конец десятого.

Это была не прогулка и не посиделка. Это была целенаправленная, мрачная операция по уничтожению сознания. Пиво сменилось дешёвой водкой из пластика, водка — чем-то сладким и липким, купленным Зайцем «для настроения». Настроения не было. Была только нарастающая волна шума в голове, под которой тонули мысли о материнском равнодушии, о фальши с друзьями, о собственной потерянности. Антон пил жадно, почти злобно, догоняя и перегоняя других, смеясь слишком громко на плоские шутки. Мир расплывался в кислотных пятнах света от фонарей и в грохоте собственного сердца. В какой-то момент Поз, уже еле стоявший, обнял его за шею и прохрипел: «Шаст, ты че такой грустный, а? Веселись, бля!». Антон вырвался из его хватки. Веселье было где-то далеко, за толстым стеклом. Оставалась только тупая, животная потребность заглушить всё. Он не помнил, как они расстались. Помнил только, что стоял один на тёмной улице, и ветер обдувал его раскалённое лицо. Дом? Туда, в эту гробницу с молчаливой матерью и спавшей Дашей? Нет. Тело, переполненное ядом и тоской, двигалось само, на автопилоте. Ноги понесли его по знакомому маршруту — мимо того самого магазина, через сквер. Он шатался, спотыкался о бордюры, но не останавливался. Единственной точкой отсчёта в этом плывущем мире была та самая дверь с номером 71. Он долго тыкался пальцем в домофон, промахиваясь мимо кнопок. Наконец, раздался сонный, прерывающийся на помехи голос: «Кто?» «Арс… Арсений… Это я…» Гудок. Щелчок. Лестница казалась бесконечной, ступени поднимались навстречу. Он каким-то чудом нашёл дверь и обрушился на неё всем весом. Дверь открылась. В свете из прихожей стоял Арсений — в мятых спортивных штанах, с заспанным, настороженным лицом. «Антон? Боже, ты что…» Антон не дал договорить. Он ввалился внутрь, едва не падая. Его заносило, в глазах двоилось. «Я… я не туда…» — он попытался что-то объяснить, но язык не слушался. Вместо слов из него вырвался сдавленный, жалобный звук — не то рыдание, не то пьяная икота. Всё напряжение недели, вся фальшь, вся боль вырвались наружу этим нелепым звуком. Арсений молча поймал его, не давая упасть. Не спрашивал, не ругался. Его руки были твёрдыми и уверенными. Он поволок Антона, почти несущего на ногах, в ванную, подставил под холодную струю воды. Антон захлёбывался, сплёвывал, но ледяная вода немного проясняла сознание. Потом Арсений оттащил его в комнату, на кровать. «Лежи. Не двигайся». Антон лежал, глядя в потолок, чувствуя, как комната медленно вращается. Он слышал, как Арсений ходит по квартире, наливает воду. Потом тот сел на край кровати, пытался дать ему попить. Антон оттолкнул стакан. Он не хотел пить. Он хотел… Он не знал, чего он хотел. Но его тело знало. Когда Арсений наклонился, чтобы поправить подушку, Антон внезапно схватил его за руку. Сила была пьяная, неконтролируемая. «Не уходи», — прохрипел он. «Я никуда не…» — начал Арсений, но Антон уже потянул его к себе. Это не было нежностью. Это была атака. Губы Антона нашли губы Арсения — жёстко, неточно, пахнущие алкоголем и отчаянием. Арсений замер от шока на секунду, потом попытался отстраниться. «Антон, ты не в себе… стоп…» Но Антон уже не слышал. Его руки, неуклюжие и сильные, цеплялись за футболку Арсения, тянули её наверх. В его голове гудел белый шум, в котором смешались стыд, злость, одиночество и дикое, неосознанное желание почувствовать хоть какую-то связь, хоть какое-то подтверждение того, что он существует. Он боролся, как утопающий, хватающийся за единственную соломинку, и этой соломинкой оказалось чужое тело под своими руками. Была борьба — короткая, тихая. Арсений пытался удержать его запястья, сказать что-то. Но в пьяной, отчаянной силе Антона было что-то сокрушительное. И Арсений… перестал сопротивляться. Не сдался, а словно обрубил какую-то внутреннюю нить. Его тело обмякло. Он откинул голову на подушку, глядя в потолок пустым, отстранённым взглядом, будто его самого здесь не было. Антон, не замечая этого взгляда, двигался дальше, руководствуясь лишь смутными инстинктами и памятью тела. Он срывал с него одежду, целовал (кусал) губы, шею, плечи. Его собственные движения были резкими, угловатыми, лишёнными всякой чувствительности. Это был не секс, а акт присвоения, попытка через физическое насилие над другим доказать что-то самому себе. Он вошёл в него грубо, причиняя боль — себе или Арсению, он уже не различал. Тело Арсения было напряжённым, неподатливым, холодным. Антон двигался, тяжело дыша, уткнувшись лицом в подушку рядом с его головой. Он не видел лица Арсения. Не видел, как тот зажмурился, как его пальцы впились в простыню, как по щеке скатилась единственная, быстрая, яростная слеза, тут же впитавшаяся в ткань. Это кончилось быстро, мучительно и без капли удовольствия. С тихим, похожим на стон выдохом Антон обрушился всем весом на неподвижное тело под собой. Сознание тут же начало тонуть в липкой, чёрной пустоте алкогольного отключения. Последнее, что он почувствовал, прежде чем провалиться в небытие, — это лёгкое, почти неощутимое дрожание плеч Арсения под его тяжестью. Или ему это померещилось. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым храпом Антона. Арсений лежал под ним, не двигаясь, глядя в одну точку на потолке. Потом, медленно, будто каждое движение причиняло боль, он выскользнул из-под спящего тела. Встал на ноги, голый, и постоял так минуту, глядя на скомканную, грязную простыню и на спящего Антона, который уже ничего не помнил и, возможно, никогда не вспомнит, что именно он здесь совершил. Потом Арсений повернулся и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Всю оставшуюся ночь из-за двери ванной доносился едва слышный звук воды и сдавленных, заглушённых звуков, которые даже отдалённо не были похожи на плач. Это было тише. И гораздо страшнее.