Безродная

      Встречный ветер был не просто воздухом. Он был хлёстким, холодным потоком, вымывающим из пор остатки липкой пасты, пыли и запаха чужого страха. Он бил в лицо, заставляя щуриться, но Рейн не пряталась. Она вбирала его в себя, расправив плечи, чувствуя, как холщовая ткань её майки прилипает к телу, обрисовывая каждое ребро, каждый резкий изгиб ключицы. Это было её тело — лёгкое, быстрое, ещё по-детски несуразное, но бесценное в своей функциональности.       Волосы, короткие и колючие, трепетались у висков, а та самая синяя прядь хлестала по щеке. Скорость пожирала пространство. Асфальт под колёсами превращался в размытую серую реку, а дома по сторонам — в тёмные, безразличные утёсы. Она не ехала — она улетала. Каждый толчок ноги отдавался во всём теле упругим откликом доски, доверенной вибрацией подвесок. Она знала каждую выбоину на этом пути, каждый люк, каждый пригорок. Здесь она падала, царапала колени, здесь пряталась, здесь впервые убила ходячего. Этот город не был мёртвым. Для неё он был живым — огромным, опасным и бесконечно своим. Пока другие бежали, ей бежать было некуда. Она и была этим местом: его тишиной, его граффити-шрамами, его ржавыми гробами, которые когда-то были чьим-то домом.       Она ловко взяла широкий левый поворот, и впереди, в конце улицы, показался тот самый дом. Дом медсестры. Тёмный, с выбитыми окнами первого этажа. Он шевелился словно муравейник. Их стадо. Она не сбавила скорости, лишь слегка перенесла вес, описав плавную, почти небрежную дугу, и пронеслась мимо, в пяти метрах от ближайшего. Ветер донёс до неё тот сладковато-горький запах — запах плоти, которой слишком много. Ни один из них даже не ковыльнул в её сторону. Они реагировали на звук, на запах живого пота и крови. А она была призраком на колёсах, стрелой, разрезающей вечер. Хозяйка.       Укрытие было несколько дальше, в старом гараже за автосервисом. Она затормозила, поймав доску ногой, толкнула скрипучую металлическую дверь и поставила скейт у стены, проверила щеколду, и только тогда плюхнулась на кровать из сбитых поддонов и старого матраса. Внутри пахло машинным маслом, пылью. Безопасно. Укрыто. Её. В тишине гаража дыхание, ещё сбивчивое от гонки, казалось громким. И вот в ладонях, холодный и тяжёлый, остался он. «Кольт». Чужая игрушка. Игрушка взрослых. Рейн подняла его, позволила лунному свету упасть на синеватый металл. Она вертела его в руках, изучая вес, баланс, ощущая мелкие царапины на рукояти. Её пальцы сами легли на рифлёную насечку, большой палец потянулся к предохранителю. Руки вытянулись в фальшивом прицеле.       И тут внутрь проник он. Тот укол. Не сразу, не ясно. Словно острая заноза, которую не видно, но чувствуешь каждым нервом. Она смотрела на пистолет и видела не его, а лицо того парня — Карла. Его глаза, когда он понял, что проиграл. Не злость в них была главным, а та самая беспомощность. И ещё лицо его отца. Бледное, в поту. Беззащитное.       «Что будешь делать, когда старик копыта откинет?»       Её собственный вопрос, брошенный тогда с холодной ясностью, теперь отозвался внутри странным, ноющим эхом. Она не чувствовала вины. Не совсем. Она выживала. Паста была едой. Пистолет — силой. Всё просто. Но было чувство… пустоты в самой этой победе. Как будто, отняв у него эту железку, она отняла что-то и у себя. Какую-то невидимую границу, которую раньше не переходила. Она грабила дома, брала консервы, одежду. Но отнять последнюю защиту у такого же, как она, загнанного зверька… Это был другой уровень одиночества. Уровень, на котором уже не с кем будет сыграть даже в кошки-мышки.       Рейн резко опустила руку с пистолетом, положила его рядом на ящик, будто он стал горячим. Она закрыла глаза, втянула носом запах гаража. Она выиграла сегодняшний день. Она была сыта и вооружена. Но где-то там, в темноте, остался мальчик с глазами, полными ненависти и страха, и его отец, который, возможно, уже «откинул копыта». От этого факта её укрытие вдруг показалось не убежищем, а просто очередной клеткой.       У Карла тем временем дела обстояли совсем плохо…       Рик не спал. Он горел. Сухой, раскалённый жар исходил от его тела, пропитывая воздух вокруг сладковатым, пугающим запахом болезни. Его сознание ускользало всё дальше, в глубины, откуда доносились только обрывки слов, имена давно погибших, команды несуществующим отрядам. Он хватал Карла за руку слепой, судорожной хваткой, моля о воде, а через секунду откидывал, бормоча о засаде.       Карл сидел на корточках, вытирая лицо отца мокрым, грязным, Боже, каким грязным, клочком ткани своей рубашки. Вода из фляги заканчивалась. Паста была доедена. Надежды не было. Слова Рейн, холодные и точные, как скальпель, висели в воздухе:       «У тебя есть бинты? Таблетки? Или хотя бы чистая вода? Нет. Тогда откинет».       Он смотрел на отца, на его запавшие веки, на синеватый оттенок вокруг губ. Этот человек, гора силы и упрямства, таял на его глазах в беспамятную, хрупкую тень. И Карл понял, что больше не может просто сидеть. Бездействие убивало вернее любой пули. Надо идти. Даже если это самоубийство. Он встал. Ноги были ватными, но решение влило в них свинцовую твёрдость отчаяния.       «Дом медсестры. Кишит ходячими. Дохлый номер.»       Он обыскал дом с методичностью, которой научился у отца. Кухонный нож с обломанным кончиком, но всё ещё острый, и старенький фонарик-динамо. В старом комоде, под грудой тряпья, он нашёл то, о чём почти забыл: короткий обрез. Отец подобрал его во время хаотичного бегства из тюрьмы, когда Губернатор обрушил на них весь свой ад. Один патрон. Только один. Не оружие — жест отчаяния. Карл зарядил его, щёлкнул затвором. Вес в руках был жалким утешением. Он вернулся к Рику, поправил под его головой свёрнутую куртку, сунул ему в руку пустую флягу — жест бессмысленный, но последний.       — Я вернусь, пап, — прошептал он, зная, что, возможно, лжёт впервые в жизни осознанно и жестоко. — Держись.       Дверь он завалил тем же комодом, но теперь это казалось детской игрой. Иллюзией безопасности. Если придёт она, или они, комод не остановит никого.       Ночь была полновластной хозяйкой. Луна, бледная и равнодушная, бросала длинные, искажённые тени. Карл шёл, почти не скрываясь. Страх был, но он утопил его в огромной, всепоглощающей целеустремлённости. Он шёл на звук, которого уже не слышал — на цокот колёс по асфальту. Шёл туда, куда она указала пальцем, закинув синюю прядь за ухо. И узнал дом сразу. Не по виду — такие же разбитые окна, такие же покосившиеся ставни. Узнал по особому гулу, что висел над ним. Тихий, настойчивый шорох множества ног, волочащихся по мусору. И запах. Густой, тяжёлый, как физическая стена — запах гниения, стоячей воды и смерти.       Дом стоял в стороне от основной улицы, окружённый заросшим бурьяном палисадником. И в этом бурьяне, на крыльце, в проёмах окон — они двигались. Тёмные, медлительные силуэты, пятна ещё более густой темноты в ночи. Их было много. Десять? Пятнадцать? Все они — когда-то просто несчастные люди, ищущие спасения в доме медика, как сейчас искал Карл. В полумраке сосчитать было невозможно. Они качались на месте, словно чёрные ростки, проросшие из самой смерти.       Карл замер за углом соседнего гаража, прижимаясь спиной к холодному металлу. Сердце колотилось где-то в горле. Дохлый номер. Она не врала. Обрез с одним патроном был насмешкой. Нож — зубочисткой против медведя. Он наблюдал, прижимаясь к холодной стене гаража. Паника, холодная и липкая, пыталась сдавить горло. Мысль пришла внезапно, всплыв из глубин памяти. Дэрил.       «Шум — твой друг и враг. Можешь направить его, как ручей.»       Он учил делать растяжки, ловушки, чтобы отвести угрозу или приманить добычу. Надо создать дистанцию. Выманить их из дома. Чтобы был хоть какой-то шанс проскочить. Мысль о Дэриле ударила острой, почти физической болью. Где он сейчас? Жив ли? Был бы он здесь… Карл сглотнул комок в горле. Был бы он здесь, он бы уже всё прочесал и вернулся с лекарствами, даже не вспотев. А не сидел в кустах, как перепуганный щенок. Но Дэрила не было. Был только он. И один патрон. Растяжка. Нужно сделать растяжку. Выстрел должен грянуть на расстоянии, отвлечь стаю, выманить её из дома. Принцип был прост: верёвка, шум, большое «бу».       Карл отполз назад, в глубь соседнего двора, его глаза метались в поисках нужного. Старая бельевая верёвка, полуистлевшая, но ещё крепкая. Пустые жестяные банки из-под консервов. Камни, чтобы наполнить их. Его пальцы, холодные и неуклюжие, работали быстро, почти автоматически, воспроизводя движения, которые он когда-то лишь наблюдал. Он привязал банки, наполненные грохочущим содержимым, к верёвке друг за другом, создавая уродливую, шумную гирлянду смерти. Концы верёвки слабо привязал к низкой ограде дома, чуть выше своих щиколоток. Система была примитивна: услышав шум, мертвецы начнут выходить через калитку, зацепят растяжку и будут брести на шум, который сами же и будут создавать. Ему нужен был сигнал. Яркий, громкий, неоспоримый.       Он отбежал за угол того же гаража. Отсюда, если всё сработает, он увидит выход. Теперь главное — выстрел. Это привлечёт их вернее. И будет последним криком о помощи, который, возможно, никто не услышит.       Мальчик взвёл курок обреза, почувствовав привычную тяжесть в руках. Один патрон. Он прицелился в ржавый корпус старого автомобиля, стоящего на обочине напротив дома. Удар по металлу будет звонким, эхом разнесётся по спящим улицам. Карл затаил дыхание, слившись с тенью. Его план был безумным, отчаянным. И он молился, чтобы этот выстрел услышали только ходячие. Но в глубине души, в самой чёрной, самой одинокой её части, он надеялся, что его услышит кто-то ещё. Кто-то, чьи глаза цвета пепла сейчас, наверное, смотрят в потолок какого-нибудь гаража.       Выстрел разорвал ночную тишину, как нож ржавую жесть. Не громкий, приглушённый расстоянием, но безошибочно узнаваемый. Рейн резко приподнялась на локте, слушая, как эхо катится по спящим улицам и растворяется в гулком безразличии города. Чёрная прядь упала ей на глаз. Она сдула её, презрительно хмыкнув в темноту.       — Идиот.       Прямой, как рельс. Деревянный, как этот чёртов комод. Пошёл, конечно. Пошёл один, с грудой идиотского героизма, туда, где всё кишит плотью. Чёртов Шериф. Она швырнула головой назад, уткнувшись затылком в вонючий матрас. Не её дело. Выжил — молодец. Сгинул — ну что ж, естественный отбор. Мир прост.       Но тишина после выстрела стала густой, тягучей, как сегодняшняя шоколадная паста. В ушах стоял её собственный гул. Она лежала, уставившись в потрескавшийся бетон, где лунный свет в дырявой крыше рисовал призрачные световые нити. Азарт, острый и колючий, как осколок стекла, начал шевелиться где-то под рёбрами. Просто лежать. Ждать. Не знать, закончилась ли там уже драма или только начался второй акт. Это было невыносимо. Скучно. А Рейн ненавидела скуку больше всего на свете.       — Чёрт! — выдохнула она сквозь зубы и одним резким движением соскочила с кровати.       Кольт лежал на ящике, холодный и тяжёлый. Она схватила его, сунула за пояс джинсов, почувствовав, как металл жжёт кожу над бедром. Не думала, брать или нет. Просто взяла. Её. Скейт ждал у стены, верный пёс. Она выкатила его на улицу, вдохнула ночной воздух, уже безветренный и неподвижный. И толкнула. Она ехала не так, как раньше. Не для полёта. Для скрытности. Колёса почти не стучали, лишь тихо шуршали по асфальту. Она скользила тенью между развалин, её силуэт сливался с очертаниями ржавых автомобилей и покосившихся заборов. Дом медсестры показался впереди. И картина, которая ей открылась, заставила её резко притормозить, уперев пятку в асфальт.       Шериф не лез напролом, как дурак. Он был хитёр.       Рейн присела в глубокой тени от грузовика, наблюдая. Она видела примитивную, но работающую растяжку из банок и верёвки, натянутую у калитки. Видела, как первые тёмные фигуры, привлечённые выстрелом, начали ковылять из дома, спотыкаться о препятствие и, глупо, побрякивая жестью, увлекать за собой других, уводя стаю прочь, в сторону, создавая временный коридор. Уголки её губ дрогнули, потянулись вверх.       — Вау, — прошептала она, и в этом звуке было неподдельное, почти профессиональное уважение. — А, Шериф, не совсем идиот.       В ней что-то ёкнуло — то самое азартное, спортивное любопытство. Как в игре, когда противник делает неожиданно сильный ход. Она не собиралась вмешиваться. Зачем? Она была зрителем на лучших местах. Её пальцы сами собой потянулись к синей прядке, начали её накручивать. Рейн устроилась поудобнее, прислонившись спиной к холодному металлу, не отрывая глаз от тёмного проёма двери, в котором только что скрылся Карл.       Внутри дома пахло смертью, сыростью и пылью. Карл двигался, заставляя себя дышать тихо и ровно, как учил отец. Сердце всё ещё колотилось, но теперь его стук отдавался не паникой, а сосредоточенной яростью. Он должен найти. Он обязан.       Обыскал гостиную, кухню, комнату, где когда-то, наверное, принимали пациентов. Пустые шкафы, разбросанный хлам, пятна непонятного происхождения на линолеуме. Ничего. Ни одной упаковки, ни одного клочка долбанного бинта. Отчаяние, холодное и липкое, начало подниматься по горлу. Он почти физически чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, как где-то там, в темноте, гаснет его отец. И тогда, повернув голову, он увидел его. Подвал. Оттуда тянуло запахом сырого бетона и чего-то ещё, затхлого и окончательного. Типичный путь в подвал — как в самых дурных кошмарах. Тёмная щель, словно зевающий рот земли.       Разум кричал: «нет». Всё внутри сжималось от животного, первобытного страха. Но ноги, повинуясь не мысли, а последней искре надежды, уже шагнули вперёд. Ноги меняли ступеньку за ступенькой, погружая мальчишечье тело в мрак. Он отодвинул дверь. Скрип прозвучал невыносимо громко. Карл шагнул в подвальную тьму, и чернота поглотила его целиком, как могила. Воздух здесь был другим — тяжёлым, спёртым, пропитанным плесенью, сырой землёй и чем-то ещё, сладковато-приторным, от чего сводило скулы. Он замер на последней ступеньке, слушая гул в собственных ушах. Тишина была не пустой — она была насыщенной. Зловещее безмолвие, в котором каждый шорох его собственной одежды звучал как измена.       «Тупой, тупой, тупой», — бился в такт сердцу единственный остаток здравого смысла. Но он уже здесь. Отступать — значило признать, что всё это было напрасно. А он не мог этого допустить. Не после того выстрела, не после этой растяжки, не после того, как она увидела бы его отступление. Мысль о её колючем, насмешливом взгляде где-то там, в темноте, заставляла его стиснуть челюсти.       Карл достал из кармана фонарик. Слабый, мерцающий луч прорезал тьму, выхватывая паутину, груды ящиков, очертания старой мебели. Он стал спускаться, ставя ногу с носка на каждую скрипящую ступеньку, затаив дыхание. Было тихо. Слишком тихо. Нога задела что-то очень шумное. Пустая консервная банка с оглушительным, леденящим душу грохотом покатилась по бетонному полу.       Звенящая тишина длилась долю секунды. Потом из самого дальнего угла донёсся ответный звук: низкое, булькающее клокотание и тяжёлый, волочащийся шаг. Он выхватил нож, отпрыгнул в сторону, прижимаясь к стене. Фонарь выпал из дрожащих пальцев, свет его закатился под верстак, оставив Карла в полумраке. Из тьмы материализовалось оно: распухшее, землистое лицо с мутными, молочными глазами, одетое в лохмотья когда-то белого халата. Медсестра. Она тянула к нему руки, её пальцы с обломанными красными ногтями шевелились в воздухе.       У Карла не было времени на страх. Было только тело, в которое ударила адреналиновая волна, и знание, зашитое в мышцы отцом, Дэрилом, всеми, кто учил его выживать. Он не побежал. Он присел, пропуская первый неуклюжий взмах, и с коротким, сдавленным выдохом вогнал нож сбоку, под основание черепа. Кость хрустнула под лезвием, отдаваясь в руку неприятной вибрацией. Тело рухнуло на него, тяжёлое, неживое. Он откатился, выдернув нож, чувствуя, как что-то тёплое и вязкое забрызгало ему лицо и шею. Стоял, судорожно глотая воздух, давясь смесью запахов пыли, крови и тлена. А потом оно поднялось изнутри. Не отвращение. Не ужас. Горячая, ликующая волна. Его руки дрожали, но не от слабости — от дикого, первобытного торжества.       — Я… справился, — прошептал он в темноту, и голос его звучал хрипло, непривычно. — Я могу. Я не трус.       Это была не просто победа над ходячим. Это было преодоление чего-то внутри. Страха, беспомощности, детства. Он встал, вытер лицо рукавом, поднял фонарь. Рука теперь была твёрже. Свет луча, дрожавший раньше, стал уверенным, настойчивым. И он нашёл. В металлическом шкафчике, заваленном старыми тряпками, — целую, нетронутую аптечку. Бинты в герметичной упаковке. Флакон перекиси водорода. И, о чудо, несколько блистеров с антибиотиками, срок годности которых, вероятно, истёк пару месяцев назад. Для него это было сокровищем Креза. Он сгрёб всё в старый пластиковый пакет, и сердце его забилось уже не от страха, а от лихорадочной, почти болезненной надежды.       А на улице Рейн уже начинала терять интерес. Всё было тихо, слишком долго. Она нервно трясла ногой, зажатой между рамой скейта и землёй, и грызла заусенец на большом пальце, чувствуя солёный привкус крови и горького, скучного разочарования. Идиот. Съели, конечно. Сглупил на финише. Героизм всегда приводит к одному финалу — к глупой, бесполезной гибели. Надо было сваливать, пока тихо. Она уже собралась оттолкнуться, чтобы раствориться в ночи, когда в проёме двери мелькнула тень. И выбежал он. Карл. С сумкой в руке, с перемазанным чем-то лицом, но живой. Целый. Он не пошёл — он побежал, с той самой целеустремлённой, свинцовой скоростью отчаяния и теперь уже надеждой.       Рейн не осознала, как её губы сами растянулись в короткой, одобрительной ухмылке. Что-то внутри — чёрствое, колючее, привыкшее ко всему — на мгновение отпустило. Молодец, Шериф. Вытащил. Выиграл против всей этой ходячей жути и против её самой. Эта партия была за ним.       Но её так называемая радость, этот крошечный всплеск чего-то почти человеческого, был раздавлен на корню. Сначала далёким, но быстро нарастающим рёвом. Потом гулом, который входил в кости. Рёвом моторов. Не одного. Не случайного. Целой стаи. Звук был не просто звуком. Он был отдалённым, низким гудением, которое начиналось где-то в костях, а потом наполняло воздух. Как набат. Или охотничий рог. Карл ничего не слышал. Он бежал, сжимая драгоценный пакет, и весь мир для него сузился до тёмной улицы, ведущей назад, к отцу. Его уши были полны тишиной собственной победы и стуком сердца.       Но Рейн услышала.       Она замерла, улыбка сползла с её лица, как маска. Это не был случайный автомобиль. Это был рой. Гул нескольких двигателей, тяжёлых, натужных, приближающихся с той стороны города, откуда приходят только неприятности. Она знала этот звук. Не этих конкретных людей — их моторы были чужими, чуть более злыми. Но намерение, которое они несли в себе, было ей знакомо, как запах гнили. Кто-то услышал выстрел Карла. И теперь ехал на его звук, как акулы на каплю крови.       — Дурак, — прошипела она в пустоту. — Осветил себя, как новогоднюю ёлку.       Мысль уйти, дать этой новой стае разобраться с мальчишкой-шерифом, промелькнула и тут же умерла. Не от жалости. От азарта. От раздражения. Её игра была нарушена. В её владения влезли чужаки и показали, как надо играть. И она только что признала, что Карл выиграл эту партию. Отдавать его добычу и жизнь какой-то шайке на колёсах было… неправильно. Не по понятиям, что ли.       — Ладно, Шериф, — пробормотала она, хватаясь за скейт. — Я тоже могу погеройствовать.       Рейн рванула вперёд. Ей нужно было их увидеть. Услышать. Понять. Она ехала навстречу угрозе, растворялась в знакомых закоулках, в тени разбитых витрин и ржавых заборов, становясь частью ночного пейзажа. Скейт почти не стучал, лишь мягко шуршал, как хищник в траве.       Гул моторов крепчал. Свет фар, жёстких, ксеноновых, разрезал тьму, выхватывая из небытия клубы пыли, облупленные стены, ржавые скелеты машин. Их было трое. Три мотоцикла, злые и приземистые, и грузовик-пикап с брутальным кенгурятником на радиаторе. На мотоциклах — по двое. Люди в кожаных и замшевых куртках, с лицами, загорелыми до черноты и обветренными до трещин. В руках у некоторых — дробовики, у других — самодельные дубинки с гвоздями.       Рейн прильнула к стене в узком проёме между двумя гаражами, слившись с мраком. Сердце заколотилось не от страха, а от знакомого, игрового азарта. Чужаки. Новые фигуры на её доске. Банда Джо. Она пока не знала этого имени, но суть читала в их глазах, в развязных, грубых движениях. Хищники. Падальщики. Те, кто охотится на слабых и подбирает остатки после сильных.       Они замедлились на перекрёстке, неподалёку от того места, где в темноте скрылся Карл. Лидер, бородатый детина на первом мотоцикле, выключил двигатель и поднял руку.       — Тише! — его голос был хриплым, как напильник. — Где-то тут. Чувствуете? Не только гнилушки. Кто-то живой и глупый решил пошуметь.       Он принюхался, его взгляд скользнул по тёмным окнам, по чёрному провалу двери дома медсестры. Они были близко. Слишком близко. Ещё пара минут — и они либо найдут свежие следы Карла, либо решат прочесать дома по пути. А «Шериф», с его добычей и отцом-приговором, и минуты бы не продержался.       «Вот и заскучала», — пронеслось в голове у Рейн.       Она выпрямилась, вышла из тени не спеша, с той показной небрежностью, которая была её доспехами, насвистывая детскую мелодию. Её скейт громко цокнул колесом по асфальту. Шесть пар глаз и ещё больше прицелов мгновенно впились в неё. Фары пикапа осветили её в полный рост, превратив в мишень на яркой сцене.       — Ой, — громко сказала Рейн, делая круглые глаза. — Сколько вас. Проезжайте, не задерживаю.       Бородач усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. Он слез с мотоцикла, не спеша, с преувеличенной важностью.       — А кто это у нас? Ночная фея? — Он оглядел её с ног до головы. — И явно не одна тут. Где твои друзья, фея? Те, что пошумели?       — Какие друзья? — Рейн пожала плечами, начиная медленно откатываться назад, к лабиринту узких проулков. — Я сама по себе. А шум — это я банку уронила. Скучно.       — Банку? — Бородач фыркнул. — Пацан, ты слышал, чтобы банка так стреляла? — Он кивнул одному из своих, тощему парню с татуировкой паука на шее. Тот тут же направил на неё ствол.       — Не убегай, красотка. Поговорим.       — Не хочется как-то, — Рейн сказала это с самой ядрёной, вызывающей ухмылкой и, развернув скейт, рванула с места.       Она влетела в первый попавшийся проулок, не оглядываясь. Сзади взревели моторы, послышались крики.       — Держи её!       Игра началась.       Рейн знала каждый сантиметр этого района. Каждый тупик, каждый разбитый забор, через который можно пролезть, каждый низкий навес, под которым не проедет мотоцикл. Она вела их за собой, как псов на привязи, играя со скоростью, то исчезая из виду — «Эй, уроды» — то снова показываясь, чтобы поманить. Она пронеслась под сломанной рекламной конструкцией, заставив преследователей на мотоциклах резко затормозить и объезжать. Выскочила на пустырь, усыпанный битым кирпичом и острым железом, где пикап рисковал проколоть колёса. Завела их в лабиринт задних дворов, где ворота были завалены хламом, а между домами оставался узкий проход.       — Она тут! В переулке! — орал кто-то сзади.       Рейн, уже выехавшая на параллельную улицу, услышала грохот и ругань — один из мотоциклов, видимо, не вписался в поворот. Азарт бил в виски, смешиваясь с адреналином. Она была призраком, тенью, неудержимой и насмешливой. Они были слонами в посудной лавке, а она — юркой, злой осой.       «Где же ваш Джо? Не поспевает?» — думала она, лихо закладывая вираж вокруг старого фургона.       И тогда она совершила ошибку. Ошибку от излишней самоуверенности. Рейн решила не просто уйти, а унизить. Проехать буквально перед самым капотом пикапа, который, отрезав путь, пытался её перехватить. Она выскочила из-за угла гаража, увидела перед собой грузовик и бородача, высунувшегося из окна. Вместо того чтобы резко свернуть в противоположный проём в заборе, она направила скейт прямо на него, решив проскочить между пикапом и стеной. Расчёт был на то, что он не успеет среагировать.       Он успел.       Бородач — его звали Буч — не стал поворачивать руль. Он резко открыл дверь и бросил вперёд своё могучее тело. Тяжёлая металлическая дверь ударила Рейн сбоку. Она не упала сразу — её выбросило с доски, и она, спотыкаясь, сделала несколько неуклюжих шагов, пытаясь сохранить равновесие. Скейт с грохотом укатился в сторону. Сильные, волосатые руки схватили её сзади, за подмышки, и грубо приподняли. Это был тот самый тощий парень с пауком. Он пах потом, табаком и чем-то кислым.       — Попалась, Фея, — прохрипел он ей прямо в ухо.       Ярость, мгновенная и слепая, затопила её. Не страх. Даже не мысль о кольте, который теперь был бесполезен, зажат между её спиной и телом нападавшего. Чистая, животная злоба на это прикосновение, на этот запах, на собственную оплошность. Она не стала вырываться. Она резко наклонила голову и вцепилась зубами в его руку, вонзив клыки в грязную кожу между большим и указательным пальцами. Парень взревел от боли и неожиданности. Хватка ослабла. И тогда он, не разжимая пальцев на её одежде, с размаху ударил её по лицу свободной рукой.       Удар был тяжёлым, глухим. Мир на миг пропал, превратившись в звёзды и белый шум. Она почувствовала, как её оторвали от земли и бросили на асфальт. Спина и плечи отчаянно заныли. Она лежала, пытаясь вдохнуть; изо рта у неё текла кровь — то ли от разбитой губы, то ли от его руки.       Над ней возникла тень Буча. Его лицо было искажено злобой.       — Сука кусачая!       Его тяжёлый ботинок со всей силы пнул её в живот. Воздух вырвался из лёгких со сдавленным хрипом. Острая, обжигающая волна боли пронзила всё тело, заставив сердце на миг остановиться. Рейн откатилась по асфальту, свернувшись калачом, инстинктивно защищая место удара. Слёзы от физической боли застилали взгляд. Но где-то в глубине, под этой волной мучительного шока, тлел холодный уголёк ярости.       Она увидела его приближающуюся тень, услышала его удовлетворённое, хриплое дыхание. Он думал, что сломал её. Нагнулся, чтобы схватить за шиворот. В этот миг между болью и действием не было ни мысли, ни колебаний. Была только отточенная в тысячах уличных столкновений реакция. Её рука, казалось, двинулась сама — не к животу, а к поясу, где в её кольте пульсировала неотомщённая обида. Он не успел даже выпрямиться. Она выхватила пистолет и, почти не целясь, выстрелила ему в ногу.       Грохот в тишине был оглушительным. Буч — так, кажется, его звали — издал нечеловеческий, захлёбывающийся рёв и рухнул на колено, хватаясь за бедро, из которого хлестала тёмная струя. Его лицо исказила гримаса не столько боли, сколько абсолютного, животного непонимания. Как? Как эта щуплая девчонка…       Рейн не смотрела. Боль в животе горела огнём, каждый вдох давался с трудом, но адреналин был сильнее. Она встала, ковыляя, опираясь одной рукой о холодный асфальт. Проходя мимо согнувшегося в муках бородача, её взгляд упал на массивный пистолет в кобуре на его поясе. И его тоже. Её пальцы, быстрые и цепкие, как у сороки, сорвали тяжёлый ствол. Теперь у неё в руках было два пистолета — её лёгкий кольт и чужой, грубый и увесистый трофей. Вес в руках был сладким, горьковатым утешением.       Сзади уже кричали, слышался топот. Она метнула последний взгляд на воющего от боли Буча, на его полную ненависти, затуманенную болью физиономию.       — Я тебя… пристрелю к херам собачьим! — он выкрикнул это сквозь стиснутые зубы, обещание мести, вырвавшееся из самой глубины злобы.       Рейн, уже отступая в тень, позволила себе короткую, кривую ухмылку. Она отшагнула ещё на пару метров, в безопасную темноту, и тогда, уже почти невидимая, бросила в его сторону тихий, но отчётливый ответ, полный ледяной насмешки:       — А есть чем? — ощущение невероятного дежавю пронеслось в голове.       Буч, ещё не до конца осознавший потерю в пылу боли и ярости, рефлекторно потянулся рукой к пустой кобуре на бедре. Его пальцы встретили только гладкую кожу и холодную металлическую застёжку. Пустоту, где минуту назад лежала тяжёлая рукоятка его «Кольта Миротворца». Осознание ударило, как второй выстрел.       — Сука… — прошипел он, и в этом шипении сконцентрировалась вся его беспомощная, пожирающая злоба.       Но ответа уже не было. Только шелест её скейта, да далёкие, бестолковые крики его людей, бредущих по ложному следу. Она исчезла, оставив его истекать кровью, яростью и унижением в полной, абсолютной беспомощности.       Три слова, как пощёчина, повисли в воздухе, смешавшись с его стоном и запахом пороха.       Эта победа была слаще, правильнее в своём исполнении. Она увела их достаточно далеко, чтобы у мальчика-шерифа и его отца было чуть больше времени. И, если судьба на их стороне, это имело смысл.

***

       Карл, сжимая в трясущихся руках пузырёк с таблетками, пытался заставить отца проглотить хоть глоток воды с растолчённым антибиотиком. Внезапно, чёткий, сухой хлопок пробился через шум в ушах. Не рёв мотора, не крик. Выстрел. Точный, уверенный звук пистолетного патрона. Он его узнал. Это был звук, который он слышал сотни раз на тренировках, звук оружия отца. Его «Кольт». Карл замер, пузырёк застыл в воздухе. Взгляд его на секунду оторвался от бледного лица Рика, устремившись в сторону, откуда донёсся звук. Где-то там, в другом конце её городка-игрового поля, она… она стреляла.       Рик на лежанке слабо застонал, повернув голову. Карл машинально протёр ему лоб, движения стали резкими, деревянными. В груди что-то ёкнуло — не страх, не тревога. Что-то острое и колючее, как осколок стекла. Злость? Нет. Что-то похуже.       Она стреляла. Конечно. Для неё это была просто новая игра, новая добыча. Может, нашла другого такого же дурака, как он, и отобрала у него последние крохи. Или просто палила в воздух, потому что стало скучно. Потому что могла.       Мысль пришла ясная, почти горькая: «Подавись, Рейн».       Не было времени на ненависть. Было только лицо отца, его хриплое, прерывистое дыхание. Карл стиснул зубы, вернулся к своему делу.       — Глотай, пап, — прошептал он, снова поднося лекарство к губам Рика. — Ты должен. Мы оба должны.