конец десятого.

Субботнее утро встретило Антона противным моросящим дождём и головной болью — вчера вечером они с Позом всё-таки решили «отметить» спасение от директорского гнева, и отметили, кажется, слишком усердно. За окном серая хмарь затянула всё небо, и настроение было под стать погоде. Но деваться некуда — в девять утра они должны были стоять у той самой стены с краской и валиками. Поз уже ждал его на месте. Выглядел он так себе: помятый, с синяками под глазами, в старой толстовке с капюшоном, натянутым почти до самого носа. — Здарова, Шаст, — пробурчал он, протягивая ему банку с краской. — Держи. Белая, самая дешёвая. Пусть сохнут, пока красят. — А валики? — спросил Антон, оглядываясь по сторонам. — В пакете. И растворитель, чтоб оттереть, если что. Короче, план такой: быстро замазываем этот позор и сваливаем. Я с батей договорился, он после обеда машину даёт, покатаемся. Они принялись за работу. Краска была дрянная, жидкая, текла по стене некрасивыми потёками, но им было плевать. Главное — закрасить синие кляксы Антона и идиотскую надпись Поза, а то, что получится пятно на полстены — не их проблемы. Пусть школа потом сама разбирается. Работали молча, изредка перекидываясь ничего не значащими фразами. Дождь моросил, но не усиливался, будто тоже понимал — ребята наказаны, надо дать им доработать. Где-то через час, когда они уже заканчивали второй слой, из-за угла показался знакомый силуэт. Антон сразу узнал эту походку, эту серую рубашку и книгу в руках, которую, кажется, Арсений носил с собой всегда. Сердце почему-то ёкнуло, и он чуть не пропустил кусок стены. — Доброе утро, бойцы, — спокойно сказал Арсений, подходя ближе. Он остановился в паре метров, оглядел результат их трудов. — Хм. Ну, скажем так, это лучше, чем было. Но до идеала далеко. — А мы не на конкурс, — буркнул Поз, не оборачиваясь. — Лишь бы закрасить. — Понимаю, — Арсений усмехнулся уголком губ. — Ладно, не буду мешать. Антон, на пару слов можно? Антон замер. Поз покосился на него с лёгким удивлением, но ничего не сказал. Антон поставил валик в ведро и подошёл к Арсению. Они отошли чуть в сторону, к пустырю, чтобы Поз не слышал. — Ты как вообще? — спросил Арсений, глядя куда-то в сторону, на мокрые кусты. — Я про вчерашнее. Не боишься, что директриса передумает? — Не знаю, — честно сказал Антон. — Спасибо, что заступился. Правда. Я не знаю, зачем ты это сделал, но спасибо. Арсений посмотрел на него. Взгляд был странный — изучающий, будто он видел Антона насквозь, но не хотел показывать, что именно там видит. — Затем, что ты не заслуживаешь таких проблем. Ни ты, ни Поз. Глупость совершили — бывает. Но жизнь из-за этого ломать не стоит. Ты… — он запнулся, подбирая слова. — Ты вообще помнишь ту ночь? Когда пришёл ко мне? Антон почувствовал, как холодеет внутри. — Нет. Вообще ничего. Только как до подъезда дошёл. А дальше провал. Арсений, что там было? Я что-то сделал? Сказал? Арсений молчал несколько секунд. Потом покачал головой. — Ничего особенного. Напился, нёс какую-то чушь про Иру, про жизнь, про то, что всё надоело. Я тебя еле уложил. Ты спал как убитый. Всё нормально, Антон. Забей. Врёт. Антон вдруг отчётливо это понял. Арсений врёт. Но зачем? Что такого случилось, что он не хочет рассказывать? — Ладно, — сказал Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если вспомню — расскажу. Арсений кивнул и вдруг спросил: — Ты сегодня вечером занят? — А что? — Заходи, если хочешь. Чай попьём. Поговорим. Без алкоголя, — добавил он с лёгкой усмешкой. — А то у меня от твоих визитов одни стрессы. Антон почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, несмотря на холодный дождь. — Можно. Я часов в семь освобожусь. Только с пацанами перетру, что к чему. — Договорились. Диктуй адрес, или ещё помнишь? — Помню. Улица Вавилова, пятьдесят семь, подъезд три с конца. — Молодец, — Арсений чуть заметно улыбнулся, развернулся и пошёл обратно к школе. Антон смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за углом. — Чё он хотел? — спросил Поз, когда Антон вернулся к стене. — Да так. Спросил, как дела. — Странный он какой-то, — пожал плечами Поз. — Ладно, докрашиваем давай. Я замёрз уже. К двум часам они закончили. Стена теперь выглядела ужасно — огромное белое пятно на старой, облезлой краске, но их это уже не волновало. Главное, что надпись и рисунки исчезли. Поз сразу умотал к бате за машиной, а Антон поплёлся домой, чувствуя странную смесь усталости и предвкушения. Вечером он идёт к Арсению. Просто так. Чай пить. Дома его встретила привычная картина — мать смотрела телевизор на кухне, даже не обернувшись на его приход. Даша носилась по коридору с какими-то рисунками. — Антонка! Смотри, я нарисовала! — Потом, рыба-пила, — он потрепал её по голове. — Я в душ и спать хочу. Устал как собака. — А гулять? — Вечером схожу. Обещаю. Он проспал часа три, и проснулся уже в шестом вечере. За окном дождь кончился, солнце пробивалось сквозь тучи, обещая нормальный вечер. Антон побрёл на кухню, наскоро перекусил остывшими макаронами, покосился на учебники, которые так и лежали нетронутыми с понедельника. Надо бы сделать уроки, но желания не было никакого. Вместо этого он открыл блокнот. Страницы уже были исписаны почти до половины. История Иры, их расставания, его боли — всё это занимало десятки страниц. Но в последнее время он заметил странную вещь: когда он писал, перед глазами вставало не лицо Иры, а другое лицо. Серые глаза, спокойная улыбка, руки, которые так уверенно держали книгу. Он писал о любви, о тоске, о том, как скучает по теплу, а выходило, что скучает по кому-то другому. По тому, кто варил ему кашу, кто укрывал пледом, кто сегодня стоял под дождём и смотрел на него этим странным, изучающим взглядом. «Сегодня снова думал о ней, — написал он автоматически. — О том, как она смотрела на меня, будто видела что-то, чего я сам не вижу. Мне кажется, я начинаю сходить с ума. Потому что когда я закрываю глаза, я вижу не её, а его. И не понимаю, что это значит. Наверное, я просто очень одинок». Он захлопнул блокнот и отложил в сторону. Всё это ерунда. Он просто устал. Ира была любовью всей его жизни, а всё остальное — просто глупые мысли, которые лезут в голову от недосыпа и стресса. Да, точно. В семь вечера он вышел из дома. Мать даже не спросила куда. Даша только помахала рукой из своей комнаты. Антон надел любимую серую толстовку, кеды, нацепил все кольца — для уверенности, что ли. Сам не знал, зачем. Просто с ними было спокойнее. Дорога до Арсения заняла минут двадцать. Он шёл и думал о том, что скажет. О чём они будут говорить? Просто чай? Или о чём-то серьёзном? И почему вообще Арсений позвал его? Просто из вежливости? Или ему тоже не хватает этого странного общения? Он позвонил в домофон. Через минуту раздался знакомый голос: — Заходи, открыто. Подъезд пахнул сыростью и кошками. Лифт не работал, пришлось топать пешком на пятый этаж. Дверь была уже приоткрыта, из квартиры доносился запах — опять что-то готовилось. Антон толкнул дверь и вошёл. — Проходи, разувайся, — крикнул Арсений из кухни. — Я сейчас. Антон скинул кеды, повесил толстовку на крючок и прошёл на кухню. Арсений стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюльке. На нём была простая чёрная футболка и домашние штаны, вид расслабленный и уютный. — Привет, — сказал он, оборачиваясь. — Садись. Сейчас чайник вскипит. Будешь с чем-нибудь? У меня печенье есть, зефир. — Давай просто чай, — Антон сел на тот же стул, что и в прошлый раз. Всё здесь было знакомо — та же кухня, тот же запах, то же ощущение дома, которого у него самого не было. Арсений поставил перед ним кружку, налил чай, сам сел напротив. — Ну, рассказывай. Как школа? Как друзья? Как Даша? — Школа — говно, — честно сказал Антон. — Друзья нормально. Поз, ты видел, придурок ещё тот, но свой. Горох вообще тихий, Заяц балабол. Даша рисует, в школе её хвалят. А у тебя как? Арсений пожал плечами. — Работа, книги, дом. Всё по-старому. Друзей особо нет, так, знакомые. Алёна больше не появлялась, и слава богу. — Тяжело было расставаться? — спросил Антон осторожно. — Тяжело, — кивнул Арсений. — Но правильно. Мы друг другу не подходили. Она хотела одного, я — другого. Знаешь, иногда люди встречаются, чтобы понять, что они не должны быть вместе. — А ты знал, что не должны, с самого начала? — Догадывался. Но надеялся, что перерастёт. Не переросло. Бывает. Они говорили о всякой ерунде — о книгах, о фильмах, о том, как Арсений попал в библиотеку, о том, что Антон хочет поступать, но не знает куда. Чай давно остыл, а они всё сидели. Антон поймал себя на мысли, что ему легко. Не нужно притворяться, не нужно быть кем-то другим. Можно просто сидеть и говорить. Или молчать. И это молчание не давило, а наоборот, успокаивало. — А ты всё пишешь? — спросил Арсений, когда пауза затянулась. — Пишу. Про Иру. — Про Иру, — повторил Арсений. В его голосе не было насмешки, только лёгкое удивление. — До сих пор? — Ну… да. Это помогает. Я когда пишу, будто заново переживаю. И отпускает. — А ты уверен, что это про неё? Антон поднял глаза. Арсений смотрел на него внимательно, чуть прищурившись. — В смысле? — Ну, — Арсений отставил кружку. — Иногда мы пишем про одно, а на самом деле про другое. Думаем про одного человека, а чувствуем к другому. Это нормально. Психологи называют это проекцией. — Ты психолог теперь? — попытался отшутиться Антон, но вышло натянуто. — Нет. Просто читал много. И жил много. Больше, чем ты, — Арсений улыбнулся, но в улыбке была грусть. — Ладно, не бери в голову. Философия. Они ещё посидели немного. Антон посмотрел на часы — почти десять. — Мне пора, — сказал он нехотя. — Завтра в школу. Уроки не сделаны, кстати, вообще. — Иди, конечно. Заходи, если что. Не только когда проблемы. Антон одевался в прихожей, когда Арсений окликнул его: — Антон. Спасибо, что пришёл. — Тебе спасибо, — Антон обернулся. — За чай. За разговор. Я редко с кем-то говорю по-нормальному. — Знаю. Поэтому и позвал. Спокойной ночи. Домой Антон шёл пешком, не спеша. Ночь была тёплая, почти летняя, хотя календарь упрямо показывал сентябрь. В голове крутился разговор, взгляд Арсения, его слова про проекцию. «Думаем про одного человека, а чувствуем к другому». Чушь какая-то. Он любит Иру. Всегда любил и будет любить. А Арсений — просто друг. Хороший, взрослый друг, с которым интересно. И всё. Дома он сел за уроки. Физика, алгебра, русский — всё это было до ужаса скучно, но он заставил себя просидеть час, что-то порешать, что-то почитать. Потом открыл блокнот. «Сегодня был у него. Мы пили чай и говорили. Обо всём и ни о чём. И мне было хорошо. Спокойно. Как будто я дома, хотя дома у меня такого нет. Интересно, это нормально — чувствовать себя дома в чужой квартире? С чужим человеком? Он не чужой, наверное. Но и не свой. Кто он? Не знаю. Знаю только, что после разговора с ним мне легче дышать. Как будто воздух становится чище. Раньше такое было только с Ирой. Странно. Очень странно». Он захлопнул блокнот и выключил свет. В темноте перед глазами снова стояло лицо Арсения, его улыбка, его спокойные руки. Антон зажмурился и приказал себе думать об Ире. О её глазах, о её волосах, о том, как они целовались. Но картинка не складывалась. Вместо этого он слышал голос: «Ты уверен, что это про неё?» — Иди ты, — прошептал Антон в пустоту. — Я знаю, что чувствую. И почти сразу понял, что врёт сам себе. Но признаваться в этом было страшно. Гораздо страшнее, чем разрисовывать стены или получать нагоняй от директора. Потому что если это правда, то всё, что он писал последние три года — ложь. А он не мог признать, что три года жил во лжи. Это слишком больно. Поэтому легче было думать, что это просто дружба. Просто чай. Просто разговоры. Просто. За стеной тихо посапывала Даша. Где-то вдалеке лаяла собака. Антон лежал и смотрел в потолок, пока сон не забрал его в свою тёмную, спокойную пустоту. Завтра будет новый день. Новые уроки, новые разговоры с пацанами, новые взгляды в школьной библиотеке. И новая встреча с тем, кто с каждым днём занимал в его мыслях всё больше места. Места, которое должно было принадлежать только Ире. Но, кажется, Ира уже давно переехала в другой город не только на карте, но и в его сердце. Просто он отказывался это замечать.