Безродная

      Конец света пах пылью, горелым и кровью, которая уже не казалась чем-то особенным. Запах-призрак, въевшийся в кожу, в волосы, в рваную ткань рубашки. Карл шагал, почти волоча за собой отца, и каждый его шаг отдавался в висках глухим, безнадёжным стуком. Рик хрипел, цепляясь за сознание, которое ускользало, как вода сквозь пальцы. Его вес был невыносимым, но страх его потерять — единственным, что заставляло ноги двигаться вперёд.       Городок, в который они забрели, казался вымершим. Не просто пустым — опустошённым, выпотрошенным. Тишина здесь была не мирной, а гнетущей, густой, как желе. Дома стояли с выбитыми стёклами, двери зияли чернотой или висели на одной петле. Они наткнулись на первый попавшийся, ещё пахнущий пылью и старыми обоями, и Карл едва успел уложить отца на пол в гостиной, как тот провалился куда-то глубоко, в беспамятное забытьё, прерываемое только стонами и резкими вздрагиваниями тела.       Карл сидел рядом, сжимая «Кольт» до побеления костяшек. Тревога была липкой и осязаемой. Она висела в воздухе комнаты, смешиваясь с пылью, она ползла по его спине ледяными мурашками каждый раз, когда Рик внезапно затихал. Он не спал, он просто проваливался в короткие, тревожные отключки, просыпаясь от собственного крика или от шёпота папы: «Карл, ты здесь?».       Голод пришёл позже, наглый и сводящий скулы. И страх, что отец не выкарабкается без лекарств, без чего-то большего, чем глоток тёплой воды из походной фляги. Карл оставил Рика, завалив дверь в комнату комодом, и вышел на улицу. Утро сменилось днём, солнце стояло в зените, но не грело — лишь безжалостно освещало руины.       Именно тогда он впервые это почувствовал.       Спиной, затылком, кожей. Ощущение, будто кто-то вставил лёгкую, почти невесомую иглу между лопаток и теперь водит ею вверх-вниз, не прокалывая, но обозначая присутствие. Он резко оборачивался, вскидывая ствол. Ничего. Только покачивающаяся на ржавой цепи вывеска пустой аптеки, только тень от облака, скользящая по асфальту. Он замирал, прислушиваясь. Тишина. Но не та, прежняя. Теперь в ней была пульсация. Чужое внимание. Оно было повсюду — в слепых окнах домов, в переулках, уходящих в темноту, в самой фактуре облупившейся штукатурки.       А ещё там были рисунки. Граффити. Странные, дикие изображения. Искажённые лица, похожие на крики. Спирали, закручивающиеся в никуда. Звери с множеством глаз. Они покрывали стены, заборы, асфальт кое-где. Яркие, дерзкие вспышки краски в этом сером мире. Карл смотрел на них, и ему казалось, что эти нарисованные глаза смотрят в ответ. Следят. Он наскрёб в одном из домов банку шоколадной пасты, липкой и приторной, и несколько бутылок с грязной водой. Добыча, от которой полгода назад он бы сморщился, теперь казалась пиром богов. Он почти бежал обратно, по спине его плясали те самые невидимые иглы.       Дом стоял как стоял. Комод на месте. Рик дышал, хрипло и неровно. Карл выбрался на крышу над входной дверью, через окно из маленькой спальни. Здесь, на тёплой черепице, его настигло первое за долгие часы подобие спокойствия. Он ел пасту пальцами, с жадностью, забыв обо всём. Закат разливал по небу густые, как сироп, цвета: багровый, охряный, синий, переходящий в черноту. Мир на мгновение стал красивым и беззлобным. Тихим. И в этой тишине родился звук. Лёгкий, сухой, почти призрачный. Цок. Как камушек, упавший на асфальт. Карл замер, паста застыла у рта. Он медленно, очень медленно повернул голову. Сперва он увидел только тени, удлиняющиеся от домов. Потом движение. Не резкое, а плавное, как течение воды. Из-за угла соседнего дома выплыла фигура. Девушка. Она шла, не скрываясь, но ступала так бесшумно, что казалось, она парит в сгущающихся сумерках. Брюнетка с нелепо-короткими, рваными прядями волос, из которых сзади выбивалась ярко-синяя прядь. Большое, потёртое худи, джинсы с протёртыми коленями. В ушах, на пальцах, на запястьях — металл, тускло блестящий в последних лучах солнца. Он чуть отполз к слуховому окну, инстинктивно, и его взгляд упал вниз, к входной двери. К стене был прислонён скейт. Старый, поцарапанный, но явно на ходу. Ледяная волна обдала его с головы до ног.       Она уже внутри.       Он рванулся к окну, чтобы спрыгнуть обратно в комнату, ворваться вниз, но из темноты внутри, прямо у самого проёма, возникло её лицо. Бледное, с острыми скулами и глазами, в которых горел не страх, не любопытство, а голодный, остервенелый огонь. И в её тонкой, сильной руке нож с широким клинком был приставлен к горлу его отца, который лежал без сознания, не ведая о смертельной опасности. Голос у неё был низким, сипловатым, без тени дрожи. Он резал тишину, как её нож мог разрезать кожу.       — Стой где стоишь.       Карл замер, полупривставая на коленях, его рука потянулась к кобуре.       — Не дёргайся, ковбой, — она придвинула лезвие ближе. — Вижу каждый твой мускул. Кидай сюда банку со сладкой дрянью. И бутылку.       Незнакомка смотрела на него, на эту банку в его руке, взглядом хищника. И в её позе, в этом взгляде читалась простая, дикая правда: она не боялась ни его, ни пистолета, ни мертвецов за стенами. Она была здесь хозяйкой. Они — непрошенными гостями на её опустевшей, разрисованной игровой площадке. Дитя хаоса, выросшее в тишине мёртвого города. И в её глазах Карл прочитал: ей на его отца, в сущности, наплевать. Ей нужна паста. А всё остальное — просто обстоятельства.       Карл замер. Разум кричал, требуя действия, любого — выхватить пистолет, броситься на неё, — но тело, натренированное выживать, парализовал холодный расчёт. Расстояние. Отец, беспомощный под лезвием. Он видел, как напряглись сухожилия на её худой руке, готовые в любую секунду рвануть. И в глазах не было блефа. Только плоский, голодный прагматизм. Медленно, чтобы не спровоцировать резкого движения, он толкнул банку по шершавому паркету. Та с глухим, перекатывающимся стуком покатилась и ударилась о её поношенный кед. Она не опустила глаз. Взгляд её был прикован к Карлу, будто она ловила малейшую попытку обмана.       — Отойди, — сипловатый голос был спокоен. — Туда, где сидел. Сядь.       Карл сделал шаг назад, но не сел. Стоял, сжав кулаки, дыхание сбивчивое.       — Я сказала — сядь, — голос стал твёрже, металлическим, как её клинок. И чтобы не оставалось сомнений, она слегка, почти нежно, прижала плоскую сторону ножа к коже на горле Рика.       В Карле что-то оборвалось. Он опустился на черепицу, отчётливо чувствуя, как под ним колотится его собственное сердце. Тук-тук-тук. Неритмично, дико, как отчаянная дробь в запертой клетке. Он слышал этот стук в ушах, в висках. Трус. Трус, который сидит и смотрит, как режут его отца.       Только тогда, убедившись, что он сломлен, она опустила взгляд. Медленно, не выпуская ножа из одной руки, пальцами другой зачерпнула из банки. Она делала это не так, как едят люди. Это было ритуально, по-звериному жадно. Паста густо налипла на фаланги, и она сунула их в рот, облизывая с сосредоточенным, почти болезненным наслаждением. Её глаза на миг закатились, веки дрогнули. В этом было что-то детское и бесконечно одинокое — этот дикий восторг от простого сахара в мире, где он уже стал воспоминанием. Потом, не торопясь, она поднялась и двинулась к нему. Не вплотную. Села в двух шагах, положив нож на черепицу между ними. Граница. Ещё раз зачерпнула пасты, съела. Ещё. Наконец, её взгляд, острый и оценивающий, встретился с его. Карл смотрел на неё, ненавидя всей душой. Ненавидя её спокойствие, её сытость, пока его отец умирал внизу и свой, сжирающий изнутри голод. Она держала его взгляд, потом медленно поставила полупустую банку прямо посередине между ними. Ровно. Так, чтобы каждому приходилось тянуться и даже слегка подтолкнула банку к нему, неотрывно глядя в глаза. Молчаливый призыв. Не мир, а перемирие на почве голода.       Она отвернулась, уставившись куда-то в сторону темнеющего леса за домами. Сказала ровно, без интонации:       — Неплохо отделали. — Потом повернула голову, и её взгляд скользнул к окну, за которым лежал Рик. — Что будешь делать, когда старик копыта откинет?       Вопрос ударил, как пинок под дых. Злость, горькая и беспомощная, вскипела в нём.       — Он не откинет! — вырвалось, хрипло и резко.       Она посмотрела на него, и в её глазах не было ни злорадства, ни сочувствия. Только плоская, будничная ясность.       — У тебя есть бинты? Таблетки? Или хотя бы чистая вода?       Карл замолчал. У него была грязная вода и клочок старой ткани.       — Нет, — выдавил он.       — Тогда откинет, — сказала она просто.       Мальчику стало не по себе, от её равнодушия к его беде, но это была правда. Он стиснул зубы, чувствуя, как эта правда разъедает его изнутри. Ненависть к ней смешивалась с ненавистью к собственной беспомощности. Пауза затянулась.       — Я Карл, — пробормотал он, ломая тягостное молчание. — А ты?       Она на секунду задумалась, как будто вспоминая.       — Рейн.       — Мне нужна аптека. Больница. Хоть что-нибудь.       Смех Рейн разрезал натянутую, как струна, тишину. Смешок был коротким, сухим, беззвучным движением плеч.       — Аптека? — повторила она, и её голос окрасился плоской, почти театральной иронией. — Здесь все аптеки разграблены до последнего гондона. Здесь уже нет «чего-нибудь», ковбой. Только пыль, воспоминания и вот это всё. — Она мотнула головой в сторону своих граффити, уродливых и ярких, что пылали в сумерках, как шрамы на лице города.       Карл молчал, впитывая её слова. Каждое из них было как удар тупым ножом по уже налитой свинцом усталости. Он смотрел на её профиль, на упрямый острый подбородок, на ресницы, отчего-то казавшиеся очень тёмными на бледной коже. Отчаяние, холодное и липкое, поползло из желудка к горлу. Он представил Рика внизу, его лихорадочный бред, рану, которая, наверное, уже пульсирует зловещим жаром.       Рейн, будто уловив эту тихую внутреннюю бурю, медленно повернула к нему голову. Её глаза, серые, как пепел после пожара, скользнули по его лицу, считывая отчаяние, злость, беспомощность. Она наблюдала, видела, как потухают его глаза, как сгибается спина под невидимым грузом. И в её пепельном взгляде что-то промелькнуло. Не жалость. Скорее, азарт. Азарт кукловода, дёргающего за ниточки отчаяния. Она вдруг резко встала, отряхивая с колен невидимую пыль. Движение было быстрым, отрывистым, разрушающим оцепенение.       — Хотя, стой, — произнесла она с нарочитой небрежностью, будто только что вспомнила. — Есть один дом. На самой окраине. Там жила медсестра. Могло что-то остаться.       Сердце Карла рванулось вперёд, обгоняя разум. Луч света в абсолютной тьме. Он вскочил, почти не помня себя.       — Где? Покажи. Отведи меня туда.       И тут он увидел её улыбку. Она медленно растянула тонкие губы, обнажив ровные зубы. Улыбка была холодной, довольной, злорадной. Она не скрывала торжества — она вызвала эту надежду, вбросила её, как крючок в спокойную воду, и он клюнул. Ярко и глупо.       — Ты помрёшь там, — с лёгкостью констатировала она, отступая к слуховому окну. — Там их стадо. Дохлый номер. Тем более… — она сделала ещё шаг назад, её фигура уже наполовину растворилась в темноте комнаты. — …у тебя же нет оружия.       Карл нахмурился, мозг, затуманенный отчаянием и надеждой, медленно соображал. Что? Он машинально потянулся к кобуре на бедре, привычным жестом проверяя вес «Кольта». Его пальцы встретили только пустоту и потёртую кожу. Пусто. Он застыл, не понимая. Он был уверен… И тогда из темноты снизу донёсся лёгкий, знакомый до боли щелчок — щелчок взведённого курка. В квадрате окна появилась её рука. В тонких, цепких пальцах, так ловко зачерпывавших пасту, был зажат его «Кольт». Он уже был у неё. Она просто показала его. Потрясла им в воздухе, немое, победное трясение.       Озарение ударило, как обухом по голове. Когда? Когда она сидела в двух шагах, ела его пасту и смотрела на него этими пустыми глазами? Когда отвернулась к лесу? В тот миг, когда он, ослеплённый ненавистью и страхом за отца, отвёл взгляд на долю секунды? Это было невозможно. Но факт висел в её руке, холодный и металлический. Триумф вора, провернувшего самый дерзкий, самый тихий фокус прямо под носом у шерифа. Профессионально. Незаметно. Нагло.       Карл рванулся вперёд, не раздумывая. «Кольт» — это была не просто вещь, это была линия жизни, последний аргумент в мире, где все остальные уже иссякли. Он влетел в тёмный проём слухового окна, кубарем скатился по груде старого хлама на чердаке и с разбегу врезался в дверь, ведущую на лестницу. Ярость, белая и слепая, выбросила Карла из комнаты вслед за исчезающим силуэтом. Он не думал об отце, оставшемся беззащитным, он думал только о вспышке металла в её руке — о своём «Кольте».       — Стой! — рявкнул он, и его голос, сорвавшийся на высокую ноту, прозвучал непривычно громко в тесном коридоре, пахнущем плесенью и пылью.       Рейн не остановилась. Она летела вперёд, ловко лавируя между грудой хлама, её кеды почти не шумели по скрипучему полу. Карл, тяжело топая ботинками, настигал. Дышал ей в спину. До лестницы, ведущей вниз, оставалось три шага. Его рука выстрелила вперёд, пальцы впились в грубую ткань капюшона её худи, потянули на себя. Рейн взвизгнула, но не от страха — от азарта.       — Попалась! — выдохнул он с диким торжеством, готовый повалить её, отобрать своё, но её тело развернулось, она ловко выскользнула из худи, как змея из старой кожи, оставив капюшон в его руке. Вместо того чтобы бежать дальше вниз, она в прыжке перенесла вес, запрыгнула на шаткие перила и, не оборачиваясь, съехала вниз.       Карл, скомкав худи, бросился за ней по ступеням, снося всё на своём пути. Его мозг отказывался верить в эту наглую выходку. Он вывалился на крыльцо запыхавшийся, в пыли, как раз в тот момент, когда она, как заправский сёрфер, скатывалась на скейте с уличных металлических перил, сдирая с них краску, высекая искры. И тут она обернулась. На полном ходу. Её лицо, обрамлённое растрёпанными короткими волосами, было озарено дикой, ликующей ухмылкой. Она подняла руку, и в ней, как трофей, сверкнул ствол его пистолета.       — Гуд бай, шериф! — крикнула она, и голос её звенел дерзким, абсолютным торжеством.       Это была не просто прощальная фраза. Это был приговор. Приговор его попыткам быть главным, быть сильным, быть тем, кто защищает. В этом крике звучала вся её суть — безбашенная, насмешливая, свободная от любых правил, кроме её собственных. Потом она развернулась и рванула вперёд. Её толчок был мощным и точным. Скейт взревел на неровном асфальте, колёса завыли, набирая бешеную скорость. Она не просто стояла на доске, она владела ей, её тело было единым целым с этим куском дерева на колёсиках — гибкое, податливое, стремительное.       Карл бросился вниз с крыльца, но было уже поздно. Он видел только мелькание её силуэта, поглощаемого вечерними тенями. Ярко-синяя прядь волос мелькнула в последний раз, как вспышка чужой, недоступной ему свободы. И звук. Сухой, быстрый, наглый цокот полиуретана по бетону. Цок-цок-цок-цок. Он отдалялся, становился реже, растворялся в общем гуле наступающей ночи, пока не слился с шелестом листьев под внезапным порывом ветра.       И она исчезла. Будто её и не было. Будто это был всего лишь ещё один призрак этого мёртвого города, мираж, порождённый его усталостью и отчаянием. Но в его руке была тёплая, чуждая ткань худи. А в кобуре — пустота. Карл стоял посреди пустой улицы, один. Он проиграл. Не в честном бою, а в дерзкой, молниеносной игре, правил которой он даже не понял. Шериф остался посреди своего вымершего участка, а преступник скрылся. И теперь он был без оружия. С умирающим отцом наверху. И с унизительным осознанием, что его обошла, переиграла и обокрала какая-то хулиганка на скейте. Он посмотрел в сторону, куда она скрылась. Туда, где на окраине, в кишащем мертвецами доме медсестры, могло быть спасение. И он уже знал, что пойдёт туда. Даже без оружия. Даже зная, что это, скорее всего, ловушка. Потому что отступать было некуда. А где-то впереди, в темноте, между домов, цокали колёса её скейта, унося с собой часть его мира.