Безродная

      Кап — на асфальте появилось округлое пятнышко. Кап — ещё одно. Через минуту трасса полностью окрасилась в мрачный серый цвет, не предвещая ничего хорошего.       Мишонн крепче прижала Джудит к груди, принимая дождливый удар на себя. Габриель суетливо сдирал с себя сутану, чтобы накрыть их обеих. Что-то в нём определённо изменилось. Карл помогал укрывать сестрёнку: запахнул край одеяния поплотнее, а сам смотрел не на неё, а на ту, что делала вид, будто не замечает его взглядов. Рейн втянула голову в плечи, накидывая капюшон, но несколько противных капель всё же успели упасть за воротник и теперь стекали по выступающим позвонкам, заставляя нервно передёргивать плечами.       «Класс. Этого нам как раз не хватало», — эта мысль зашумела в голове девочки и наверняка нашла бы отклик в головах её попутчиков.       — Укрытия нет. Придётся идти, — твёрдый голос Мишонн вынес неутешительный вердикт, и деваться было некуда.       Дальше шли под хлюпанье обуви и шмыганье Рейн, которое становилось всё более частым. Холод добрался до неё быстрее, чем до остальных. Тело непроизвольно напряглось в попытке удержать крохи тепла, зубы стучали, мышцы сводило от озноба, и, что самое отвратное, где-то внутри разливался колючий, обманчивый, злой жар.       Плохо. Совсем плохо. Рейн этого не показывала, но все всё видели. Шаг группы замедлился, чтобы девочка могла поспевать за ними, а взгляды, полные тревоги, поочерёдно касались её и ощущались так же, как те капли, упавшие за шиворот. Это бесило.       «Уйдите. Идите без меня», — мысль стучала в такт зубам. — «Я нагоню вас. А если и нет…»       Она почти услышала собственный ответ: плевать.       Кап. Кап. Кап. Дождь барабанил по капюшону, худи промокло насквозь и теперь висело на ней тяжёлым мокрым мешком. Из груди вырвался хриплый, влажный кашель, который сотряс всё тело и заставил раненую ногу отозваться острой, режущей болью.       — Чёрт, — прошептала она, сгибаясь пополам и упираясь ладонями в колени.       Мир остановился. Группа замерла. Ещё более обеспокоенные взгляды устремились к ней — если бы они могли, то заслонили бы её от дождя.       — Всё нормально, — выдавила она, выпрямляясь и отбрасывая мокрую прядь с лица. — Идём.       Она сделала шаг. Второй. Нога подкашивалась, но Рейн заставляла её слушаться. Капюшон съехал с головы, и холодные струи водопадом хлынули за воротник. Рейн не стала его поправлять — теплее всё равно не станет. Совсем кисло. Но вдруг что-то мягкое прикоснулось к макушке. Что-то сухое и тёплое накрыло её голову, защищая от дождя, от ветра, от этого проклятого, равнодушного неба.       Рейн замерла.       Карл стоял в двух шагах, уже без шляпы. Дождь хлестал его по лицу, мокрые волосы прилипли ко лбу. Он щурился, моргал, но не отводил взгляда. Смотрел на неё и улыбался.       — Ты… — начала она и замолчала. Горло сдавило спазмом, не давая выговорить ни слова.       — Не снимай, — сказал Карл. — Уши замёрзнут.       Его голос был ровным, но Рейн услышала в нём то, что он пытался спрятать, — дрожь. Он ведь тоже замёрз, дурак. Отдал единственную защиту от дождя.       — Спасибо, — прошептала она, надеясь, что он не услышит из-за шума дождя. Но он услышал. Или почувствовал.       Сердце в груди сделало кульбит, больной и сладкий, и Рейн возненавидела себя за это. Но шляпу не сняла. Они шли дальше — она в шляпе шерифа, он без неё, под дождём, промокшие до нитки. Он не смотрел на неё, и она не смотрела на него. Но расстояние между ними сократилось на полшага.       — Там, — голос Габриеля прозвучал неожиданно громко в монотонном шуме дождя. — Смотрите.       Впереди, в серой пелене, проступили очертания: автобусная остановка — пластиковый навес на двух ржавых столбах, скамейка и покосившееся расписание. Укрытие. Мишонн ускорила шаг, и все потянулись за ней. Под навесом было ненамного суше, но хотя бы не лило прямо на голову. Мишонн аккуратно передала Джудит Карлу, стараясь не нарушить хрупкий сон. Детский плач сейчас был ни к чему.       — Сюда, — женщина кивнула Рейн на скамью рядом с собой.       Рейн подчинилась. Силы кончились. Она упала на доски, прислонившись спиной к мокрой стене. Холод пробил до костей, но хотя бы ветер не доставал. Шляпа съехала на глаза, и она не стала её поправлять. Так было проще — не видеть их лиц. Не видеть, как Мишонн опускается рядом на корточки и её тёплая, сухая ладонь ложится Рейн на лоб.       — Жар, — констатировала Мишонн тихо, но так, что услышали все. — Сильный.       Рейн дёрнула головой, сбрасывая руку.              — Я в порядке.       — Ты вся горишь, — голос Карла прозвучал слишком близко. Всё-таки подошёл.       — А ты термометр? — Рейн приподняла край шляпы и глянула на него одним глазом.       ­— Правильно — градусник, — парировал юноша.       — Отстань.       Мишонн отошла к краю остановки, вглядываясь в серую пелену. Габриель возился с Джудит, поправляя промокшее одеяльце. Карл стоял рядом. Рейн чувствовала его тепло. Дурак, он же тоже промок до нитки, почему он такой тёплый?       Дождь не думал кончаться. Он просто менял интенсивность: то хлестал как из ведра, то моросил. Рейн сидела на скамье, вжавшись спиной в холодный пластик, и чувствовала, как жар внутри неё борется с холодом снаружи. Отличная комбинация.       — Тебе нужны антибиотики, — сказал он, и Рейн ощутила невероятное дежавю: где-то она уже слышала нечто похожее.       — О, серьёзно? — Рейн не стала поднимать шляпу. Голос звучал насмешливо и резко, несмотря на её состояние. — Аптека в двух шагах. Сходи, принеси. Там ещё круглосуточный супермаркет рядом, захвати сэндвич по пути.       — Рейн…       — Слушай, ковбой, — она сдвинула шляпу на затылок и посмотрела на него в упор. — Ты добрый. Я поняла. Это мило. Но иногда доброта — это тупость. Ты не вылечишь меня своим слюнявым взглядом. И папа твой был прав.       Карл вздрогнул, будто его только что поймали с поличным. Он нахмурился, как бы что-то вспоминая, и на его лбу прорезалась морщина — совсем взрослая, не по годам.       — Ты слышала?       — Я не глухая.       Она отвернулась, вцепившись пальцами в край скамьи. Дерево было мокрым и скользким, ногти соскальзывали, оставляя светлые полосы. Карл стал темнее тучи, если это было возможно в данный момент, но, недолго поразмыслив, выдал:       — Я не считаю, что он прав. — Его тон дал понять, что он не шутит и не пытается оправдаться.       Рейн замолчала. Это было именно то, чего она так ждала тогда, за стеной. Да и новый приступ скрутил горло, не позволяя вставить ни слова. Она согнулась пополам, заходясь в глухом, надрывном кашле, который, казалось, раздирал лёгкие. Карл положил руку ей на спину. Ладонь была такой тёплой — сквозь мокрую ткань худи Рейн отчётливо чувствовала это тепло.       — Убери руку, — прошептала она, когда кашель отпустил.       — Нет.       — Убери, я сказала.       — Нет.       Она подняла голову и посмотрела на него. В глазах защипало — то ли от жара, то ли от чего-то ещё. Наверное, от дождя. Дождь попал в глаза. Точно от него.       — Ты похож на мокрого цыплёнка, — сказала она, и её голос дрогнул. — Идиот.       — Знаю, — он улыбнулся. Криво, вымученно, но улыбнулся. — А ты похожа на кошку, которую окунули в унитаз.       Рейн шмыгнула носом, усмехаясь. Звук вышел влажным, больным, но это был смех. Самый настоящий.       — Иди ты в задницу, Граймс.       — После тебя, Рейн.       Похоже, маленький шериф понял правила игры. Она хотела ответить что-то колючее, как вдруг Мишонн, стоявшая у края дороги, резко выпрямилась.       — Тихо, — сказала она, и её голос стал стальным. — Слышите?              Сквозь шум ливня пробивался другой звук. Низкий, ровный гул. Мотор.       — Автобус, — выдохнул Габриель. — Это же…       — Может, и нет, — оборвала его Мишонн, но её рука уже легла на рукоять катаны.       Рейн попыталась встать. Нога не слушалась, тело налилось свинцом, но она заставила себя подняться, опираясь на плечо Карла. Он тут же обхватил её за талию, поддерживая. И в этот момент из серой пелены, разбрызгивая лужи, вынырнул школьный автобус. Жёлтый, потрёпанный, с заляпанным грязью лобовым стеклом, сквозь которое на них смотрело лицо Абрахама — усталое, хмурое, но живое и до чёртиков злое.       Автобус затормозил, скрипя резиной, и дверь с грохотом отъехала в сторону.       — Какого чёрта? — рявкнул Абрахам, не глуша двигатель. — Живые? Или как? Залезайте, чего встали!       Дождь хлестал по крыше автобуса, создавая белый шум, который давил на виски. Рейн поднялась по ступенькам первой. Карл, поддерживая её за локоть дольше, чем следовало, нырнул следом. Абрахам повернулся на водительском сиденье, и его лицо перекосилось, когда он их разглядел:       — Выглядите как дерьмо.       — Заткнись и дай залезть нормально, — буркнула Рейн, хватаясь за поручень. — Ты тоже не огурчик.       Дождь остался за стеклом. Внутри было тепло и пахло безопасностью — запах, который Рейн не ожидала почувствовать в ближайшее время.       Мэгги уже протянула руки к Джудит, принимая малышку от Мишонн. Что-то тихо сказала, закутывая её в сухую жилетку, которую откуда-то достал Гленн. Габриель поскользнулся на мокрой подножке и чуть не рухнул лицом в пол, но Тара подхватила его под локоть, помогая удержать равновесие. Священник кивнул в знак благодарности, опускаясь на ближайшее сиденье.       Рейн двинулась вглубь салона. Каждое движение давалось через силу: нога пульсировала тупой, ноющей болью, голова гудела, а тело казалось чужим, налитым свинцом. Она добралась до середины, к двум свободным креслам, и просто рухнула на них, заваливаясь на бок. Полулежачее положение оказалось спасением — спина перестала требовать немедленной смерти, а вытянутая вдоль сиденья нога замерла в относительном покое.       — Ну-ка, дай посмотреть, — голос Розиты раздался прямо над ухом, тёплый и деловой одновременно. — Ты выглядишь как живой труп.       Рейн открыла глаза, даже не заметив, как успела их закрыть. Розита уже присела на корточки рядом, а за её плечом маячил Гленн, обеспокоенно кусая губу.       — Всегда мечтала услышать комплимент от тебя, — прохрипела Рейн.       Ладони Розиты — сухие, твёрдые — легли на лоб. Прохладные. Слишком прохладные. Или это у неё самой кожа горела.       — Чёрт, — выдохнула Розита. — Жар сильный. А нога?       — Ерунда, — соврала Рейн.       Но Гленн уже подворачивал край джинсов, и даже в тусклом свете салона было видно: повязка пропиталась не только водой. Кровь. Грязная, бурая, с неприятным желтоватым отливом по краям. Лицо Розиты скривилось. Её уверенные пальцы начали медленно распутывать повязку. Выходило плохо: ткань, которую накладывала Кэрол, прикипела к плоти. Несмотря на то, что дождевая вода немного размочила рану, повязку приходилось местами отрывать. Рейн мучительно, протяжно замычала.       — Терпи, — строго, но не без сочувствия сказала Розита, продолжая свою работу.       — А я что делаю, пою? — прохрипела Рейн сквозь стиснутые зубы, стараясь не выдать, насколько ей на самом деле больно. Сарказм был её привычным щитом, и сейчас он держался из последних сил.       Гленн, не говоря ни слова, оторвал широкий лоскут от своей кофты. Ткань затрещала. Он протянул его Розите, та благодарно кивнула и принялась аккуратно накладывать новую чистую повязку, стараясь лишний раз не тревожить рану. Рейн закусила губу, но больше не издала ни звука.       — Так, а вы, чёрт возьми, что здесь забыли? И где Рик и остальные?       Голос Абрахама прозвучал как гром среди ясного неба — если, конечно, в этом сером, промозглом мире вообще существовало такое понятие. Рейн не открыла глаз, но услышала, как Мишонн сделала шаг вперёд. Её голос — твёрдый, спокойный, без тени паники — перекрыл шум ливня.       — Дэрил вернулся. Не один. С ним парень, Ноа.       Все замолчали, даже дождь, казалось, притих, прислушиваясь.              — Ноа рассказал, где держат Кэрол, — продолжила Мишонн, и в её голосе проскользнуло что-то новое. Похожее на надежду. — И сказал, что Бет Грин жива.       Рейн приоткрыла один глаз. Имя Бет Грин ничего ей не говорило. Просто имя. Ещё одно имя в длинном списке живых и мёртвых. Но краем сознания она отметила, как напряглась Мэгги.       — Бет… — тихо выдохнул Гленн, и в этом одном слоге было столько всего, что Рейн на мгновение стало не по себе. Слишком много боли и облегчения для одного звука.       — Рик и остальные поехали в Атланту, — Мишонн перевела взгляд на Абрахама. — Вытаскивать их.       — Атланта, — Абрахам присвистнул, и его лицо, и без того хмурое, стало ещё мрачнее. — Чёрт возьми. Опять Атланта.       Он окончательно развернулся на водительском сиденье, и его взгляд прошёлся по салону — тяжёлый, оценивающий. Остановился на Мишонн.       — А вы, значит, решили прогуляться под дождиком? Без оружия? С больной девчонкой и младенцем?       — Это… долгая история, — Мишонн не отвела взгляда.       — По-другому и быть не может, — буркнул Абрахам, но в его тоне не было насмешки.       На мгновение повисла пауза. Рейн снова закрыла глаза, но услышала, как Мишонн сделала ещё один шаг.       — А вы? — спросила она. — Почему не на пути в Вашингтон?       Рейн почувствовала, как воздух в салоне изменился. Она снова приоткрыла глаза и увидела Юджина. Тот сидел в углу на одном из задних сидений, совершенно съёжившись и втянув голову в плечи. Обычно такой… напыщенный, что ли? А сейчас — жалкий.       Абрахам и Гленн переглянулись. Говорить начал Гленн — тихо, с каким-то странным спокойствием, которое бывает только у людей, переживших слишком многое, чтобы ещё на что-то злиться.       — Юджин соврал.       Одно предложение. Два слова. И в них — весь их путь. Вся вера. Все «зачем» и «почему».       — Лекарства нет, — продолжил Гленн, и его голос не дрогнул. — Вашингтона нет. Ничего нет. Он просто… хотел, чтобы его защищали.       Рейн смотрела на учёного сквозь мутную пелену. На этого нескладного человека с бледным лицом и испуганными глазами. Труса. Лжеца. Идиота, который придумал аферу века просто потому, что хотел жить.       И что-то в этом было.       Она медленно, с трудом подняла руку. Пальцы дрожали, но она сложила их в одобрительный жест — большой палец вверх. Медленно, почти торжественно. Юджин моргнул. Его глаза расширились от удивления.       — Это… — начал было он.       — Не обольщайся, — прошептала Рейн. — Ты всё равно мудак.       — Но гениальный, — закончил за неё Юджин, и на его лице промелькнуло что-то вроде благодарной улыбки.       Розита закончила перевязывать ногу, затянула узел и хлопнула Рейн по щиколотке. Девочка шикнула и злобно уставилась на неё.       — Готово. Если не отрежем, будешь бегать.       — Сладкая перспектива, — выдохнула Рейн.       Автобус дёрнулся, чихнул выхлопной трубой и покатил вперёд, разбрызгивая лужи. Рейн откинула голову на спинку сиденья, чувствуя, как вибрация двигателя проникает в кости, разгоняя ледяную тяжесть. Тепло. Наконец-то хоть какое-то тепло.       Она почти задремала, когда услышала шаги. Твёрдые, уверенные. Мишонн остановилась напротив, и даже не открывая глаз, Рейн знала — та смотрит. Изучает. Оценивает. Как опытный боец, который привык считать потери ещё до того, как они случатся.       — Ты вся дрожишь, — голос Мишонн прозвучал ровно, без лишних эмоций, но в нём читалось что-то материнское. То самое, от чего Рейн хотелось сбежать на край света. — Нужна сухая одежда. Иначе ты не выкарабкаешься.       Рейн приоткрыла глаза. Мишонн стояла, скрестив руки на груди, и её взгляд не допускал возражений. Но Рейн всегда была той ещё спорщицей.       — Я в порядке, — пробормотала она, хотя даже собственные уши уловили, как жалко это прозвучало. Сипло. Больно.       — Ты горишь, — терпеливо повторила Мишонн, чуть наклоняясь. — И трясёшься. Мокрая одежда убьёт тебя быстрее, чем любой ходячий.       Где-то сзади послышался шорох ткани. Рейн повернула голову и увидела, как Мэгги, сидевшая через проход с Джудит на руках, свободной рукой расстёгивает пуговицы на своей клетчатой рубашке. Одежда казалась сухой и тёплой даже на вид.       — Держи, — Мэгги стянула рубашку через голову, оставшись в тонкой майке, и протянула её Рейн. — Она сухая.       Рейн уставилась на рубашку как на змею.       — Я не буду здесь переодеваться, — выдавила она, чувствуя, как к щекам приливает жар. И виной тому была точно не температура. — У меня под худи… ничего нет.       Последние слова вырвались тихим, злым шёпотом. Она не знала, почему стесняется этого — после всего, что пережила, но сейчас, в этом тёплом автобусе, под взглядами почти чужих людей, она почувствовала себя обнажённой, даже не сняв одежды.       — Рейн, — Гленн подал голос из-за плеча Мэгги. Он смотрел серьёзно, без намёка на насмешку. — Мы все отвернёмся. Никто не станет смотреть.       — Я смотрю, — проворчал Абрахам с водительского сиденья, не оборачиваясь.       — Абрахам, завали, — рявкнула Розита, и он послушно уставился в лобовое стекло, буркнув что-то неразборчивое.       Рейн посмотрела на них. На Мишонн, которая уже кивнула, отступая на шаг. На Розиту, что непринуждённо рассматривала свой маникюр. Юджин прикрыл глаза рукой, а Тара начала протирать пистолет. Рейн на мгновение растерялась.       — Ладно, — выдохнула она. — Ладно, чёрт с вами.              Но, прежде чем стянуть худи, девочка вдруг вспомнила про шляпу. Она всё ещё была на её голове. Рейн поднялась и заставила себя сделать три шага туда, где сидел Карл. Он изучал размытые силуэты деревьев за стеклом и не оборачивался.       — Эй, — позвала она. — Ковбой.       Карл повернул голову. В его глазах промелькнуло удивление, смешанное с тревогой и смущением. Рейн ничего не сказала. Она бережно сняла шляпу — будто это был не кусок фетра, а горный хрусталь, готовый рассыпаться от любого неосторожного движения, — и надела её ему на голову. Медленно. Аккуратно, глядя прямо на парня. А потом взялась за поля и резко потянула вниз — так, что шляпа наехала Карлу на самые глаза, полностью их скрыв. Он моргнул, дёрнул головой, но шляпа сидела плотно.       — Не подглядывай.       Карл позволил себе короткую, почти беззвучную усмешку. Медленно, с какой-то усталой нежностью он покачал головой. Его пальцы привычным жестом сдвинули шляпу чуть ближе к затылку. А потом он отвернулся. К окну. К дождю. К чему-то, что было важнее, чем её переодевание.       Она доковыляла до своего места, дрожащими пальцами ухватилась за край мокрого худи и потянула вверх. Ткань с влажным звуком отлипла от кожи. Холод ударил по животу, рёбрам и плечам. Худи повисло на шее, и Рейн стянула его через голову — неловко, запутавшись в рукавах и чуть не упав, когда подкосилась раненая нога. Короткое мгновение она стояла в этом тёплом, гудящем автобусе, совершенно голая выше пояса, чувствуя, как воздух касается каждого сантиметра кожи. Она не смотрела по сторонам.       А Карл смотрел в окно.       В окно, которое отражало салон тусклыми, размытыми пятнами света и теней. И в этом отражении — неясном, как старая фотография, — он увидел её силуэт. Светлая кожа на фоне тёмных кресел. Изгиб спины, плечи, тонкая талия, выступающие рёбра. И…       Карл замер.       Его пальцы, лежавшие на колене, дрогнули и сжались в кулак. Сердце сделало что-то невообразимое: сначала провалилось куда-то в живот, а потом подскочило к горлу, перекрывая дыхание. Он почувствовал, как жар разливается по лицу — от шеи к щекам, от щёк к вискам, от висков к самым кончикам ушей. Уши горели. Горели так, будто их приложили к раскалённой печке.       Он смотрел на мутное стекло, а видел только этот силуэт. Почти нереальный — и оттого ещё более… Карл не знал, как это назвать. Не хотел знать. Не должен был. Она была больна, напугана, промокла и дрожала. А он сидел и краснел как мальчишка, который случайно подсмотрел то, чего не должен был видеть. Хотя он не подглядывал. Он просто смотрел в окно.       Карл медленно выдохнул, чувствуя, как колотится сердце. Сжал пальцы в кулак сильнее, заставляя себя успокоиться. Дыши. Просто дыши.       Сзади послышался шорох — Рейн натянула рубашку, застегнула пуговицы и дрожащими руками заправила края. Ткань пахла Мэгги — чем-то тёплым, домашним, чем-то, чего у самой Рейн никогда не было. Рубашка оказалась велика и висела мешком, но она была сухой. И это было главное. Девочка рухнула на сиденье с глухим стоном, даже не стараясь держаться прямо. Она чувствовала, как сухая ткань приятно прилегает к влажной коже, но озноб всё равно пробирался внутрь.       Рейн не видела, как Карл отвернулся от окна. Не видела, как он сидит неподвижно, глядя в пол и сжав челюсть так, что на щеках заходили желваки. Не видела, как он коротко, нервно проводит ладонью по лицу, пока его уши всё ещё пылают, яркие, как два сигнальных огня посреди серого салона.       Но Мишонн увидела.       Она стояла в проходе, опёршись о спинку кресла, и наблюдала. Сначала за Рейн — как та возилась с пуговицами. А потом перевела взгляд на Карла. И замерла.       Боже, какой же он красный.       Мишонн нахмурилась. Шагнула ближе, протянула руку, и её прохладные пальцы легли Карлу на лоб. Тот вздрогнул, как от удара, и поднял глаза. В них плескалось что-то испуганное, виноватое, совсем не похожее на его обычную, взрослую серьёзность.       — Ты весь горишь, — сказала Мишонн медленно, всматриваясь в парня. — Не заболел?       Карл открыл рот. Закрыл. Сглотнул. Его кадык дёрнулся, и он выдавил из себя — голосом, который предательски сел:       — Всё нормально. Просто… душно.       Мишонн не убрала руку. Проверила пульс — размеренный, сильный. Нет, не больной. Слишком ровный для больного. Но краска, залившая его щеки, говорила о другом.              — Ты покраснел, — в её голосе прозвучала нотка беспокойства. — Сильно.       — Я же сказал, всё нормально, — Карл отвёл взгляд и снова уставился в окно.       Мишонн смотрела на него ещё несколько секунд. Потом перевела взгляд на Рейн — и всё поняла. Уголок её губ дёрнулся то ли в улыбке, то ли во вздохе. Она ничего не сказала. Просто отвернулась и пошла к передней части автобуса, где Абрахам ворчал о разбитой дороге и о том, что они вряд ли успеют к ночи.       Дорога и впрямь обещала быть долгой, но это было как раз кстати. Мир смерти выделил пару часов для короткой передышки перед лицом новой угрозы. Хотя сложно назвать отдыхом время, когда готовишься к неизвестному. Если не заняты руки, занят разум, а мысли имеют способность кусаться не хуже ходячих. То немногочисленное оружие, что имелось у группы, было перепроверено и вычищено несколько раз разными людьми. Гленн сменил Абрахама за рулём, и теперь по салону гулял громкий, грузный храп рыжего великана, который ненадолго прерывался после очередного пинка Розиты.       Автобус вибрировал и покачивался на ухабах. Это мерное, монотонное движение убаюкивало, давая забыться. В конце концов многим удалось вырвать у судьбы пару часов для сна. Но Карл не спал.       Внутри него всё гудело. Его разум превратился в улей, потревоженный чьей-то неосторожной рукой: хаотичный, тревожный, с единым жужжащим центром, вокруг которого роились мысли.       Это началось не сегодня. Ещё там, на крыше? У колодца? Когда она вцепилась зубами в его пальцы, спасая от банды? Или когда сидела на корточках у ручья и смотрела в воду глазами, в которых утонул весь мир? Он не знал. Знал только, что сейчас, когда она лежит через проход, свернувшись калачиком на двух сиденьях и укрытая чьей-то курткой, он не может отвести от неё взгляд.       Спала Рейн плохо. Даже во сне её лицо оставалось напряжённым, брови были сдвинуты, а губы сжаты в тонкую линию. Синяя прядь, высохшая и спутанная, упала на щёку и подрагивала в такт неровному дыханию. Иногда она вздрагивала всем телом, и тогда Карл замирал, готовый сорваться с места, хотя прекрасно понимал — ничем не может помочь. При тусклом свете, пробивающемся сквозь заляпанные грязью окна, её кожа казалась совсем бледной, а острые скулы отбрасывали глубокие тени. Ресницы длинные, тёмные — он раньше не замечал. И губы — потрескавшиеся, бледные. Она выглядела хрупкой. Такой хрупкой, что ему захотелось встать, подойти и просто коснуться её плеча, чтобы убедиться: она здесь, она дышит, а тепло, которое он чувствует даже на расстоянии, не плод его больного воображения.       Карл сжал кулак, уткнувшись костяшками в колено. Что с ним происходит?       Он помнил Софию. Помнил, как они играли в лесу, как она смеялась, запрокинув голову, как её волосы пахли солнцем и мылом. Он помнил, как искал её потом — днями, до тех пор, пока не нашёл… пока не увидел то, что нельзя забыть. Но то чувство было другим. Светлым. Детским. Он хотел защищать Софию, хотел, чтобы она улыбалась и верила, что всё будет хорошо.       А Рейн… Рейн не улыбалась. Рейн не верила. Она смеялась в лицо смерти и плевала на всё, что было свято для нормальных людей. Она крала, врала, воровала пистолеты и исчезала в темноте, как призрак. Она была опасной. Непредсказуемой. Дикой.       И Карл не мог перестать думать о ней.       Его взгляд скользнул по её руке, безвольно лежащей на краю сиденья. Пальцы тонкие, с обкусанными ногтями, с царапинами на костяшках. Рука, которая держала нож у горла его отца, а потом держала Джудит.       Карл вспомнил, как она сидела в келье, прижимая к груди его сестру и боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Как смотрела на малышку — растерянно, испуганно. В том взгляде не было злости или агрессии. Был только… страх. Тот самый, который она никогда не показывала взрослым. Который всегда прятала за колючками и едкими усмешками.

      «Ты похожа на кошку, которую окунули в унитаз».

      Он сам сказал это. Сказал и улыбнулся. А она ответила ему тем же — не своей привычной, кривой ухмылкой, а настоящей, пусть и слабой, пусть и вымученной болезнью. И в этот момент Карл понял: он хочет видеть эту улыбку снова. Хочет, чтобы она смотрела на него не как на досадную помеху, а как на… на того, кто останется рядом.       Глупо. По-детски. Невозможно.       Карл провёл рукой по лицу, стирая несуществующую усталость. Сердце колотилось где-то в горле, и он не знал, как с этим справиться. Он смотрел на Рейн и чувствовал, как внутри разрастается нечто тёплое, огромное, пугающее.       Это не было похоже на дружбу. Слишком остро. Слишком больно.       Рейн застонала во сне, дёрнулась, и её рука соскользнула с сиденья, повиснув в проходе. Карл инстинктивно потянулся, чтобы вернуть её на место, но замер на полпути. Нельзя. Не сейчас. Она спит и не просила его о помощи. Но пальцы всё равно коснулись её запястья. Легко. Почти невесомо. Быстрый, неровный пульс девочки отозвался в его груди. Карл медленно убрал руку, чувствуя, как горят кончики пальцев. Он откинулся на спинку сиденья и уставился в потолок, где плясали тени от качающихся за окном деревьев.       Внутри, в самой глубине, зрело чувство, которому он боялся дать имя. Оно не вписывалось в правила выживания, в этот жестокий мир мёртвых и живых. Чувство, которое пахло дождём, порохом и шоколадной пастой.

«Ты похож на мокрого цыплёнка».

«Идиот».

      Он закрыл глаза и улыбнулся. Улыбнулся темноте, монотонной тряске и всему этому безумному миру, где можно было встретить девчонку на скейте с синей прядью и потерять голову навсегда.