конец десятого.

Сентябрь тянулся медленно, как патока, но при этом дни пролетали незаметно. Антон сам не заметил, как встреча с Арсением после той субботы стала чем-то вроде традиции. Сначала они просто сталкивались в школьной библиотеке — Антон забегал то за учебником, то «случайно» мимо проходил. Арсений каждый раз встречал его спокойным взглядом, иногда улыбался, иногда просто кивал. Потом начали переписываться — по делу, но разговор всегда уходил куда-то в сторону. О книгах. О музыке. О всякой ерунде. Антон ловил себя на том, что ждёт этих сообщений. Телефон вибрирует — и сердце делает кульбит. Он смотрит на экран, видит имя «Арсений» и уже улыбается, хотя сообщение может быть просто «Привет. Как дела?». Поз начал подкалывать: «Ты чё, втюрился в своего библиотекаря?». Антон отмахивался, матерился, но внутри что-то ёкало. Неприятно. Потому что слова Поза попадали в какую-то точку, о которой Антон сам боялся думать. Они виделись всё чаще. То в магазине, то на улице, то Арсений звал на чай. Антон приходил почти каждый раз, когда звал. Иногда они просто сидели молча — Арсений читал, Антон пялился в телефон. Но в этом молчании было спокойно. Домашнее задание Антон делал через раз — то садился, то забивал. Учителя ругались, Павел Алексеевич вызывал на разговоры, но Антон как-то выкручивался. Голова была занята другим. Даша расцвела в школе. Первоклассница с огромными бантами, она тащилась от учёбы, от новой формы, от подружек. Каждый день встречала Антона после уроков во дворе и тараторила без остановки: кто что сказал, кто с кем подрался, какую оценку получила. Антон слушал вполуха, но кивал, улыбался, иногда трепал её по голове. Она была его солнечным зайчиком, единственным светлым пятном в серой квартире, где мать всё так же молча сидела у телевизора. В тот день всё было как обычно. Среда, шесть уроков, Антон еле досидел до конца. На последней перемене ему написала мать: «Забери Дашу сегодня, я задержусь на работе». Антон закатил глаза, но ответил «ок». В его планах было после школы заскочить к Арсению — тот обещал показать какую-то старую книгу, которую нашёл в библиотечных запасниках. Но Даша важнее. Он написал Арсению: «Сегодня не выйду, с сестрой сидеть». Арсений ответил: «Без проблем. В другой раз». Прозвенел звонок. Антон собрал рюкзак, вывалился из класса, нашёл Поза и Зайца в коридоре. Перекинулись парой фраз, покурили за углом, хотя нельзя. Потом Антон поплёлся к выходу, где обычно встречал Дашу. Её не было. Он подождал пять минут, десять. Написал классухе Даши — та ответила, что уроки закончились, всех развели по раздевалкам, Даша ушла. Антон пожал плечами — может, вышла раньше, разминулись. Пошёл домой пешком, думая о том, как бы всё-таки выкроить время забежать к Арсению. Дома было пусто. Даши нет. Мать ещё на работе. Антон бросил рюкзак, залип в телефоне. Прошёл час. Два. Начало темнеть. Он написал матери: «Даша не приходила?». Ответ пришёл через полчаса: «Нет. А что?». И тут внутри что-то оборвалось. Он набрал Дашу. Телефон не отвечал. Ещё раз. Ещё. Потом классную руководительницу — та сказала, что все разошлись, она лично видела, как Даша вышла из школы. Антон вылетел на улицу, оббежал двор, ближайшие магазины, детскую площадку. Никого. Позвонил матери, та уже неслась домой. Голос у неё был напряжённый, но какой-то… будничный. Как будто она решала бытовую проблему. В девять вечера позвонили из больницы. Антон взял трубку, выслушал, и мир вокруг перестал существовать. Дальше была каша. Скорая, больничный коридор, белые стены, запах лекарств. Мать сидела рядом на пластиковом стуле и молчала. Лицо у неё было странное — не плакала, не кричала, просто сидела, смотрела в одну точку. Антон не помнил, как зашёл в палату, где на койке лежало маленькое тело, накрытое простынёй. Ему показали лицо. Оно было спокойным, даже красивым, как у куклы. Только белое-белое. И банты — те самые, огромные, белые банты, которые она так любила, — были испачканы кровью. Её сбила машина. Водитель скрылся. Даша переходила дорогу сама, решила пойти домой без брата, хотела сделать сюрприз. И не увидела, не заметила, выскочила. Скорая приехала быстро, но слишком поздно. Антон не помнил, как вышел из больницы. Не помнил, как добрался домой. Помнил только, что лёг на кровать лицом в подушку и пролежал так, кажется, вечность. Телефон разрывался от сообщений, но он не смотрел. В голове было пусто и чёрно. Ни одной мысли. Только иногда всплывало лицо Даши, её смех, её «Антонка», её рисунки на стенах его комнаты, которые она приносила показать. И всё обрывалось. Мать ходила по квартире как тень. Готовила еду, ставила на стол, убирала. Ни слёз, ни истерик. Иногда Антон ловил её взгляд — пустой, стеклянный. Ему хотелось заорать на неё: «Ты что, не понимаешь? Даши больше нет! Твоей дочери! Моей сестры!». Но сил не было. Да и что бы это изменило? Она была такой, какая есть. Всегда такой была. Похороны прошли как в тумане. Мелкий дождь, куча народа — одноклассники Даши, учителя, какие-то знакомые матери. Поз, Горох и Заяц пришли все в чёрном, стояли молча, не зная, что сказать. Поз попытался обнять Антона, но тот отстранился. Не хотел, чтобы его трогали. Не хотел ничего. Хотел, чтобы всё это оказалось сном. Павел Алексеевич подошёл после, положил руку на плечо. — Антон, ты держись. Если что нужно — обращайся. Школа поможет. Все поможем. Антон кивнул, хотя внутри была пустота. Какая школа, какие уроки? Всё это потеряло смысл. В следующие дни он не выходил из дома. Мать ходила на работу, возвращалась, молча ужинала, смотрела телевизор и ложилась спать. Ни разу она не зашла к нему в комнату, ни разу не спросила, как он. Иногда Антон слышал из кухни звук телевизора — она смотрела какие-то комедии, и от этого тошнота подкатывала к горлу. Как можно смеяться, когда Даши нет? Как можно жить дальше, будто ничего не случилось? Он перестал отвечать на сообщения. В «Лопухах» висели десятки непрочитанных: «Шаст, ты как?», «Братан, держись», «Может, приехать?». Он не отвечал. Не мог. Каждое слово было как нож. Поз звонил — он сбрасывал. Заяц писал — удалял, не читая. Горох молчал, и за это Антон был ему благодарен. Уроки он забросил полностью. Павел Алексеевич звонил матери, та говорила: «Он в порядке, разберётся». В порядке. Антон смотрел в потолок и думал: если это «в порядке», то что тогда «не в порядке»? Он почти не ел, почти не спал. Просто лежал и смотрел в одну точку. Иногда вставал, чтобы попить воды, и снова ложился. В комнате было темно, шторы занавешены, он не хотел видеть свет. На пятый или шестой день — он потерял счёт времени — пришло сообщение от Арсения. Антон увидел имя на экране и впервые за всё время почувствовал что-то, кроме пустоты. Не боль, не радость, а просто… тепло. Как будто маленький лучик пробился сквозь чёрную тучу. Арсений: Антон, я знаю, что случилось. Не знаю, что сказать, чтобы стало легче. Наверное, таких слов нет. Но я рядом. Если захочешь поговорить или просто посидеть молча — ты знаешь, где меня найти. Береги себя. Антон перечитал сообщение раз десять. Простые слова. Никаких «держись», никаких «всё будет хорошо». Просто «я рядом». И почему-то именно это пробило брешь в его броне. Он набрал ответ: Антон: Можно прийти? Ответ пришёл через минуту: Арсений: Конечно. Жду. Он оделся в первое, что попалось под руку — старую толстовку, джинсы, натянул кеды. Кольца надевать не стал — побоялся, что будут давить. Вышел на улицу и вдохнул осенний воздух. Впервые за много дней. Город жил своей жизнью, люди спешили по делам, никто не знал, что его мир рухнул. Антон шёл медленно, стараясь не думать, просто переставлять ноги. Один шаг, второй, третий. Дверь открыл Арсений. На нём была та самая серая футболка, волосы немного растрёпаны, глаза внимательные, тёплые. Он ничего не сказал, просто посторонился, пропуская внутрь. Антон зашёл, скинул кеды, повесил толстовку. В квартире пахло, как всегда, уютно — кофе, книгами, чем-то домашним. Арсений молча провёл его на кухню, поставил чайник, достал две кружки. Антон сел на знакомый стул и вдруг почувствовал, что глаза начинают щипать. Он не плакал все эти дни. Вообще ни разу. А сейчас слёзы подступали, и он не мог их остановить. Арсений сел напротив, пододвинул к нему кружку с чаем, но ничего не говорил. Просто смотрел. Ждал. — Я не знаю, что делать, — голос Антона сорвался на хрип. — Её нет. Её просто нет. Я не могу… не могу это принять. Она была… она была единственным светом в этой… в этой… Он замолчал, потому что говорить стало невозможно. Слёзы текли по щекам, он их не вытирал. Арсений протянул руку через стол и накрыл его ладонь своей. Просто положил сверху, не сжимая. Тёплая, спокойная рука. — Ты не должен ничего делать, — тихо сказал Арсений. — Ты должен просто быть. Быть и чувствовать. Всё, что приходит. Боль, пустоту, злость, отчаяние. Всё это имеет право быть. Ты не обязан быть сильным. — Мать… — выдохнул Антон сквозь слёзы. — Мать ходит как робот. Телевизор смотрит. Комедии. Понимаешь? Комедии! А Даши нет, и ей… ей плевать? — Не плевать, — покачал головой Арсений. — Просто люди по-разному справляются. Кто-то плачет, кто-то замирает, кто-то делает вид, что ничего не случилось. Это защита. Она тоже сломана, просто по-другому. Ты не видишь, но это так. — А я? — Антон поднял на него глаза, мокрые, красные. — Я что, сломана? — Ты жив, — твёрдо сказал Арсений. — Это главное. Ты жив и чувствуешь. Значит, сможешь пройти через это. Не сразу, не быстро, но сможешь. Я рядом. Обещаю. Они долго сидели молча. Антон плакал, иногда замолкал, потом снова. Арсений держал его за руку и не отпускал. Чай давно остыл, за окном стемнело. В какой-то момент Антон устал так, что просто положил голову на стол и закрыл глаза. Арсений погладил его по голове, как маленького, и сказал: — Оставайся сегодня. Не ходи никуда. Поспишь на диване или со мной, если хочешь. Антон поднял голову, посмотрел на него мутными глазами. — А можно? — Можно всё, что тебе нужно, — ответил Арсений. — Иди, ложись. Я сейчас приду. Антон побрёл в комнату, рухнул на кровать — ту самую, на которой уже спал однажды. Запах Арсения, его подушки, его одеяла — это было странно успокаивающе. Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений, чёрный и пустой, но хотя бы без боли. Проснулся он от того, что кто-то укрывал его пледом. Арсений сидел рядом на краю кровати и смотрел в окно. Было уже глубоко за полночь. — Не спишь? — прошептал Антон. — Не хочется, — так же тихо ответил Арсений. — Ты как? — Не знаю. Кажется, легче. Или просто привык. Страшно, что привык. — Это не страшно. Это нормально. Организм защищается. — Арсений, — Антон помолчал. — Спасибо. Что позвал. Что… что ты есть. — Не за что, Антось. Ты не один. Запомни это. Что бы ни случилось, ты не один. Антон снова закрыл глаза. Рука Арсения лежала рядом, и он, сам не заметив, накрыл её своей. Просто так. Просто чтобы чувствовать тепло. И в этом жесте не было ничего, кроме отчаянной, детской потребности в защите. Арсений не отдёрнул руку. Они сидели так в темноте, пока сон снова не забрал Антона в свою спасительную пустоту. А за окном шёл дождь, смывая следы с асфальта, и мир медленно вращался дальше, не спрашивая ни у кого разрешения.