уже нечего. - И зачем ты это сделал? – В спину уходящему голландцу кидает Рассел, заставляя остановиться. – Теперь я перед тобой в долгу, а ты получишь наказание. Это была цель? - Заткнись. Мы оба отхватим по первое число, так что ничего ты мне не должен. Я уже жалею о том, что это сделал. Причин оставаться у него больше не было, а поводов задержать у Рассела не находилось, поэтому пришлось просто молча дать несостоявшемуся защитнику уйти.   Благодаря тому, что занятия длились по расписанию до самого вечера, в момент, когда Рассел смиренно сидел у двери из массива дуба, не пропускавшей ни звука из директорского кабинета, все любопытные носы уже расползлись по своим комнатам, не прекращая мусолить произошедшее. Ферстаппены, сидели рядом с ним, насупившись и жадничая обменяться хотя бы парой слов. Атмосферка была гнетущей, но Джордж сохранял хладнокровие, наученный вызовами на ковёр к отцу за каждый проступок, считавшийся по мнению Торгера «порочащим честь и достоинство их рода». Да и страх перед власть имущими вовсе не был присущ благородным Винодзорам. - Ну что, Рассел, что будем с тобой делать? В первую неделю устроить драку в новой школе это выше всяких похвал! Есть, что сказать в своё оправдание? - Я так понимаю, доказывать то, что я драку не начал, а закончил, совершенно бесполезно? – Директор только усмехается в густую коротенькую бороду. - У меня нет ни одного свидетеля нападения, как, впрочем, и ни одной жалобы на Цолова и Линдблада. Зато, кстати, целых две на тебя от их родителей. Полюбуйся. Джордж праздно изучает две от руки написанных бумажки, суть которых можно описать коротко: «мой сын святой и непорочный, накажите того, кто его избил». Что ж, вполне ожидаемо. А к его отцу уже обращались? - По поводу твоих родителей, - словно читая мысли продолжает мужчина. – они предупредили нас о твоём неблагополучном прошлом и выделили достаточно ресурсов, чтобы улаживать подобные конфликты без своего участия. Но ты здесь для перевоспитания, не так ли? - Что? – Джордж напрягает все мышцы, чтобы не измениться в лице. Для чего-чего он здесь? – Извините, не могли бы вы пояснить? - Исправительная школа явно пошла тебе на пользу, но нужно помнить, что порядки оттуда немыслимо переносить в наш примерный пансион! Я отношусь к ситуации вашей семьи с пониманием, но я ведь должен адаптировать тебя к нормальной жизни в обществе, поэтому ты понесешь заслуженное наказание. В этот раз это будет просто дежурство в вашем классном кабинете в течение месяца. И если я узнаю, что тебе помогали твои товарищи, наказание увеличится в два раза. Мы услышали друг друга? - Да, господин директор. Завтра же приступлю к отбытию наказания. Я могу идти? - Вот и умница. Отправляйся в свою комнату.   По-хорошему, его не должно было тут быть. Джордж думал об этом, беззвучно подёргиваясь от прохладного ночного ветра на дальней скамейке заднего двора. Тут не было даже фонаря, который мог бы раскрыть двум массивным теням неподалёку присутствие нежеланного свидетеля, поэтому здравый смысл предлагал на удивление то же, что и любопытство, и парень поудобнее устроился на жёстких дощечках, напрягая слух.   - Что, вступился за какую-то шавку? Очередная твоя шлюха? – Хлёсткий удар ладонью по лицу заставил вздрогнуть. Джордж не видел лиц, но знал, что сейчас звонкую пощёчину стойко выдержал Макс, молча выслушивающий тирады отца. - Ты сын портовой шалавы, не иначе! Я терплю, что ты тут долбишься под хвост в своё удовольствие, молчу, когда тебя отчитывают за курево и алкоголь, но стоять и краснеть как школьник, когда ты вступаешься за какую-то подзаборную выблядь? Ты, сука, просто хочешь вывести меня из себя, да? – Удары, вслед за вопросами, сыпались на Ферстаппена младшего, но тот не издавал ни звука. Отец явно имел в этом деле опыт, раз бил так, что у самого уставала рука, но сын при этом всё ещё стоял на ногах. Наверняка, завтра тело Макса будет испещрено ссадинами и синяками. – Ты, блядь, ничего хорошего отцу сделать не можешь! Лучше б твоя мать сдохла при родах вместе с тобой! – Отец резким движением хватает сына за грудки, и эта встряска явно не идёт младшему на пользу, потому что голова его безвольно раскачивается из стороны в сторону. Полухрип-полурык, испущенный потом, с трудом, но всё же различается: «Ещё хоть раз я буду вынужден приехать сюда по такой хуйне, и я лично отпизжу тебя и брошу умирать в канаве. Я понятно выражаюсь?», после чего он с особым презрением отшвырнул от себя обмякшего Макса, исчезая в направлении парковки. Джордж знал, что он не виноват в произошедшем, потому что не просил Ферстаппена вступаться. Равно как знал, что он последний, кому стоит совать свой нос в семейную драму такого порядка. Но гложущая вина и детское любопытство к такой возможности покопаться в чужих мозгах взяли верх и выждав паузу Рассел осторожно приблизился к Максу, успевшему отползти из-под света фонаря в темноту у забора. - Ты как? – Самый тупой вопрос после всего увиденного, но он просто не знал, что ещё сказать. - Просто ахуенно. Ты ж видел всё, не беси тупыми вопросами. – Ферстаппен тихо постанывает и кашляет, кажется с кровью, пытаясь выудить из кармана пачку сигарет. – Чего встал над душой? Либо сядь, либо проваливай, раз уж я всё равно не в силах навалять тебе как следует. - И часто он так с тобой? – Джордж осторожно присаживается на траву всего в полуметре и не отрывает пытливого взгляда от чужого точёного лица. Возможно и хорошо, что темнота не позволяет разглядеть за любопытством во взгляде жалость, это наверняка взбесило бы Макса. Сейчас этого совершенно не хотелось. - Тебе это нахуя? Если захотелось устроить пожалейку, то можешь сразу съёбывать, мне это не сдалось, - сигарета за одну затяжку укорачивается вдвое, а на траву снова отхаркивается кровь, сопровождаемая остатками дыма из лёгких. – Если захочу, чтоб ты покопался в моих психотравмах или как там, то непременно сообщу. - Да скорей уж ты пойдёшь и изобьёшь кого-нибудь чтобы освободить голову, - Рассел так же как и собеседник, опирается спиной на забор, принимаясь изучать звёзд на небе. – Или как там у вас принято. - Я никогда не бью первым. Принцип, если понимаешь, что это такое. – Бычок улетает в сторону ботинок Джорджа, который спешно прихлопывает его носком, пока оранжевый огонёк не пропадает. – Какой ты правильный. Макс пытается немного приподняться на локтях, но, потерпев неудачу, остаётся в своём полулежачем положении, пытаясь трясущимися ладонями подцепить пуговицы рубашки, на которой в некоторых местах уже начинали проступать розоватые пятна. - Слушай, помоги расстегнуть? Тяжело. – Каждое слово произносится на выдохе и даётся с трудом, поэтому Джордж без лишних вопросов принимается выполнять просьбу, стараясь избегать любых прикосновений к чужому телу. Он помогает, но быть близко с чужим ему человеком тяжело, поэтому пальцы предательски дубеют, скованные дискомфортом, от чрезмерной интимности происходящего. Наверное, это самое тяжёлое в нахождении вне отчего дома – здесь он не хрустальная статуэтка, к которой многим дотрагиваться попросту запрещено, а узкому кругу доверенных лиц отчаянно страшно. Внезапные приветственные и прощальные объятия Ландо часто сбивают с толку и оставляют на коже липкое ощущение нарушения личных границ. Но именно ему Джордж искренне благодарен за хороший повод работать над собой. Назвался груздем – полезай в кузов, назвался простым человеком – отучайся от королевских повадок. - Успокойся, что ты как Пиноккио? – Ферстаппен не без труда хватает его одеревеневшую ладонь, на секунду сжимая в жесте, отдалённо напоминающем приободрение. – Я ж тебя не ширинку расстегнуть прошу, а ты как целка ссышься. - Макс?! – Пронзительный голос Шарля заставляет резко обернуться и столкнуться взглядом с напуганными зелёными глазами – Максик, миленький, как ты? - Нахера ты пришёл? Проваливай, - С хрипом отвечает "Максик", которому стало сильно легче говорить по мере расстёгивания сдавившей грудь рубахи. – Как ты нашёл-то меня, блядь… - Я переживал за тебя! – Леклер бесцеремонно отпихивает успевшего подняться на ноги Рассел, подлетая к объекту обожания словно мама-птица. – Не ругайся, сейчас я тебя провожу и обработаем раны, а потом ты отдохнёшь и будешь в порядке! Джордж тихо усмехается, глядя на то, как раздражение Ферстаппена нарастает с каждым новым словом и жестом его "парня". Каждый злой взгляд в сторону Леклера, скинутая с плеча заботливая рука и хамоватая грубость в ответ на искреннюю любовь, сочащуюся из чужих речей, были омерзительны. Но любовь ли? Или всё это просто нездоровая зависимость? Сжимаясь, в попытках избежать ледяных, кажется, порывов ветра, Джордж даже не понимал, насколько скоро ему предоставится шанс это узнать.