Безродная

      В отличие от происходящего наяву, в пыльном кабинете сознания было тихо. Скептик стояла у стены, сжимая в пальцах баллончик с краской. Перед ней, на серой, отслаивающейся штукатурке, были нарисованы пять фигур. Уродливые, схематичные, но узнаваемые. Тощий с оттопыренными ушами и шляпой набекрень. Ленни — квадратная туша с тесаком наперевес. Ещё двое — безымянные, расплывчатые, просто часть стаи. И Гарет — в аккуратном воротничке, с вечной, лицемерной улыбкой до ушей.       Скептик ждала. Все ждали. Надежда и Третья сидели на подоконнике, обнявшись. Третья прижималась щекой к плечу Надежды, и её акварельные краски медленно, едва заметно перетекали в спокойные, тёплые тона. Надежда гладила её по волосам — коротким, колючим, с выбивающейся синей прядью — и смотрела в окно, за которым ничего не было видно, но было слышно всё.       За стенами церкви, за алтарём, где пахло ладаном и кровью, началась расплата.       Раз. Глухой, тяжёлый удар сотряс воздух. Скептик, не оборачиваясь, ткнула баллончиком в стену и решительно перечеркнула первую фигуру — тощего. Краска потекла жирной, чёрной полосой, перекрывая нахальную рожу и лихо заломленную шляпу. «Шах и мат, ковбой», — прошептала она одними губами.       Два. Сначала были удары. Глухие, ритмичные как метроном, с влажным, мерзким чавканьем. А потом — рёв. Нечеловеческий, утробный, от которого стены, казалось, пошли трещинами. Скептик улыбнулась. Эту фигуру она узнала бы из тысячи. Она повернулась к стене, занесла баллончик и со вкусом, с наслаждением перечеркнула Ленни — его квадратную тушу, тесак, тупую, жестокую рожу. Краска легла густо, жирно, навсегда.       Три-четыре. Два тела рухнули на каменный пол одновременно. Скептик даже не взглянула на стену. Она просто взмахнула рукой, перечёркивая обе фигуры разом, одной длинной, размашистой линией. Безымянные исчезли в черноте, даже не удостоившись отдельного прощания.       Пять. Тяжёлый, рубящий взмах. Мясницкий удар, от которого эхо разнеслось по всей церкви. Скептик замерла. На стене, в самом центре, улыбался Гарет. Его аккуратный воротничок, его приторная, лицемерная улыбка, его глаза, полные ледяного, сытого равнодушия. Скептик смотрела на него долго. Потом медленно, со вкусом поднесла баллончик к стене. Пшик — и чёрная, густая краска поползла по его лицу, заливая глаза, рот, этот дурацкий, чистый воротничок. Фигура исчезла в черноте, растворилась, перестала существовать.       Скептик опустила руку, шлёпнула ладонью об ладонь, сбивая невидимую пыль — жест законченной работы, чистого, профессионального удовлетворения. В кабинете было тихо. На стене, среди хаоса перечёркнутых линий и чёрных клякс, не осталось никого. Все пять исчезли.       Рейн выдохнула. Медленно, глубоко, впервые за долгое время. Это было странно — выдыхать здесь, где, казалось, нечем дышать.       В реальном мире, в келье, она сидела на лежанке, привалившись спиной к холодной стене, и смотрела в одну точку. Карл стоял у приоткрытой двери, бледный, с распахнутыми от ужаса глазами. Он смотрел на неё, искал в её взгляде, не знаю, понимания — что всё происходящее это чудовищно, неправильно, мерзко, но, то и дело натыкался на серые омуты полного удовлетворения.       — Не смотри на меня так, — сказала Рейн, и голос её был ровным, сухим. — Там не детей резали. Там Гарет был. И Ленни. Если бы они нас нашли, ты бы сейчас здесь не стоял.       Она помолчала, облизнула пересохшие губы.       — Мне их не жаль. Совсем. Будь у меня силы, я бы сама там была. И, клянусь, резала бы не хуже.       Карл не нашёлся, что ответить. Рейн отвернулась к стене. Внутри, в пыльном кабинете, Скептик отошла от стены, села на своё обычное место, закинула ноги в грубых ботинках на стол и закрыла глаза. На подоконнике Третья и Надежда сидели, обнявшись, и смотрели, как за окном медленно гаснет день. Пять фигур. Пять чёрных крестов. Дело сделано.

***

      Утро пришло серое, мутное, с низким небом, которое давило на землю, как свинцовая крышка. Церковь Святой Сары за одну ночь стала другим местом. Она больше не пахла ладаном и воском, только смертью.       Рейн сидела на ступенях, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрела, как взрослые собираются у школьного автобуса. Абрахам, могучий и несуразный в своей армейской куртке, что-то втолковывал Рику, тыча пальцем в карту. Розита с Тарой проверяли оружие, Гленн и Мэгги таскали провизию. Юджин стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу, и нервно теребил ремень рюкзака.       Ей было плевать. Или хотелось, чтобы было плевать. Пусть едут. Пусть остаются. Пусть взрываются там, в своём Вашингтоне, вместе со своим учёным и его секретом спасения мира. Она сидела, обхватив руками колено здоровой ноги, и смотрела на горизонт, где серое небо смывалось в такую же серую землю. Карл был там, у автобуса, рядом с отцом. Она видела, как он то и дело оглядывается, ищет её взглядом, но она не подавала знаков. Не её это дело — провожать.       Абрахам первым закончил разговор. Он хлопнул Рика по плечу — так, что тот чуть не качнулся — и, развернувшись, пошёл к автобусу. Но на полпути остановился. Посмотрел на церковь. На неё. И резко свернул с пути. Он поднимался по ступеням тяжело, как медведь, и каждый его шаг отдавался в старом дереве глухим, упругим стуком. Рейн не подняла головы, даже когда его тень накрыла её целиком. Она знала, кто это. Чувствовала его запах — табак, порох, дорога.       — Ну что, Синька, — прогудел Абрахам. — Не давай им тут скучать в наше отсутствие.       Рейн медленно подняла голову. Посмотрела на него снизу вверх, и в её глазах мелькнул тот самый колючий огонёк, который Абрахам, кажется, уже успел узнать.       — А ты, Рыжий, — в голосе прозвучала та самая ядовитая нотка, — не якшайся с учёными, а то поумнеешь.       Абрахам замер. Секунду он просто смотрел на неё, потом его широкое, обветренное лицо дрогнуло, и из груди вырвался смех — громкий, раскатистый, который, казалось, мог разбудить всех мертвецов в округе. Он хлопнул себя по бедру, тряся головой, и, всё ещё посмеиваясь, покачал головой.       — Стервоза, — только и сказал он, а затем развернулся и зашагал к автобусу, не оглядываясь.       Рейн смотрела ему вслед. Уголок её губ, против воли, чуть дрогнул и где-то в параллельном мире она всё же сказала здоровяку: «береги свой зад». Автобус завёлся с третьего раза, закашлял, выпустил клубы сизого дыма и, переваливаясь на ухабах, покатил по просёлочной дороге, оставляя за собой шлейф пыли.       Когда он скрылся за поворотом, Рик, стоявший до этого у крыльца, развернулся и, коротко кивнув Мишонн, направился к Карлу. Он взял сына за локоть — не грубо, но твёрдо, без возможности ослушаться — и отвёл его в сторону, к старому дубу, что рос у церковной ограды. Ветви его, раскидистые и чёрные, нависали над ними, создавая тенистый, полускрытый от чужих глаз полог.       Рейн, оставшаяся сидеть на ступенях, проводила их взглядом. Она видела, как напряжена спина Рика, как Карл, опустив голову, покорно поплёлся за ним. Ей было всё равно. Она даже сделала вид, что смотрит в другую сторону, разглядывает покосившийся крест на крыше. Но боль в ноге, пульсирующая и острая, не давала ей покоя, и зачем-то, сама не зная почему, она поднялась. Опираясь о стену, сделала несколько шагов в сторону дуба, замерла за углом, прижавшись спиной к холодному камню. Она не собиралась подслушивать. Просто… нога затекла. И воздух здесь был свежее. А то, что её теперь отделяла от них только стена и пара шагов, так это случайность.       — Сын, — голос Рика был негромким, но в церковной тишине Рейн слышала каждое слово. — Я хочу, чтобы ты меня понял.       Карл не ответил. Рейн представила, как он стоит, переминаясь с ноги на ногу, комкая в руках свою шляпу.       — Эта девчонка, — Рик не обернулся на церковь. — Рейн. Она… не такая, как мы.       — Я знаю, пап, — голос Карла прозвучал глухо, но Рейн уловила в нём знакомые нотки упрямства.       — Нет, ты не знаешь. — Рик говорил жёстко, рубя фразы, как недавно рубил Гарета. — Она выросла в аду. Где не было правил. Не было семьи. Её мир — это она сама. И только она.       «Правильно, папаша. Всё правильно говоришь», — подумала Рейн. Она прислонилась затылком к холодному камню и прикрыла глаза. Она ожидала этого. Знала. Ей даже стало легче от его слов. Всё честно. Никаких иллюзий.       — Пап, но она спасла нас, — голос Карла стал твёрже. — Она увела от меня Джо. Она…       — Она спасла нас, — перебил Рик. — Дважды. Трижды. Я это вижу. Но это не делает её своей. — Он помолчал. — Она — хаос, Карл. И другой жизни не знает. А когда приходит момент выбора, она всегда выберет себя. Это не жестокость. Это… выживание.       «Ну да, ну да, — криво усмехнулась Рейн мысленно. — Себя. Всегда себя. Только себя». Она сжала губы, чувствуя, как в груди разливается что-то горькое и острое. Она пыталась убедить себя, что это облегчение. Наконец-то всё встало на свои места. Она не должна была ввязываться. Не должна была оставаться. Теперь этот правильный шериф скажет своему правильному сыну то, что она и так знала, и всё станет просто. Как раньше.       — Ты тянешься к ней, — голос Рика стал тише, но от этого не менее твёрдым. — Я вижу. Но я прошу тебя, не падай в этот омут с головой. Будь аккуратнее.       — Ты ей не доверяешь, — слова Карла прозвучали не как вопрос, а как совершенно очевидная вещь, с примесью огорчения и детской обиды.       — Я не доверяю ей, — согласился Рик. — Но я ей обязан. Это разные вещи. — Пауза. — Ты добрый, Карл. Ты хочешь видеть в людях хорошее. Но в этом мире доброта может убить. Не её, тебя.       Рейн ждала. Ждала, что сейчас этот правильный, послушный мальчик, который всегда слушался отца, кивнёт и скажет: «Да, пап, ты прав. Я был глуп». Она даже усмехнулась про себя, представляя его покорное лицо.       — Ты не прав, пап, — выпалил Карл, и голос его сорвался на высокие, юношеские ноты. Рейн широко распахнула глаза, не ожидая такого ответа, сердце забарабанило где-то в горле. — Ты её не знаешь. Совсем. Ты видел её пару дней, а я…       — А ты знаешь? — Рик оборвал его на полуслове. Отец смотрел на него в упор, и в его глазах не было ни злости, ни желания подавить. Была больная правда человека, который слишком много раз платил за доверие. — Ты знаешь её, Карл?       Карл открыл рот, но слова застряли в горле.       — Готов рискнуть? — продолжал Рик, и каждое его слово падало тяжело, как камень в воду. — Не собой. Я знаю, ты готов. Ты всегда готов. — Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Теми, кто был с нами всё это время? Гленном? Мэгги? Мишонн?       Карл сжал челюсти, но не отвёл взгляда.       — Готов рискнуть Джудит?       Карл замер. Аргумент отца сработал. Внутри мальчишки, там, где только что кипела горячая, юношеская решимость защищать, отстаивать, доказывать, вдруг образовалась пустота. Рик не давил. Он просто стоял и смотрел на сына. Ждал. Давал ему время понять самому. Карл молчал. Впервые за этот разговор ему нечего было сказать. Перед глазами наперебой понеслись события: вот Рейн держит Джудит, боясь сделать лишнее движение, а вот улыбается крикам умирающих за стеной. Отец был прав. По-своему. По-взрослому. Той правдой, которая не оставляет места для красивых слов и благородных порывов. Правдой, где на одной чаше весов — вера в чужого, дикого, непредсказуемого человека, а на другой — жизнь его сестры. Его семьи. Его мира.       Подобно мыслям в голове Карла билось и сердце Рейн — хаотично и оглушающе, желая выхода, но не находя его.       «Скажи что-нибудь. Скажи, что он не прав. Скажи, что я…»       Пауза затягивалась как петля на шее, и Рейн было достаточно. Достаточно того, что Карл не ответил. Не нашёл слов в такой роковой момент. Не бросился защищать её перед отцом, как делал это недавно — горячо, необдуманно, по-детски наивно. Она ждала. Секунду. Другую. Третью. Сердце продолжало колотиться где-то в горле, заглушая всё.       Но Карл молчал. И в этом молчании для неё прозвучал приговор. Громче любых слов. Чем дольше он молчал, тем тяжелее становилось дышать. Воздух в лёгкие не шёл, будто на грудь поставили тот самый комод, которым они когда-то заваливали дверь. Бесполезная, детская защита. Она вдруг почувствовала, как что-то горячее и солёное скользнуло по щеке и упало в неизвестность. Слеза.       — Я… — начал Карл и снова замолчал. Горло перехватило.       Рик положил руку ему на плечо. Не сжал, как раньше, а просто положил, давая почувствовать тяжесть.       — Я не говорю, что она плохая, Карл. — Голос отца стал мягче. — Я говорю: будь осторожен. Ты хочешь видеть в ней ту, кем она может быть. А я вижу ту, кем она вынуждена быть. И эти две правды могут не совпасть.       Он разжал руку, коротко коснулся плеча сына и, не оглядываясь, пошёл к церкви. Карл остался стоять под дубом, сжимая в руках шляпу, глядя вслед отцу.

      Рейн резко оттолкнулась от стены, забыв про боль, про осторожность, про всё. Раненая нога взорвалась огнём, но это было даже к лучшему — физическая боль затмевала ту, другую, что разрывала грудную клетку изнутри. Она побежала. Вернее, захромала, заковыляла прочь от церкви, от этого дуба, от этого мальчишки, который так и не сказал ни слова. Да и не должен был, честно говоря.       «Дура. Дура. Какая же ты дура.»        Кеды чавкали по сырой земле, оставляя неровные, рваные следы. Она не оглядывалась. Если она оглянется и увидит, что он вышел из-за угла, что смотрит ей вслед или, того хуже, бежит за ней… она не знала, что сделает. Разрыдается? Закричит? Бросится на него с кулаками? Она не хотела этого знать.       Лес принял её, как принимал всегда — равнодушно, но надёжно. Сырые ветки хлестали по лицу, цеплялись за волосы, за худи, но она не чувствовала боли. Только жжение в груди, только предательскую влагу на щеках, только эту огромную, разрывающую душу пустоту, которую нечем было заполнить. Она упала. Не споткнулась — просто ноги перестали держать. Рухнула на колени, потом на бок, в мокрую, холодную листву, пахнущую прелью и гнилью. Здесь, под сенью огромной, раскидистой сосны, её никто не увидит. Здесь можно было не притворяться.       Рейн свернулась калачиком, обхватив руками колени, и завыла. Тихо, сдавленно, как раненый зверёк, который наконец забился в нору и может не прятать свою боль. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью, капали на землю, беззвучно растворяясь в листве.       «Этот чёртов Шериф.»       Мысль билась в висках, как выстрелы.       «Ведь прав. Он прав. Я — хаос. Я не умею быть своей. Я не умею выбирать кого-то, потому что меня никто никогда не выбирал.»       Всё правильно. Всё честно. Она и сама знала, что любая дверь, которую она откроет, рано или поздно захлопнется перед её носом. А если она закроет её сама — хотя бы будет знать, чья это ответственность. И не будет так больно. Но сейчас было больно. Так больно, что хотелось выть в голос, раздирать кожу, вырвать из груди это дурацкое, ненужное, никем не прошенное чувство, которое умудрилось прорасти в ней за какие-то дни.       «Идиотка. Какая же ты идиотка.»       Она сидела так долго. Сколько — не знала. Слёзы высохли, оставив на лице солёные дорожки. Дыхание стало ровным, грудь вздымалась в унисон порывам ветра; он подхватывал огорчение и уносил его далеко в кроны столетних деревьев. Листья перешёптывались, словно ветер поведал им о боли маленькой девочки, а пролетающая мимо птица вскрикнула, подслушав эти разговоры. Лесной шум убаюкивал, земля казалась мягче любой кровати, и Рейн не стала бороться. Не хотелось. Казалось, вместе со слезами утекли и последние силы, веки потяжелели, и сон отодвинул переживания, объявляя небольшой тайм-аут жизни.       Рейн провалилась в темноту, и та была милосердной. Пустота, в которой время потеряло смысл.       Ей снилась мать.       Странно, потому что мать она не помнила. Только запах — шоколадное мороженое. Та самая выдуманная ложь, которую она рассказала Карлу под воздействием вина, вдруг обрела плоть. Во сне женщина была высокой, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, и мягкими, тёплыми руками. Рейн так себе её и представляла иногда. Женщина сидела на кухне — светлой, с жёлтыми занавесками, каких Рейн никогда в жизни не видела, — и резала яблоки. Тонкими дольками, выкладывая их на тарелку веером. Рейн было лет пять, не больше. Она сидела на высоком стуле, болтала ногами и смотрела, как мать улыбается ей.       — Будешь? — спросила женщина, протягивая самую красивую дольку.       Рейн хотела сказать «да». Открыла рот — и проснулась.       — Чёрт, — прошептала она. Голос прозвучал чужим — сиплым, слабым, каким-то… детским.       Она села, восстанавливая дыхание, не понимая сколько времени прошло, собирая себя по кусочкам. Мысли ворочались тяжело, как камни, которые нужно перетащить с места на место, но сил не хватало даже на одну.       «Что я здесь делаю? Как я здесь оказалась?»       Память возвращалась обрывками — яркими, болезненными, как вспышки фотокамеры в темноте. Дуб. Голос Рика. Молчание Карла. Слёзы. Бег. Боль. Рейн мотнула головой, отгоняя воспоминания. Не сейчас. Сейчас нужно думать о другом. Место было незнакомым. Нога болела так, что каждое движение отдавалось в висках глухой, пульсирующей волной. Повязка, которую наложила Кэрол, пропиталась кровью и грязью и теперь больше походила на грязную тряпку, чем на бинт.       — Отлично, — пробормотала Рейн, пытаясь встать. — Просто отлично.       Она опёрлась о ствол сосны, подтянулась на здоровой ноге, зашипела от боли, но устояла. Мир снова качнулся, но на этот раз она была готова. Вдох. Выдох. «Ты жива. Ты в лесу. Ты одна. Как всегда. Ничего нового».       Церковь осталась где-то позади. Далеко позади. Идти обратно? Смысл? Её там не ждали. Вернее, ждали, но как проблему, обузу, чужую.       — Ладно, — прошептала она сама себе. — Разберёмся.       Она сделала шаг, другой, приноравливаясь к боли. Нога ныла, но терпимо. Главное — не останавливаться. Остановишься — и всё, сожрут. Если не ходячие, то жалость к себе.       И в этот момент она услышала движение. Слева, за густой стеной орешника, кто-то продирался сквозь кусты. Не ходячий — те не умели двигаться так быстро и, главное, так тихо. Рейн замерла, вжавшись спиной в корявый ствол, рука сама потянулась к бедру и встретила пустоту. Чёрт. Она оставила свой пистолет в церкви. У неё не было ничего, кроме собственных рук и тупого, засапожного ножа.       Тонкая ветка хрустнула под чьей-то ногой, и из зелёного полумрака вынырнула фигура. Рейн не поверила своим глазам. Габриель.       Священник двигался нервно, оглядываясь через плечо, будто за ним гнались все демоны ада. Его сутана была изодрана в нескольких местах, на щеке алела свежая царапина, а глаза — эти выпученные, безумные глаза — шарили по сторонам с таким выражением, что у Рейн мурашки побежали по спине. Он не видел её. Прошёл мимо, почти задев плечом соседний куст, и скрылся в зарослях, оставив за собой примятую траву и сбитые ветки.       — Куда это ты, пастор? — прошептала Рейн одними губами.       Рейн не стала долго раздумывать. Выбор был невелик: либо сидеть здесь и ждать, пока её найдут ходячие, либо проследить за пастором. Хотя бы потому, что она понятия не имела, как вернуться к церкви. А Габриель, куда бы он ни шёл, обязательно выведет к дороге или к зданию. Она двинулась за ним, стараясь ступать как можно тише. Раненая нога превращала её в хромую утку, но адреналин делал своё дело — боль отступила на второй план, уступив место азарту охоты. Рейн шла по следу, как когда-то в своём мёртвом городе. Габриель не оборачивался. Он шёл быстро, почти бежал, и его путь был странно прямолинейным — будто он знал, куда идёт, и спешил туда со всей возможной скоростью.       Лес понемногу редел, деревья расступались, и впереди показались очертания здания — старого, кирпичного, с выбитыми окнами и покосившейся крышей. Школа. Рейн узнала её по описанию — та самая, где Гарет и его люди устроили пир. Здание шевелилось, внутри у окон топтались мертвецы. Словно опарыши в банке, стекло которой вот-вот треснет. Шаг замедлился сам собой, ноги стали ватными. Воздух здесь был другим — тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом гари, гниения и чем-то ещё, сладковато-приторным, от чего сводило скулы. Рейн зажала нос рукавом худи, но запах всё равно просачивался, оседал на языке горьким, металлическим привкусом.       Габриель вышел на поляну и остановился.       Рейн замерла за обгоревшим остовом школьного автобуса, который когда-то, видимо, возил детей на экскурсии. Сейчас от него остался только ржавый скелет, покрытый копотью. Она присела за колесом, выглянула из-за покрышки.       Поляна выглядела жутко. В центре — пепелище. Габриель стоял у него, сгорбившись, опустив плечи. Он смотрел на что-то, лежащее на земле, и не двигался. Рейн прищурилась, пытаясь разглядеть, что именно привлекло его внимание. Это было что-то тёмное, обугленное, неправильной формы. Она не сразу поняла, что это. А когда поняла — желудок сжался в тугой, болезненный узел.       Культя. Человеческая нога, зажаренная на костре, обугленная, с обнажившейся костью, торчащей из почерневшей плоти. Габриеля вырвало. Священник согнулся пополам, его выворачивало наизнанку, а он всё никак не мог остановиться — сухие, мучительные спазмы сотрясали его тело. Рейн смотрела на это, и внутри неё было пусто. Ни отвращения, ни жалости.       Габриель выпрямился, вытер рот рукавом, тяжело дыша. Он смотрел на культю, и его лицо, бледное и мокрое от слёз и рвоты, было искажено гримасой такого ужаса, что даже Рейн, привыкшая ко всему, стало не по себе.       — Господи, — прошептал он. — Господи, прости меня. Прости…       Он упал на колени прямо в пепел. Рейн смотрела на него и не понимала — зачем он пришёл сюда? Зачем смотрит на эту мерзость? Что он хочет понять? Она хотела уже выйти из укрытия, спросить, какого чёрта он здесь делает, когда за её спиной, у самого уха, раздался шорох. Рейн не успела обернуться. Холодная сталь прижалась к её горлу — острое лезвие, которое рассекло бы кожу при малейшем движении. А перед глазами, у виска, мелькнул чёрный зрачок пистолетного дула. Он держал оружие в другой руке, и ствол смотрел прямо в спину Габриелю.       Рейн замерла. Всё её тело, натренированное годами выживания, покрылось ледяной коркой. Она чувствовала дыхание — горячее, прерывистое. Чужая рука схватила её за плечо, прижимая к себе.       — Не дёргайся, — голос был низким, хриплым, полным такой ненависти, что Рейн ощутила её кожей. — Ни звука.       Она не двигалась. Даже дышать стала через раз, тихо, как когда-то научили в приюте. Из-за колеса автобуса было видно, как пастор всё ещё стоит на коленях у костра, бормоча молитвы. Он не слышал ничего — ни шороха, ни чужого дыхания, ни скрипа песка под ногами похитителя. И пистолет, направленный ему в спину, он не видел.       — Габриель, — прошептал мужчина у её уха, и в этом шёпоте было столько боли. — Ты думал, я забыл? Думал, я сдох там, за дверью?       Он вывел Рейн из укрытия, держа нож у её горла, и шагнул на поляну. Дуло пистолета смотрело на пастора не отрываясь. Габриель поднял голову. Его лицо, когда он увидел их, стало белым, как полотно. Глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике ужаса.       — Шелдон? — голос пастора сорвался на высокую, истеричную ноту. — Шелдон, это… это ты?       — Я, — мужчина говорил ровно. — Не ожидал? Думал, все умерли? Все, кто стучался в твою чёртову дверь?       Габриель попятился, споткнулся о камень и упал на колено, глядя на них снизу вверх с таким ужасом, будто увидел призрака.       — Шелдон, — голос Габриеля дрогнул, он поднялся с колен и теперь стоял, глядя на них расширенными от ужаса глазами. — Шелдон, опусти нож. Прошу тебя. Она не…       — Заткнись! — заорал мужчина. Он дёрнул пистолетом, целясь пастору прямо в лоб. — Заткнись, лживый ублюдок! Я ждал этого момента. Чёрт возьми, я так долго ждал, когда ты выползешь из своей проклятой церкви!       Габриель стоял, его губы шевелились, но звука не было. Шелдон — грязный, бородатый, с дикими, безумными глазами — шагнул вперёд, увлекая Рейн за собой.       — Ты помнишь их, Габриель? — голос его то срывался на шёпот, то ржавым гвоздём колотил воздух. — Помнишь, как они стучали в твои двери? Как молили тебя открыть. Моя жена, Габриель. Моя дочь. Ты стоял и слушал, как их жрут заживо!       Габриель закрыл лицо руками. Он плакал — беззвучно, страшно, сотрясаясь всем телом.       — Я не… я не мог… — прошептал он. — Я испугался…       — Испугался? — Шелдон рассмеялся — коротко, безумно. — Ты испугался, пастор? А они? Они не боялись? Они верили в тебя!       Он рванул Рейн за волосы, запрокидывая её голову, обнажая шею. Лезвие укусило кожу, и Рейн почувствовала, как по горлу скользнула тонкая, горячая струйка.              — Я следил за тобой. Всё это время. — голос Шелдона стал тише, злее. — Я смотрел, как мертвецы стаскивали тебя с камня и ждал, когда же они наконец разорвут тебя. Но пришла эта компашка с младенцем. С криками. И ты, пастор, — он сплюнул, — ты впустил их. А мою семью оставил гнить за дверью. Теперь я убью их всех. И начну с неё.       Он дёрнул Рейн, заставляя неровно качнуться.       — Посмотри на неё, Габриель! — заорал Шелдон. — Посмотри! Ещё один ребёнок, которого ты обрёк на смерть! Ты будешь смотреть. Смотреть и ничего не делать. Как тогда.       Металл проник в плоть глубже, и Рейн почувствовала, как страх переплавился в холодную, злую решимость действовать. Она не была солдатом. Она была девчонкой, которая училась выживать в приюте, где кусались и били исподтишка. И сейчас она сделала единственное, что умела отлично — соврала.       Она обмякла. Вся. Как тряпичная кукла. Повисла на руке Шелдона, закатив глаза, изображая обморок. Шелдон на секунду растерялся — его хватка на ноже дрогнула, и лезвие наконец-то отстранилось от горла, а пистолет качнулся в сторону. Этой секунды хватило. Рейн взвизгнула — резко, пронзительно, по-детски — и изо всех сил вцепилась зубами в его руку, держащую пистолет, уж это у неё получалось.       — А-а-а, сука! — заорал Шелдон.       Он отдёрнул руку, пистолет выпал, скользнув по пеплу в сторону. Нож всё ещё был у него в руке. Рейн рванулась, выворачивая голову, лезвие полоснуло по щеке — неглубоко, но больно. Она упала на четвереньки, откатилась в сторону, хватаясь за землю. Где пистолет? Где он?       Шелдон взревел. Он полетел на неё, занося лезвие ножа для удара. Рейн не успела даже зажмуриться. Но Габриель — тот самый Габриель, который дрожал и трясся от всего подряд, — врезался в Шелдона сбоку, как мешок с камнями. Они покатились по земле, сплетаясь в один клубок из чёрной сутаны, грязной куртки и диких, хриплых криков.       — Беги! — заорал Габриель, пытаясь удержать руку Шелдона с ножом. — Беги, Рейн!       Из школы донёсся звук. Стекло, тонкое и хрупкое, задребезжало, пошло трещинами. А потом — оглушительный, хрустальный звон. Тьма выплеснулась наружу. Ходячие. Много ходячих. Они вываливались из окон первого этажа, ломая рамы, растекаясь по поляне чёрной, копошащейся массой. Их было не десять. Не двадцать. Гораздо больше.       Шелдон замер. Нож застыл в занесённой руке. Он уставился на эту волну, накатывающую на них, и забыл о Габриеле. Забыл о Рейн. Забыл обо всём.       — Твою мать, — выдохнул он.       Этой секунды хватило.       Рейн схватила пистолет, пальцы сомкнулись на рукояти. Она перекатилась на спину, задирая ствол. Шелдон уже поднимался с Габриеля, уже тянул к ней руки, его лицо перекосилось от ярости.       — Стой! — заорал он. — Пожалуйста!       Она выстрелила. Один раз. В голову. Выстрел получился оглушительным, кровь брызнула ей в лицо. Шелдон, дёрнувшись, рухнул лицом вниз. Рейн села, хватая ртом воздух. Пистолет всё ещё был в её пальцах — нагретый и тяжёлый. Руки дрожали. Всё тело дрожало. Ходячие приближались. Их было так много, что земля, казалось, вибрировала от их шагов.       — Бежим! — заорал Габриель, и в его голосе, наконец, появились командные нотки.       Он схватил Рейн за локоть, рывком поставил на ноги, пистолет выпал, и они побежали к церкви. Габриель бежал впереди, его чёрная сутана мелькала между стволами, как испуганная птица. Он не оглядывался.       — Стой! — крикнула Рейн, но ветер унёс её голос в сторону.       Боль в ноге стала невыносимой. Она упала, споткнувшись о спутанную траву. Рухнула на колени, потом на бок, в мокрую, холодную листву, и мир вокруг закружился в бешеном хороводе. Деревья, небо, земля — всё смешалось в одно сплошное, серое пятно. Где-то рядом, совсем близко, она слышала их — хриплое, булькающее дыхание.       — Вставай! — голос Габриеля донёсся откуда-то издалека. — Вставай, ради Бога!       Рейн попыталась. Опираясь на локти, подтянула под себя здоровую ногу, сделала рывок — и снова осела, не в силах удержать равновесие. Раненая икра пульсировала огнём, и каждый удар сердца отдавался в ней новой волной агонии.       — Иди, — прошептала Рейн, не надеясь, что он услышит. — Иди, я… я тебя задержу.        Пистолет — там, на поляне, у тела Шелдона. У неё не осталось ничего. Только руки, которые не могли даже сжаться в кулак от слабости. Только ноги, которые не держали. Рейн закрыла глаза. В голове, в пыльном кабинете, было тихо. Все трое молча смотрели в окно, за которым толпились мертвецы.       «Ну что ж, — подумала она. — Неплохо пожили. Для сироты из приюта».       И в этот момент чьи-то руки схватили её за плечи, сильные и грубые.       — Господи, прости меня за все мои грехи, — прошептал Габриель, закидывая её руку себе на шею.       Он подхватил её под мышки и рванул вперёд. Рейн не успела ничего сообразить — только почувствовала, как земля уходит из-под ног, как её тащат, волокут, не обращая внимания на ветки, хлещущие по лицу, на корни, о которые спотыкаются. Габриель дышал тяжело, хрипло, но не останавливался. Он тащил её так, будто от этого зависела его собственная жизнь. И, наверное, так и было.       — Зачем? — прошептала Рейн, когда они вырвались на просёлочную дорогу и впереди показались очертания церкви. — Зачем ты… мог бы…       — Молчи, — рявкнул священник, и в его голосе не было ни капли прежней трусости. — Молчи и шевелись, чёрт бы тебя побрал.       Она заставила себя перебирать ногами — здоровой и той, которая горела огнём, — помогая ему, уменьшая тяжесть. Вдвоём они ковыляли быстрее, и Рейн уже видела крыльцо, видела тяжёлые дубовые двери, которые, казалось, ждали их, распахнутые, готовые впустить. Но они были закрыты.       — Нет, — выдохнул Габриель, когда они добежали до крыльца и он, отпустив Рейн, что было сил заколотил кулаками в дерево. — Нет, откройте! Ради всего святого, откройте!       Тишина. Только их с Рейн тяжёлое дыхание и нарастающий за спиной шум — ходячие уже вышли из леса, их тени тянулись по земле, длинные и чёрные, касаясь ступней.       — Откройте! — заорал Габриель, и голос его сорвался на хрип, на крик, на молитву. — Именем Господа, откройте!       И тогда с той стороны двери раздался голос. Молодой, испуганный, но твёрдый.       — Рейн? Это ты?       — Карл, — выдохнула Рейн, прижимаясь лбом к холодному дереву. — Открывай, придурок. Они здесь.       Голос Карла исчез, сменившись приглушённым топотом и звоном отодвигаемого засова. Но времени не оставалось. Ходячие были уже в десяти метрах. Их руки, синие, распухшие, тянулись вперёд, их рты, полные чёрной, застывшей крови, издавали тот самый звук, от которого кровь стыла в жилах.       — Да откройте же! — заорала Рейн.       И в этот момент дверь распахнулась. Карл стоял на пороге, бледный, с перекошенным от ужаса лицом. За его спиной — Мишонн с катаной наготове и Джудит за спиной. В руках Карла был «Кольт» отца, и он целился куда-то поверх её плеча, в толпу ходячих, которые уже почти добрались до крыльца.       — Внутрь! — закричал он. — Быстро!       Рейн шагнула вперёд, но споткнулась о порог. Габриель подхватил её, толкнул внутрь, и они ввалились в церковь, когда первый ходячий уже схватил Мишонн за плечо. Женщина развернулась, одним точным, выверенным ударом катаны снесла ему полголовы, и чёрная, гнилая кровь брызнула на каменный пол.       — Закрывай! — заорала она Карлу.       Но было поздно. Ходячие лезли в дверь, напирали, их было слишком много. Дерево трещало, готовое вылететь с петель.       — Назад! — крикнула Мишонн. — К чёрному ходу!       Церковь превратилась в ад.       Ходячие лезли сквозь каждую щель. Мишонн рубила их, как косарь увядшую пшеницу — методично, без устали, но их было слишком много.       Карл схватил Рейн свободной рукой, второй продолжая стрелять из «Кольта». Пули падали точно — в висок, в глаз, в затылок, — но каждый выстрел лишь привлекал новых. Габриель, тяжело дыша, подхватил Рейн с другой стороны, и они втроём потащили её к проходу за алтарём.       Джудит за спиной Мишонн заплакала. Этот звук был страшнее любого хрипа мертвецов — в нём лампочкой мигала сама жизнь, хрупкая и беззащитная перед серой волной, всё ещё напиравшей снаружи.       — Не ори! — прошипела Рейн, обращение было не только к Джудит, но и к собственной слабости.       К ноге, которая не слушалась и волочилась, как бесполезный кусок мяса. Воле, которая совсем не хотела бороться. Они вывалились через чёрный ход. Узкая, каменистая тропа вела к ограде, за которой темнел лес. Ходячие ещё не добрались сюда — пока.       — Бежим, — скомандовала Мишонн, оглядываясь на церковь, из окон которой уже вываливались серые фигуры. — К шоссе. Навстречу остальным.       — Каким остальным? — прохрипела Рейн, но ответа не получила.       Все уже двигались — Мишонн впереди, расчищая путь катаной, Габриель на подхвате, а Карл, чёрт возьми, этот тупой, упрямый мальчишка с пистолетом, который снова тащил её на себе, хотя она ничего не просила. Где-то позади уже хрустели ветки и шаркали десятки ног, — но здесь, под пологом сосен, казалось, можно было перевести дыхание.       — Отпусти, — выдохнула Рейн, пытаясь вырваться из хватки Карла. — Я сама.       Она заковыляла, опираясь на стволы, спотыкаясь, но не останавливаясь. Боль уступила место гордости, а гордость Рейн умела перешагивать горы.       Карл шёл рядом. Не касался. Но и не отставал. Его дыхание было хриплым, сбивчивым — не столько от быстрой ходьбы, сколько от невысказанных слов и непонимания её поведения. Они прошли ещё минут десять, пока Мишонн не подняла руку, приказывая остановиться.       — Здесь. Переждём.       Она опустила Джудит на землю, укрыла её своей курткой, и только тогда позволила себе сесть и прислониться спиной к холодному камню.       — Ты вся в крови, — тихо сказал Карл, опускаясь на корточки рядом.       Рейн машинально провела ладонью по щеке. Пальцы стали липкими, она посмотрела на них с отстранённым любопытством, будто впервые видела. Шею тоже жгло — там, где лезвие Шелдона скользнуло по коже, оставляя неглубокий, но противный след.       — Царапины, — бросила она, вытирая руку о джинсы. — Не ссы.       Карл не отводил взгляда от её шеи — там, под рваным краем худи, алела тонкая полоса запёкшейся крови.       — Ты где была? — в его голосе, таком тихом и спокойном, сквозило что-то, от чего у Рейн снова заныло под ложечкой. — Мы искали тебя.       Рейн уставилась в лесную чащу. Слова не шли. Точнее, шли, но все они были неправильными, колючими, как ёжики, которые она привыкла метать в ответ на любое проявление чужого внимания.       — Нигде, — буркнула она наконец. — Просто… ушла.       — Зачем?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и глупый. Ну как можно объяснить то, что не укладывалось ни в какие слова? На что она обиделась? На то, что он не нашёл нужных слов, когда они были так нужны? Как его молчание сдирает с неё кожу, оставляя голую, дрожащую, не защищённую ни колючками, ни краской, ни грязными царапинами на лице?       Рейн резко повернула голову и посмотрела Карлу прямо в глаза. В её серых омутах, обычно полных насмешки и вызова, сейчас плескалась такая горечь, что мальчишка, кажется, отшатнулся.       — Иди ты нахер, Карл, — сказала она тихо. — Вместе со своим папашей.       Он замер, брови сдвинулись к переносице с такой силой, что ещё чуть-чуть и точно бы чмокнулись друг с другом. Его глаза, голубые и доверчивые, наполнились чем-то, от чего Рейн захотелось выть в голос. Болью. Обидой. Непониманием.       — Рейн…       — Слышал, что сказала, — отрезала она, отворачиваясь. — Отвали.       Она замолчала. Слова вырвались наружу, и их уже нельзя было вернуть.       Габриель замер с чётками в руках, боясь пошевелиться. Мишонн, чьи глаза, казалось, видели всё, но не выдавали эмоций, перевела взгляд с Рейн на Карла и обратно.       — Нам нужно идти, — сказала она наконец, поднимаясь. — Если останемся здесь — они нагонят. Нужно выходить к шоссе. Рик и остальные пойдут обратно, и мы пересечёмся.       Рейн поднялась. С трудом, опираясь на ствол сосны, готовясь к новому приступу боли — но она не пришла. Только ныла глухо, тупо, напоминая о себе с каждым шагом.       — К шоссе, так к шоссе, — бросила она, не глядя на Карла. — Идём.       Она заковыляла первой, не оглядываясь. Сзади послышались шаги — сначала Мишонн, легко и бесшумно ступающая по мху, потом Габриель, шаркающий подошвами, и, наконец, Карл — его кеды чавкали по влажной земле, медленно, неуверенно, будто он никак не мог решиться, догонять или нет.       Рейн сжала зубы. Не оборачивайся. Не оборачивайся. Мишонн поравнялась с девочкой и перехватила её за плечо, мягко, но твёрдо.       — Хватит, — сказала женщина тихо. — Ты ранишь себя больше, чем его. Он всего лишь мальчишка, который пытается понять, как жить в этом мире. Как и ты.       Рейн дёрнула плечом, высвобождаясь, оставляя комментарий женщины без ответа.