Может быть

Лето №16

Яхта «Лебедь Мейчеров» разрезала спокойные, свинцово-синие воды залива, направляясь к силуэту Мейборта, вырастающему из утренней дымки. Дейзи стояла на носу, вцепившись в полированную леерную стойку. Ветер трепал её безупречно уложенные волосы, но она не обращала внимания. В горле стоял комок — смесь тоски и тяжёлого предчувствия. Шестнадцатое лето. Оно наступило. Позади, в салоне, царила безупречная картина семейной идиллии. Её мать, Эйвери Мейчер-Дэнвер, в льняном костюме оттенка слоновой кости, бесшумно листала журнал. Её отец, Мэтью Дэнвер, разговаривал по телефону низким, деловым голосом — даже здесь, в самом сердце семейного владения, мир его финансовых империй не отпускал его. Дакота, её пятнадцатилетняя сестра, уткнулась в телефон, на её лице — привычная маска подростковой скуки и отстранённости. Пристань Мейборта, выстроенная из того же белого мрамора, что и главный дом, «Мраморная Летопись», встретила их безмолвной, холодной элегантностью. На пирсе, как ожившие статуи, стояли бабушка и дедушка — Лидия и Харрисон Мейчер. Рядом с ними — тётя Амелия и дядя Ричард Хиллс. И там же были они. Сью, её кузен. Девятнадцать лет, в потёртых чинос и простой футболке, он всем своим видом отвергал идею «дресс-кода Мейборта». Его стрижка была намеренно неаккуратной, поза — расслабленной, а улыбка, вспыхнувшая при виде Дейзи, — единственной по-настоящему живой вещью на этой безупречной пристани. Рядом с ним — Рейчел, его младшая сестра, четырнадцати лет, смотрела на всё с робким любопытством. «Лебедь» мягко пришвартовался. Церемония началась. - Дорогая Дейзи, как ты повзрослела, — произнесла бабушка Лидия, позволив себе воздушный поцелуй в щёку. Её взгляд, острый как скальпель, быстро оценил наряд внучки. - Дедушка, — кивнула Дейзи Харрисону. Тот ответил скупым, но тёплым для него кивком. Но всё это было фоном. Фоном для того момента, когда Сью, нарушив все неписаные правила сдержанности, шагнул вперёд и обнял её. Не светски-легко, а по-братски, крепко, хлопнув одной рукой по спине. — Соскучился по твоей кислой мине, Мейчер, — прошептал он ей на ухо, и в его низком, чуть хрипловатом голосе звучало то самое товарищеское тепло, опора всех её прошлых лет на острове. Уголки губ Дейзи дрогнули в почти что улыбке. — Твоя физиономия тоже не радостнее, Хиллс, — парировала она шёпотом, на миг позволяя маске идеальной наследницы сползти. Сью был её союзником. Её партнёром по детским преступлениям на кухне, единственным родственником, с которым можно было дурачиться, не думая о последствиях. Почти. — Дак, иди сюда, — кивнул он её сестре, и та нерешительно подошла. Между сёстрами Мейчер-Дэнвер была пропасть в два года и целая вселенная в понимании правил этой семьи. Их повели к дому — этой белой, холодной крепости на вершине утёса. Разговоры текли плавно и пусто: о погоде, о курсе акций, о предстоящем сезоне. Дейзи шла рядом с Сью, чуть отстав от основной группы. Он был на голову выше её, и его присутствие создавало ощущение незримого щита. — Они уже здесь? — тихо спросила она, глядя в сторону соснового леса, за которым лежали гостевые причалы. Сью понимающе ухмыльнулся. Он знал, о ком речь. О Лжецах. — Синклеры прибыли вчера. Их «Молния» уже стоит в бухте. Джонни… — он бросил на неё быстрый взгляд, — он маялся у пристани всё утро, как щенок. Ждёт. Сердце Дейзи сжалось. Она лишь кивнула, снова натягивая маску безразличия. Но Сью знал её слишком хорошо. Войдя в холл «Мраморной Летописи», она вдохнула знакомый запах — полированного дерева, старой бумаги, воска для паркета. Всё было так же. Идеально. Словно прошлое лето с его пеплом и криками было лишь дурным сном. Но Дейзи знала правду. Она чувствовала её в каждом эхе шагов по мрамору. Шестнадцатое лето началось. И оно уже было отравлено памятью. Сью, будто почувствовав её напряжение, незаметно толкнул её плечом своим плечом — жест поддержки, понятный только им двоим. — Держись, — коротко бросил он, не глядя на неё. Дейзи посмотрела на безупречные стены своего «дома», затем на кузена, чья неряшливая искренность была здесь как бельмо на глазу, и ответила ему тем же шёпотом, полным невысказанного: — Пытаюсь. Это было всё, что она могла сказать. Пока. Но в его присутствии эта попытка казалась хоть немного возможной. После ланча на веранде — церемонии стерильных улыбок и разговоров о погоде, от которых немели скулы — Дейзи наконец смогла отступить. Подняться по мраморной лестнице с позолоченными перилами, пройти по бесконечному коридору, где портреты предков оценивали её молчаливым, надменным взглядом, и закрыться в единственном месте на острове, которое формально считалось её. Комната в башне. Её бабушка, Лидия Мейчер, называла это «комнатой с лучшими видами». Для Дейзи это была комната-свидетель. Комната-наблюдатель. Она щелкнула выключателем, и мягкий, рассеянный свет наполнил пространство. Никаких ярких ламп, ничего резкого — только приглушенная позолота бра на стенах цвета морской пены. Цвет был холодным, успокаивающим и абсолютно безличным. Таким же, как вода в заливе в пасмурный день. Пол под ногами — полированный дуб, такой гладкий, что по нему можно было скользить в одних носках. Поверх — огромный персидский ковер с выцветшим узором, который поглощал любой звук. Здесь даже шаги становились бесшумными. Мебель была антикварной, легкой, французской. Кровать с балдахином из полупрозрачного муслина, больше похожая на декорацию из музея, чем на место для сна. Туалетный столик с трюмо в позолоченной раме, где отражалось ее лицо — бледное, с темными кругами под глазами, которые не скрывал даже безупречный консилер. Письменный стол из красного дерева с бронзовыми инкрустациями. На нем — ничего. Ни одной случайной бумажки, ни ручки, выбившейся из строя. Чистота была абсолютной, навязчивой. Главной доминантой служила стена напротив кровати. Почти целиком состоявшая из встроенных шкафов с фасадами из бледного, матового ореха. За этими дверцами, идеально пригнанными друг к другу, хранился ее гардероб. Летние платья из шелка и льна, сложенные так, что на ткани не оставалось ни единой заломы. Костюмы. Обувь в отдельных коробках. Каждый предмет был частью униформы, доспехов, которые она надевала каждое утро. Инвентарь идеальной наследницы. И только одно выбивалось из безупречного ряда. На стене, между шкафами, висела небольшая акварель в тонкой деревянной раме. Вид на старый пирс с покосившимися сваями, написанный ею лет в двенадцать. Мазки были небрежными, цвета слишком яркими, перспектива хромала. Бабушка Лидия называла эту картину «милой детской шалостью» и разрешила оставить — как неопасное свидетельство того, что у девочки когда-то были детские увлечения. Картина была дверью. Дверью в мир до — до сложности, до лжи, которая еще не стала игрой со смертельными ставками. В мир, где пирс был просто пирсом, а не местом, где всё пошло под откос. Дейзи подошла к панорамному окну, выходившему на запад. Руки сами легли на холодное стекло. Отсюда, с высоты птичьего полета, Мейборт был как раскрытая книга по ландшафтному дизайну и тотальной изоляции. Остров напоминал неправильный, вытянутый треугольник, обращенный острием против северного течения. Север. Здесь, на самой высокой точке скалистого утеса, как корона на челе, высилась «Мраморная Летопись». Особняк в стиле нео-палладио, целиком из итальянского мрамора, который за десятилетия приобрел благородный медово-серый оттенок. Позади дома раскинулись «идеальные сады» — геометрические лабиринты из стриженного самшита, розовые аллеи, выверенные до сантиметра, беседки, увитые глицинией. Природа, поставленная на службу амбициям и эстетике Мейчеров. Восток. Пологий спуск к единственной песчаной бухте с белым, как сахар, пляжем. Место для редких, тщательно отобранных пикников с гостями. Рядом — гостевые коттеджи, теннисные корты с покрытием из травы, идеально подстриженной, как и все на острове, и яхтенный причал для катеров поменьше. Запад. Под самым ее окном начинался дикий, обрывистый склон, поросший колючим кустарником. Узкая, почти невидимая сверху тропа вела вниз, к потаенной, каменистой бухточке. Они с Джонни когда-то назвали ее «Пиратской». Там вода была всегда ледяной, даже в августе, а берег усыпан гладкой, отполированной морем галькой. Там не было мрамора. Там не было глаз. Юг. Самая обширная и глухая часть острова. Старый сосновый лес, густой и темный. Деревья стояли так тесно, что даже в полдень под их сводами царил зеленоватый, душный полумрак. Там прятались заброшенные охотничьи домики времен прадеда, заросшие папоротником тропинки и озеро в форме полумесяца — темное, неподвижное, как черное зеркало. Лес был естественной границей, живой стеной между кукольным миром усадьбы и диким, неконтролируемым сердцем Мейборта. Лесом, где они, Лжецы, чувствовали себя по-настоящему свободными. Пока не перестали. А за проливом, узкой полосой свинцовой воды, виднелся мыс Бичвуд. Всего десять минут на катере. Отсюда, в ясный день, можно было разглядеть крыши особняков Синклеров и Патилов — другие крепости, другие семьи, другие секреты. Их мир был так близко, что его почти можно было потрогать. И так далеко, как будто они находились на разных планетах. Дом вокруг нее дышал. Тихими, скользящими шагами горничных на первом этаже. Глухим, мерным гулом голосов из кабинета деда — он вел какой-то свой вечный, тихий разговор по телефону, решая судьбы фондов и корпораций. Слабым, вездесущим запахом кофе, полония и воска для паркетов. Это была не тишина покоя. Это была тишина ожидания. Тишина, в которой слишком громко звучал стук собственного сердца. Где-то там, в зеленом мраке леса или уже на чьем-то причале, они собирались. Каденс со своей колючей проницательностью. Миррен со своей магнитной, опасной легкостью. Гат с его вечным блокнотом, куда он записывал не мысли, а улики. И Джонни… Джонни с его смехом, который сносил все барьеры, и с его обещаниями, которые они давали друг другу прошлым летом. Обещания, которые сейчас висели в воздухе этого нового лета, хрупкие и ненадежные, как паутина. Она не позволяла себе думать о прошлом лете слишком конкретно. Это было скопление ощущений: соленый ветер, звон бокалов, ощущение полной, вседозволенной свободы под сенью ночи. Игра. Просто игра. Еще не ставшая той игрой, после которой ничего нельзя вернуть. Дейзи резко отвернулась от окна. В комнате было прохладно, тихо и безупречно чисто. Пока. Внизу, на идеальном зеленом ковре лужайки, она увидела знакомую фигуру. Сью. Ее кузен что-то оживленно говорил старому садовнику, Джерарду, размахивая руками в сторону леса. Его движения были широкими, небрежными, полными жизни. Он здесь всегда выглядел немного чужеродным телом — слишком громким, слишком реальным для этого отлаженного макета мира. Он поймал ее взгляд, поднял голову к ее окну и, не меняя выражения, коротко кивнул. Ты здесь. Я здесь. Солидарность. Понимание того, что они оба — немного посторонние в этом храме собственной семьи. Она не кивнула в ответ. Просто смотрела, пока он не отвернулся и не зашагал прочь, к темному краю леса, оставляя на безупречной траве следы своих поношенных кроссовок — временное, недозволенное пятно реальности. Дейзи отступила от окна, вглубь своей безупречной, холодной комнаты. Она была крепостью. Остров — тюрьмой из самого дорогого мрамора. А это лето, шестнадцатое, было подвешенным в воздухе вопросом. Оно еще не случилось. Оно могло пойти по любому пути. Оно пахло не дымом, а густым ароматом роз с клумб, солью, ожиданием и бесконечными, пока еще не произнесенными, ложями. Правда, жгучая и окончательная, лежала впереди, за поворотом тропы, у кромки воды, в глубине леса. Пока до нее можно было не дотрагиваться. Пока можно было просто стоять у окна и чувствовать, как по спине пробегает холодок, которого нет на самом деле. Стук в дверь застал Дейзи за распаковкой чемодана. Не тихий стук горничной, а три энергичных, нетерпеливых удара — так стучала только она. — Входи, мам! — крикнула Дейзи, и в голосе ее прозвучала та самая легкость, которая появлялась только здесь, на острове. Дверь открылась, и на пороге появилась Эйвери Мейчер-Дэнвер. Она, как всегда, была воплощением сдержанной элегантности в своем льняном костюме, но уголки ее губ были чуть приподняты — островная версия широкой улыбки. Ее знаменитые мейчеровские волосы, цвета спелой пшеницы с серебряным отливом, были убраны в небрежный, но безупречный низкий пучок. — Переодевайся, солнышко, — сказала Эйвери, и в ее обычно ровном, прохладном голосе звучала теплота, которую она приберегала для семьи и Мейборта. — Мы плывем к Синклерам. Открытие сезона. Твои дикари, должно быть, уже скучают. Сердце Дейзи радостно екнуло. Наконец-то. Весь долгий путь из города она думала только об этом — о соленом ветре, о смехе, о том, как тень сосен падает на старое пристанище Лжецов у озера. О Джонни. — Уже плывем? — спросила она, пытаясь сохранить невозмутимость, но глаза ее светились. — Я же только что приехала! — А они — вчера, — с легкой усмешкой ответила Эйвери, подходя к открытому чемодану. — И если верить моим источникам, Джонни Синклер уже три раза сегодня обходил их причал с биноклем, высматривая нашу яхту. Кажется, кто-то не на шутку соскучился. Дейзи почувствовала, как по щекам разливается тепло. Она отвернулась к шкафам, делая вид, что выбирает платье. — Ма-ам, — протянула она, но протеста в ее голосе не было. Было только предвкушение. — Выбирай что-нибудь легкое, но эффектное, — посоветовала Эйвери, присев на край кровати и наблюдая за дочерью с мягкой, материнской улыбкой. — Твое первое появление в этом сезоне. Пусть запомнят. И пусть завидуют. Это была их старая, добрая игра. Эйвери, воплощение светских условностей в городе, здесь, на Мейборте, превращалась в главного болельщика и слегка авантюрного союзника своей дочери. Она обожала эти летние романы, эту дружбу, этот блеск молодости — возможно, потому что в ее собственном детстве все было строже и холоднее. Дейзи провела рукой по вешалкам. Ее пальцы скользнули мимо строгих шелковых платьев и остановились на том самом — цвета морской волны, с открытыми плечами и легкой, струящейся юбкой. Оно было от Сельпы, молодого дизайнера, и куплено специально для этого лета. Оно пахло свободой. — Это! — решительно сказала Дейзи, снимая платье. — Отличный выбор, — одобрила Эйвери. — Надень к нему сандалии на плоской подошве, с золотыми ремешками. И распусти волосы. Пусть ветер играет. Дейзи быстро переоделась. Шелк был прохладным и невесомым на коже. Она не стала убирать свои светлые, выгоревшие за городской весной волосы — лишь нанесла немного блеска на губы и туши на ресницы. В уши — маленькие золотые серьги-кольца. Она повернулась перед зеркалом: в отражении стояла не идеальная наследница, а просто девушка, заждавшаяся лета. И это отражение ей нравилось. — Готова? — спросила Эйвери, вставая. — Отец и Дакота уже ждут на причале. Сью, кажется, уплыл заранее на своем катере. Говорит, «нужно провести разведку». Дейзи рассмеялась. Похоже на Сью. Она взяла легкую парео на случай, если вечером станет прохладно, и сделала последний взгляд на свою комнату. Теперь, в этом платье, она казалась не клеткой, а стартовой площадкой. — Готова, — сказала она, и в этом слове было все: и волнение, и радость, и щемящая нежность от возвращения домой. Они вышли из комнаты, и их шаги, быстрые и легкие, зазвучали по мраморному коридору в унисон. По дороге Эйвери мягко положила руку ей на плечо. — Радуйся, дорогая, — тихо сказала она. — Это ваше лето. Пусть оно будет волшебным. И Дейзи верила в это. Верила всем сердцем. Пока они спускались по белой лестнице к ожидавшей их яхте, она думала только о бликах заката на воде, о музыке, что будет звучать с веранды Синклеров, и о том, как она обнимет своих друзей. Джонни. Миррен. Гат. Каденс. Тень прошлого лета — та самая, что пахла дымом, — тихонько притаилась где-то на задворках сознания. Но сейчас, в этот совершенный момент начала, Дейзи решительно отодвинула ее подальше. Правда, страшная и неудобная, могла подождать. Сейчас было время для смеха, для легкой лжи, для обещаний, данных шепотом под звездами. Сейчас было время быть просто счастливой. Яхта отчалила от причала Мейборта, устремляясь к огням мыса Бичвуд. Дейзи стояла на носу, вцепившись в леера, и ветер трепал ее светлые волосы, унося прочь последние остатки городской пыли и тяжелых мыслей. Впереди было их лето. Их шестнадцатое, ослепительное лето. И оно только начиналось.