Philly Nice

***

Филадельфия. Это не просто город, это — гниющая опухоль, которую невозможно вырезать. Место, где слова «безопасность» и «закон» давно вышли из обихода и воспринимаются даже не как шутка, хах, нет… Скорее как издёвка, плевок. Понятие личности тут в принципе никогда не существовало, всем плевать, какой ты. Человека, родившегося в центре — поистине можно назвать счастливчиком, ведь шанс на продление своего существования у него будет значительно выше, чем у других. Улицы города со временем трансформировались в открытые вены, по которым вместо крови течёт чистое безумие, подпитываемое страхом потерять свою ничтожную жизнь в любую секунду из-за какого-нибудь грёбаного наркоши, которому не хватает пары баксов на очередную дозу, или же другого умственно отсталого, решившего пострелять в людей от самой обыкновенной скуки. Но ты быстро привыкаешь к тому, что страх — это не эмоция, страх — это атмосфера, которой здесь дышат вместо кислорода. Чем дальше уходишь от Сити Холла — тем ярче становятся «спецэффекты», и если бы я, каждый раз, видя грязного, смердящего от вони, пытающегося уколоться прямо по среди дороги бомжа, зачёркивал одну клеточку школьной тетрадки, — она закончилась бы спустя пару часов. Если бы каким-то волшебным образом небеса разверзлись, и Филадельфию накрыло с головой от праведного ливня — даже это не помогло бы смыть грязь, которой пропитаны даже листья на деревьях. В этом городе у каждого есть свой секрет, спрятанный глубже, чем закладка в лесополосе, и если ты попытаешься его выведать — молись, чтобы как-то дотянуть до рассвета, хотя это и рассветом можно назвать с трудом: просто тьма становится менее плотной, обнажая до этого неразличимые слои гнили. Лишь иногда, глядя на гордо возвышающиеся и ехидно демонстрирующие свои бетонные рёбра небоскрёбы, вдыхая воздух, перемешанный с промышленной гарью и запахом дешёвого фентанила, я могу хоть на долю секунды разбудить остатки надежды в моём сердце, что для меня всё может сложиться иначе, и я приду к своему «долго и счастливо», хотя в этом мире такой финал будет звучать как диагноз у психиатра, а не как конец счастливой сказки. Местные детки, собираясь утром в школу, за завтраком не смотрят мультики, они вместе с обеспокоенными родителями смотрят новостную сводку, в которой перечисляют количество изъятой наркоты, сколько насильственных смертей произошло за последние сутки, карты перестрелок и в какой район сегодня лучше не соваться. Кстати о районах. Кенсингтон. Мой любимый Кенсингтон. Адская клоака, состоящая из наркоманов, рабовладельцев, бесконечных вооруженных нападений, грабежей, убийств, и всех сопутствующих с ними «бонусов» в виде «попробуй добежать до своего дома, пока тебя не скрутили и не засунули в очень подозрительную тонированную тачку с последующей продажей твоих органов». Улицы и подворотни усыпаны битыми стёклами, разваливающейся, кишащей клопами мебелью, на которой перекумариваются маргиналы, остатками пищи, которая со временем стала испускать сладкий запах разложения, и, кончено же, блевотиной, состоящей из желчи и крови. Мусор, кстати, не вывозился месяцами, потому что ни одна адекватная служба не хотела лишний раз попасть в неприятности, несмотря на возможность вывозить его днём. Вы знали, что наркоманы пахнут по особенному? Этот запах исходит от подушечек пальцев, из-под ногтей, от волос, и даже выделения начинают пахнуть этим особенным запахом: смесь кислоты, застоявшейся мочи и навоза с лёгкими нотами ванили. Именно этот запах преследует каждого идущего по улицам Кенсингтона, которые очень давно стали походить на вывернутую наизнанку кишку, нежели чем на место для прогулок. Среди мусорных баков, которые оккупировали жирные, откормленные отбросами крысы в поисках чего-нибудь съедобного, по стенке крадётся парнишка с рыжими волосами, стараясь делать это так тихо, насколько это возможно. Он внимательно слушает, и даже треск лампы единственного выжившего фонаря заставляет его и без того ушатанные к чёрту нервы болью отдавать в область висков и конечностей, а палец, лежащий на спусковом крючке, судорожно трястись. Придерживая рукой кровоточащую рану в боку, он собирает остатки своей решительности и пулей пробирается вглубь стен, испачканных уродливыми граффити. В конце подворотни — тупик. Кажется, солнечные лучи не заглядывали сюда со времён основания города, и если ты оказался здесь, значит ищешь то, за что придётся расплачиваться своей жизнью, либо уже расплачиваешься. Наконец, можно немного передохнуть, на этом старом, покрывшемся плесенью поддоне, под звуки протекающей ржавой трубы и крысиной возни. Интересно, о чём он думает прямо сейчас? О том, как он здесь оказался? Или о том, что он сделал, прежде чем оказался здесь? Дрожащей рукой он достаёт тоненькую мятую сигарету из кармана протёртой, липнущей к боку кожаной куртки. Его мысли — рваные кадры на сгоревшей киноплёнке. Он думает о том, что кровь слишком горячая, хотя чувствовал это далеко не в первый раз. Он думает о том, что этот город переварит его так же быстро, как утренний смог переваривает остатки ночных кошмаров.

«Заметит ли кто-то, что завтра ещё одно грязное пятно на асфальте станет чуть ярче?»

И, самая горькая мысль: он вспоминает его.

Вы спросите, кто этот отчаянный парнишка, над которым в любую секунду схлопнется вечная тьма? Это я, Пико Томпсон. Вы хотите услышать мою историю? ************************************ От всего сердца хочу, чтобы впечатления от прочитанного сохранились у вас именно с этим треком. (Linus Young — Valentine)