конец десятого.

Утро после того разговора на балконе было хрустальным и неловким. Арсений будил его уже не «Антось», а сухим «Антон, пора вставать». За завтраком стучали ложки о тарелки, и единственным звуком было бульканье чайника. Антон понимал — время гостя истекло. — Спасибо, что приютил, — сказал он у двери, запихивая в рюкзак свои вещи и блокнот. — Не за что. Береги себя, — Арсений стоял в дверном проеме, руки в карманах. Его лицо было закрытым, как книга на забытой полке. — Если что… ну, ты знаешь, где я работаю. На улице пахло жарой и пылью. Дорога домой заняла двадцать минут, но каждый шаг давался с трудом, будто он тащил за собой невидимый якорь. Антон представлял себе сцены: мать в слезах, крики, скандал, может, даже пощечину. Он даже отрепетировал в голове оправдания. Он открыл дверь своим ключом. В прихожей пахло привычно — мискальным средством и вчерашним борщом. — Мам, я дома… — крикнул он, нерешительно ступая в коридор. Из кухни вышла мать. На ней был старый халат, в руках — тряпка. Она посмотрела на него не гневом, а каким-то пустым, усталым взглядом, будто видела не сына, а ещё одну точку в списке дел. — Обувь на полку поставь, не раскидывай. И в ванной следов не наделай, только полы помыла. Вот и всё. Ни истерик, ни вопросов «Где был?». Её равнодушие обожгло сильнее любого крика. Она просто развернулась и ушла обратно на кухню, к своему борщу и немытой плите. В этот момент из своей комнаты выскочила Даша. — Антонка! — её восьмилетний голос прозвенел, как колокольчик, в гнетущей тишине квартиры. Она бросилась к нему и обвила тонкими ручками за талию. — Ты где пропал? Я по тебе скучала! Мама сказала, что ты наказанный и с тобой нельзя разговаривать, но я всё равно скучала! Антон присел на корточки, чтобы быть с ней наравне, и почувствовал, как в горле встал ком. — Я тоже по тебе скучал, Дашутка. Очень. — А ты больше не уйдёшь? Хочешь, я тебе свой новый рисунок покажу? Кота нарисовала, такого толстого! В её тепле и бесхитростной радости была единственная настоящая жизнь в этой квартире. Материнское равнодушие отрезало его от прошлого, а сестрина любовь не давала этому прошлому утянуть его на дно. Его комната была нетронутой. Всё так же валялись вещи на стуле, так же пылился монитор компьютера. Он выгрузил рюкзак. Блокнот с «той девушкой» упал на стол с глухим стуком. Антон открыл его на последней странице. Там, после сотен строк об Ире, неуверенной рукой было написано: «Здесь пахло кашей и тишиной. И было не страшно.» Он резко захлопнул тетрадь и сунул её в самый дальний ящик стола. --- Вечером он написал в «Лопухи». Антон: Живые там? Соскучились по красавчику? Ответ пришёл не сразу, но пришёл. Заяц: О, царь вернулся! Где пропадал, тлен? Горох: Ты про того библиотекаря что ли? Я всё Позу говорю — не гони на парня. Поз: Задрали уже с вашим библиотекарем. Гулять идём, что ли? У гаража в 9. Было странно снова стоять у позовского гаража, слышать familiar громкий смех и матерные шутки. Пахло тем же: пылью, бензином и дешёвым табаком. Но что-то щелкнуло. Антон смотрел на них — на Поза, который с азартом рассказывал, как «залипал на какую-то телочку в тиктоке», на Гороха, сосредоточенно раскуривающего сигарету, на Зайца, щёлкающего семечки, — и ловил себя на мысли, что их разговоры казались ему плоскими, словно картонными. Раньше он сам был частью этого шума. Теперь же он стоял как бы за стеклом, слушая, но не слыша. — Ну и что у библиотекаря делал? Небось, книжки целовались? — подколол Поз, подмигивая. — Отстань, — буркнул Антон без злобы, но и без прежнего огня. — Просто переночевал. — Скучно, — констатировал Заяц. — Ладно, чё по плану? Просто тусить или «чего» брать будем? Старый вопрос. Раньше Антон бы первым крикнул: «Конечно брать!». Сейчас же он ощутил пустоту этой идеи. — Давайте просто погуляем, — сказал он неожиданно для себя. — Деньги кончились. На него удивлённо посмотрели, но не стали спорить. Они бродили по ночному району.