Lintukka

Для обеда пансионерки сообща раздвигали стол в гостиной. Сегодня Инге с Маргиткой приготовили на всех суп из ячменя, солёной рыбы и печёного лука. Самое частое блюдо в их меню. Спорить с ним могла только каша на воде. Маргитка переоделась к обеду, повесила утренний костюм проветриваться. - Что ж, гражданство отнимать не будут, не слышно? - беспокойно спросила Альма Нильсовна, учительница рисования и чистописания. Ей везло, она и в финской школе была нужна, и относились к ней снисходительно - многие соседи были родителями учеников. Но она собирала все сплетни, какие могла услышать в окно. Были они всегда политического характера. - В городе о таком нигде не говорили, - твёрдо ответила Маргитка. - Ах, госпожа Рац, но вы такая рассеянная... Две сестры, Рагозова и Кудрина, снимали комнату на двоих. Питались они с того, что продавали через Инге пока ещё обильное барахлишко. Глаза у них всегда были на мокром месте, вот и теперь они тихо заплакали в тарелки. Вдовы офицеров (или пока не вдовы, они сами не знали), сёстры утратили покой ещё в 1914 году, и он пока ни на день к ним не возвращался. - Всё это глупости, женщине всегда можно устроиться, - вздёрнув носик, сказала девица Пакевич, красивая, с тёмными завитками на висках. Из дома она не выходила давненько, и Маргитка удивилась: откуда такая смелость? Но всё разрешилось тут же. - Голубушка, о чём вы? - ласково спросила её седая, всегда осанистая и опрятная мадам Воскресенская. - Я теперь замуж выхожу. Буду лютеранкой.  Ко мне сваха приходила. Всё можно устроить. Как устроишься, так и жить будешь. Пакевич говорила обрывисто, словно чужими, не до конца ясными ей словами. Воскресенская посмотрела на неё с жалостью: - Что ж, это правда. Нас у папеньки шестеро было. Каждая... устроилась. Всё лучше, чем ночами трястись, полезут в дом, не полезут... Вы молодая. Вам лучше при мужчине. Сёстры опять заплакали. Пакевич смотрела перед собой. - Вы его хотя бы знаете? - спросила Альма Нильсовна. - Как же-с, - краснея, откликнулась девица. - Все знают и все уважают. Это ведь наш начальник полиции. Он теперь вдов. У него жена тифом умерла. - Ах, - воскликнула Альма Нильсовна, - да он ведь... А впрочем... Он ведь в недурной форме. Английскую гимнастику делает, я слышала... Ещё долго будет крепок. - Главное, что эта форма - финская, - мрачно сказала другая девица, эсерка, Анночка Кушнир. Мрачна она была всегда, но теперь ещё теряла пайщицу и должна была за всю комнату платить одна. Но Маргитка была уверена, что товарка ей быстро найдётся. У неё уже пытались снять веранду, но это дурная затея: зимой там ужас, как холодно. Суп подъели. Со стола убирали тоже сообща. Это называлось - "как у Репиных". По слухам, художник с женой заставляли гостей делать всё самим, без прислуги... Вечером Маргитка, как обычно, замыла пятна и потемнения на одежде. Умылась сама. Распустила и расчесала косу. Птичка, надо же! Потому что спрыгнула с крыши - ему в руки... В этом была своя романтика. Неожиданная для хуторянина - и, наверное, потому и зацепившая. Но неужели он правда... Возможно ли это... Он пошутил, глупая. Его потешил твой испуг. Позабавился и ушёл. Лето здесь было холодное, но Маргитка открыла окно. Что бы то ни было - спать надо при свежем воздухе. Иначе снова сны замучают. Другое что бы то ни было - выпить простокваши. Прежде она принимала на ночь стакан, но нынче приходилось экономить, и стакан делился на четыре дня. Потом она сделала упражнение: поднять руки на вдохе, опустить на выдохе. Медленно. Десять раз. Помолилась. Чтобы сны не возвращались, нельзя было пропускать ни шага. Окно. Простокваша. Упражнения. Молитва. Она улеглась под тёплое одеяло, подождала, пока угреются ноги, и заснула. Ни одного сна.