Ē cineribus.

Август не знает, сколько они так стоят в обнимку. Внутренняя дрожь не утихает, от нее вибрирует все тело, так он ощущает порой свою энергию, ток, текущий по венам вместе с кровью. Но сейчас это невысказанная и нарастающая истерика, которую Август ван дер Хольт всеми силами пытается сдержать. За несколько лет отношений он научился полностью расслабляться рядом с этим мужчиной, и каждое Димино прикосновение его собственное тело воспринимает как сигнал: можно выдохнуть, не нужно держать лицо, можно опустить плечи, если устал. Он долго учился не скрывать от него свои чувства и эмоции и не только быть откровенным, а позволить себе испытывать их. Эти трое суток он провел в аду, но еще в большем аду их провел Дима, поэтому позволить себе сейчас его поддержку нельзя — его самого нужно поддержать.  — Ты как? — Август немного отклоняется, не размыкая рук, скользит губами по виску, ерошит волосы по линии их роста, запечатлевает целомудренный поцелуй на лбу и впивается глазами в любимые зеленые омуты. — Ты в порядке? Как с тобой обращались?  — Все нормально, — Дима улыбается своей привычной открытой улыбкой, обнимает руками лицо и несколько раз с силой целует в губы. — Я в порядке, в порядке.  — В порядке? — Август хмурится, глядя на ссаженные костяшки и кровоподтеки на запястьях. Внутри все покрывается ледяной коркой, и тело забывает, как дышать, только обшаривает взглядом открытые участки кожи в поисках новых синяков.  — Я просто был…ммм, беспокойным пленником. Мне сразу сказали, что, если я буду паинькой, все будет хорошо. Я паинькой не был.  Дима снова улыбается, а него кровь в ушах шумит так, что начинает темнеть в глазах, и, кажется, он сейчас грохнется в обморок. Пальцы прошивают короткие разряды. Когда-то Август шарахался от него в эти моменты, но сейчас не убирает рук с широкой спины. Дима их чувствует через одежду и улыбается еще сильнее — ему это нравится. Любимый. Безумный. Паинькой он не был.  Август закрывает глаза. Три дня назад его мир рухнул. Их общий мир рухнул, и для этого хватило одного телефонного звонка. Диму похитили, и весь мир горел к чертям.  И вот сейчас он стоит здесь, живой и почти невредимый, и рассказывает, что не был паинькой… — Прости. Я не мог просто сидеть на месте, — Дима трется носом о щеку. Это тоже было правдой, трусом Дмитрий Дубин никогда не был, а рисковать своей жизнью привык еще и на работе. За других, за себя — не так уж и важно. Особо безрассудности за ним не замечалось, иначе Августа бы, наверное, давно уже инфаркт хватил, но и паинькой не был, да. — В остальном, буквально Ритц. Кормили на убой.  Август внимательно смотрит в глаза. Так, чтобы увидеть боль, которой Дима, возможно, не хочет делиться, но за улыбкой проскальзывает только усталость. Улыбка — скорее всего, тоже защитная реакция, все равно это должно было оставить след у них обоих, и только время покажет, насколько глубоко это смогло навредить.  — Я устал. Вызовешь такси? Хочу домой.  — Да-да, пойдем, — Август отстраняется и берет Диму за руку. Обычно они не слишком охотно демонстрируют отношения на улице, но сейчас Августу плевать. Он больше не намерен выпускать его руку.  Паника нарастает толчками. Тот все равно узнает, не стоило и скрывать, но как сообщить новости, Август не представляет.  — Хэй! — через пару сотен шагов Дима притормаживает и тянет его за руку назад. — Я имел в виду несколько иное, когда просил вызвать такси.  Август кивает и продолжает идти. Честно говоря, это же даже не по направлению к особняку, наверное. Просто куда глаза глядят. Они глядят исключительно вдаль, Дима легко подстраивается к его шагу и молчит, но ответное напряжение становится осязаемым.  — Ты не обращался в полицию, да?  — В ту, которая «мы не ведем переговоры с террористами»? Нет! — Август фыркает.  — Ты мог поговорить с Игорем? — Димин голос звучит вкрадчиво и осторожно.  Август думал об этом, да. Диминого друга он недолюбливал, причем, сам осознавал, что особой причины для такой неприязни и не было. Наглый, самоуверенный, с сомнительным чувством юмора? Ну так Август и сам подарком не был. Наверное, всему виной ревность. К майору Грому Август ван дер Хольт ревновал всегда, порой до черной пелены в глазах. Дима ни разу не давал ему повода для подозрений, ему можно доверять целиком и полностью, и все же Игорь — друг Димы, и Дима любит и его тоже. Не так, как самого Августа, нет, но любит. И восхищается, в какой-то мере Гром — его кумир. Восхищенный взгляд игнорировать получалось не всегда. И все же Август без вопросов обратился бы к нему, если бы считал, что это поможет Диме.  — Его методы… — Август морщится. — Я не мог тобой рисковать.  — То есть ты просто заплатил, — подытоживает Дима. — Впрочем, я не удивлен. Я с самого начала полагал, что будет так. И сколько они потребовали?  Август молчит. В любой другой ситуации он бы не сказал, потому что это не имеет никакого значения. Whatever.  — Ави, ты чего? — Дима останавливается и заглядывает в глаза. — Я же не собираюсь тебя осуждать.  Его палец привычно гладит запястье — фирменный успокаивающий жест Дмитрия Дубина.  Самый родной и близкий для него человек, кому и рассказывать, как не ему?  — Всё.  — В смысле всё? — Дима непонимающе сводит брови. — Весь оборот? Весь доход? Все накопления? Все акции? Все тайные счета на Каймановых островах? — он улыбается.  — Просто всё. Дима, я не могу вызвать такси, у меня нет денег. — Август высвобождает руку и показывает на себя. — Все, что у меня осталось — только костюм.  Теперь уже молчит Дима. Выражение его лица толком и не меняется, но такую новость точно придется переварить. Он сам еще не успел переварить это. Естественно, он не раздумывал. Отдать все за жизнь Димы? Где поставить подпись?  Подписей пришлось ставить много. Все растянулось на три дня, потому что он бесконечно подписывал бумаги и переоформлял собственность. Некоторым сделкам требуется два-три рабочих дня. Он не спал, кажется, не ел, но это не имело никакого значения, в голове билось только одно — «Дима».  И здесь, сейчас с ним, до возвращения, до встречи, до первого объятия и после него, до нынешнего момента Август действует только на остаточном действии адреналина. Осознание начинает накрывать только сейчас.  — Все вещи, техника, одежда… У меня больше ничего нет.  Дима снова хватает за руку и с силой сжимает пальцы.  — Твои подарки, рисунки… — голос звучит все тише, а окружающий мир начинает дрожать.  — Я нарисую новые, — Дима прочищает горло, убирая появившуюся хрипотцу.  — Там были и твои вещи!  — Ничего.  — Нам некуда идти. У нас больше нет дома… — шепотом заканчивает Август. А вот теперь его накрывает. Ощущение, что он проваливается во тьму. Куда они оба пойдут? Дима устал, ему нужно отдохнуть. Август затравленно оглядывается. Что он теперь может предложить? Посидеть на скамейке? Полежать под ближайшим деревом? Совершить преступление и загреметь в тюрьму?! А что, там накормят, можно выспаться.  — Ави, успокойся, все хорошо, — Дима притягивает к себе в объятия и бодает головой подбородок.  — Куда мы пойдем? — Август истерично смеется. — У вас есть эти… как их? Shelters. For the homeless. Или мы можем обратиться к твоему другу, чтобы нас арестовали.  — Все хорошо, — Дима шепчет прямо в губы, — все нормально. Просто успокойся. Обними меня и дыши.  Слова доносятся до ушей с опозданием, тихо, будто сквозь слои ваты. Дима сам заводит его руки себе за спину и ждет, пока его мозг обработает информацию, прогрузит окружающее пространство. Август ван дер Хольт чувствует себя неправильной функцией, зависшей компьютерной программой, он заставляет себя двигаться, сомкнуть руки на спине и смотреть ему в глаза. Хочется отвернуться, закрыть их, сбежать в царство Морфея или глубокий обморок, но он должен. С Димой — должен.  — Все нормально, родной, все хорошо. — Ни в голосе, ни в глазах нет ни тени осуждения за те эмоции, что Август сейчас испытывает. — Нам обоим нужно отдохнуть, поехали.  Дима коротко целует в уголок рта и обнимает за шею так, что Августа по всему позвоночнику продирает. Сжимает шрамы с такой силой, словно это удар тока, проводит ногтями по макушке, чтобы от пальцев разбежались мурашки. Он лучше самого Августа знает, какие участки начинают неметь во время стресса, и как его тело можно почти перезагрузить. Наверное, именно так ощущается укол адреналина: зрачки расширяются, мир сужается до небольшой точки, и уже через секунду Дима тащит его в сторону дороги.  — Нам повезло. Я утром надел старые джинсы, там в карманах был ворох старых чеков и наличка. Немного, но на машину хватит. Бумажник и телефон у меня, конечно, забрали, а эти бумажки остались со мной. Может, не заметили, может, сочли неважным… В любом случае, это нам на руку. Так, подожди, я поймаю машину.  Дима оставляет его у дороги, а сам скатывается с пологой клумбы, играючи лавируя между цветами. Его движения легкие и непринужденные, походка привычно пружинящая, и обручи, сдавливающие сердце, немного слабеют. Значит, правда, не избит и не травмирован.  Когда Августа сковывает стресс, Дима активизируется. То ли боится, что все взорвется (хотя с начала их отношений Август стал контролировать себя гораздо лучше и стал спокойнее), то ли старается минимизировать выброс кортизола, однако даже сейчас — травмированный не физически, но морально — умудряется в мгновение ока найти машину, запихнуть туда их обоих, вытащить по приезде, затолкнуть в подъезд какого-то дома и тащить по лестнице.  Август за это время успевает моргнуть раза три, не больше.  — Подожди, куда мы приехали?  — К маме, — Дима широко улыбается ему, а потом — в открытую дверь.  Для Августа время снова смешивается в кашу. Вот он перешагивает через порог, и его уже обнимают (наклоняться приходится чуть ли не вдвое, Димина мама невысокого роста), снимают пиджак, суют тапочки. Он отвечает что-то автоматически, возможно, даже невпопад, не различает, какими репликами обмениваются Дубины в кухне, обнаруживает себя сидящим на табурете, вооруженным ложкой и куском хлеба, когда перед носом дымится огромная тарелка борща. Август не чувствует голода. Ест просто автоматически, не ощущая вкуса, и рад, что Дима наворачивает еду, как будто его там не кормили «как на убой».  Мягкий голос выдергивает из размышлений:  — Август…  Август вскидывается и с удивлением обнаруживает себя в комнате вместо кухни. Он сидит на каком-то одиноко стоящем стуле, а Дима пристроился на краешке дивана. Уже успел сходить в душ? Домашняя футболка, спортивные штаны и обманчиво-мягкий образ. Дима не притворялся и не врал, не играл роль перед другими и тем более перед ним, но мало кто знал, какие стальные канаты нервов кроются под этой мягкой внешностью.  — Я… не знаю, что делать.  — Просто жить, — Дима улыбается. Расстояние между ними совсем узкое, поэтому он без проблем дотягивается до коленок и накрывает их ладонями.  — На что? Как мы будем жить?! Ну, что ты смеешься?! Дима!  Отчаяние снова падает на плечи гигантской волной и тянет за собой, Август захлебывается в ней, задыхается, тонет. У него не осталось ничего, за что он мог бы схватиться, с чего начать.  Дима вырастает рядом. Теплый. Сияющий. Звонкий. Смеющийся. Вот над чем тут можно смеяться? Над чем?! Его пальцы скользят по линии челюсти, нежно сжимают подбородок, заставляют поднять голову и окунуться в темную зелень его взгляда.  — Счастливо, Август. Мы будем жить очень счастливо.  Дима прижимается поцелуем к губам и тянет его за руку:  — Пересядь на диван.  — Зачем?  Этот стул как лобное место, он сейчас этого заслуживает.  — Я хочу к тебе на колени. А стул старый, нас двоих не выдержит.  Август пересаживается на диван и сразу ощущает тяжесть Диминого тела. Тот перекидывает ногу через колени и усаживается сверху лицом к лицу. Ему не тяжело, он привык, он любит это ощущение. Дима словно припечатывает его к дивану и полу, стабилизирует, обозначает место в этом мире.  — У меня даже трусов запасных нет, — трагическим шепотом сообщаем Август. Он не может выкинуть это из головы — у него больше нет ничего, ему даже переодеться не во что после душа.  — Ави, ты так долго заботился о нас, теперь моя очередь. Я не смогу обеспечить тебе такой же уровень, как у нас был, но я куплю тебе трусы. И костюм. И новую пижаму. Мы поживем неделю у мамы, а потом я получу зарплату и сниму нам квартиру. Маленькую, но нам с тобой хватит. Дима прижимает его голову к своему плечу и бесконечно гладит волосы, ерошит их, массирует скальп.  — Я не могу жить у твоей мамы… — Август прижимается щекой к плечу, устраивает руки на бедрах.  — Почему?  — Мне стыдно.  — За что?  И до сих пор, несмотря на теплые губы на макушке, сложно признаваться ему в слабостях, ошибках, рассказывать о своих чувствах. Август вздыхает.  — Тебя похитили из-за меня. Ты же прекрасно понимаешь, что это «все» — издевка. Если бы речь шла о богатстве, забрали бы все виды денег.  — Да, — Дима вздыхает. — Это очевидно.  — Это очевидно тебе, это будет очевидно и твоей маме. Я не справился, подвел тебя, подверг опасности… — Кстати, ты ей не рассказывал?  — Решил не волновать зря.  — Я поговорю с ней, все равно она узнает, слухи расползутся быстро. Лучше от меня. — Август молчит и закрывает глаза. Он чувствует тепло своего мужчины, стук его сердца, слышит дыхание и думает, что нужно было бежать отсюда, в шелтер, да хоть на улицу! — И я уже чувствую, как ты загоняешься… Август, моя мама тебя очень любит. Ты морозишься, твоя мама умерла очень давно, и ты успел забыть, как это, — когда тебя любят. У тебя есть семья, не только я. И мама прекрасно понимает, что всегда виноват преступник, а не жертва. Ты — тоже пострадавшая сторона. Ты отдал все за мою жизнь.  — Дима, — Август поднимает голову и прямо смотрит в глаза. Дима говорит важные вещи, но есть еще более важное, что он должен сказать. — Я не думал ни секунды. Я говорю о деньгах, но я не жалею, я поступил бы так же снова. Так долго получилось из-за оформления документов. — Я знаю, — Дима так же серьезен, — я никогда не сомневался в тебе, Август. Я переживал за тебя. Как ты?  — Это я должен у тебя спрашивать!  Слова вырываются сдавленным рыком, и от этого злость еще сильнее плещется внутри. В какие-то моменты он не можем собраться, не в состоянии быть адекватным и спокойным. Почему так? Почему всегда с ним? Для Димы хочется быть лучше, быть лучшим.  — Ты и спрашивал. Я нормально. А теперь спрашиваю я: как ты, Август? — Дима серьезен, но спокоен, не злится.  — Я не могу собрать себя в целое. У меня в голове словно бумажные обрезки, все шуршит и шевелится. Хаос. Дышать не могу нормально. Ты здесь, и я очень рад… Но я не помню, когда я был в душе, я в грязной сорочке, а ты чистый… в футболке. — Август отстраняется, руки соскальзывают с бедер на колени. Он чувствует себя неуместным.  Дима одним движением стягивает с себя футболку и протягивает ему:  — Прости, у мамы только один комплект моей одежды — штаны и футболка, я их надеваю, когда помогаю с каким-то мелким ремонтом. Дима гладит его по голове, но сейчас это не расслабляет — Август беспомощно комкает футболку и ощущает, что сейчас сорвет какой-то последний внутренний стопор. Сегодня можно не бояться навредить Диме — на это тоже нет сил, он просто рассыплется.  — Я сейчас расплачусь… Он старается шептать неслышно, но Дима, конечно, же слышит.  — Это нормально. Твоя нервная система перегружена, если хочется плакать — плачь. Димины сильные руки максимально мягко притягивают вплотную. Август прижимается щекой к теплой груди и вдыхает родной запах, пытаясь успокоиться. В голове раскручивается смерч, его засасывает в воронку, и он не знает, как оттуда вынырнуть. Он сгребает Диму в охапку и прижимает изо всех сил. Чтобы трещали мышцы, чтобы болели пальцы, стискивающие футболку. В этом весь Дима — он снимет с себя последнее и отдаст.  — Есть только одно, что мне будет трудно или вовсе невозможно обеспечить, — Дима прижимается губами к макушке, — обслуживание твоего протеза. Даже боюсь представить, сколько это стоит. Нам придется быть аккуратней. Тебе хочется плакать? Плачь, не стесняйся. Плачь, кричи, выплескивай эмоции, не копи заряд. Не нервничай, просто отдыхай. Ты когда спал в последний раз?  — Я не помню. — Август с неохотой отрывается от теплой кожи и смотрит в глаза. — Дима, я так тебя люблю… — Я обожаю тебя, Ави. Ты лучший мужчина в этом мире, но почему-то даже сейчас, сделав для меня все, считаешь, что подвел меня…  Дима гладит его щеки с нажимом, чтобы его прикосновения ощущались даже через отросшую щетину, и Август закрывает глаза.  — Не только тебя. Я подвел мою команду. Рядовые сотрудники даже не узнают, что у компании сменился владелец, они продолжат работать. А мой ближний круг мне пришлось уволить одним днем. Я выплатил все деньги по текущее число, но в таком случае полагается оплата за три месяца как компенсацию. Ее я не мог заплатить. Лучший мужчина в этом мире выкинул на улицу толпу людей, лишив жилья и стабильности. — Август на секунду с силой зажмуривается, но ядовитую горечь не вытравить из организма. — Знаешь, мне казалось, я предусмотрел все — у меня было много скрытых от общественности счетов в разных странах, отличная финансовая подушка. Я ошибся.  Август сдавливает руками эту восхитительную талию, вдавливает пальцы в поясницу, в копчик, и яростно добавляет:  — И я поступил бы так же сотни, тысячи раз, даже если бы все меня возненавидели. Весь мир сожгу за тебя.  — Я знаю, — шепчет Дима, склоняясь ниже. Его глаза сейчас — дула ружей, зрачки во всю радужку. Дима действительно знает все о нем: и хорошее, и плохое. И все равно остается рядом. И тянется первым.  Они целуются впервые с момента похищения. От прикосновения Диминого языка продирает током, его протез сейчас совершенно не причем. Они оба устали и сбиты с толку, взаимная нежность залечивает раны, заставляет их рубцеваться. Август запускает пальцы в волосы, сдавливает затылок и впечатывает Диму в себя еще сильнее. Этот жадный язык сводит с ума. От него кружится голова, низ живота наливается тяжестью; стальные пальцы на плечах заставляют дрожать все мышцы.  — Ты очень устал? У меня есть предложение… Еще можно было бы сохранить равновесие, удержать наваливающееся тело, но мурлыкающие нотки в голосе прокатываются по мышцам не хуже горячих рук, и Август позволяет себе откинуться назад, упасть спиной на мягкую постель. Полуголый мурлыкающий Дима может ничего не уточнять, достаточно его пьянящего обжигающего взгляда — и Август сам уже, как пьяный. Руки сами скользят под резинку штанов и сдавливают ягодицы. Дима назвал его лучшим мужчиной в мире, и такое он говорит часто, но лучший мужчина — он. Добрый. Чуткий. Нежный. Сильный. С невероятно огромным сердцем. Димино тело восхитительное, но сводит его с ума все вместе — он.  — Мы не можем… — Август бессильно закрывает лицо ладонями.  — Я бы так не сказал, — Дима трется членом о его пах, и, конечно, совершенно прав, они оба заведены.  — У нас нет смазки! И денег, чтобы ее купить, — тоже.  Август сдавливает виски и отводит волосы с лица. Это их новая реальность, нужно к ней привыкать. — Я… могу попросить у мамы какой-нибудь крем… — Дима выглядит растерянным, а потом начинает хихикать. Он смеется так заразительно, что в ответ начинает смеяться и Август. Нервно и истерично, но, похоже, Дима ржет точно с такими же нотами. Отсмеявшись, он вытягивается рядом и притягивает к себе.  — Твои руки… Мы их не обработали, — Август перехватывает запястье и невесомо прикасается к ссадинам. Об этом нужно было думать, а не о сексе, damn! Эти три дня совершенно его измотали, а последние часы будто на американских горках: от восторга от того, что он рядом, живой и невредимый, до глубочайшей пропасти глухого отчаяния и безысходности.  — Это просто царапины, хэй, — Дима перехватывает пальцы и кладет себе на грудь, — останься со мной, не пропадай. Ты мне так нужен, Август. Просто забудь обо всем, неважно, где мы, есть просто мы. Обожаю твои мозги, но иногда они тебя так перегружают. Впрочем, я знаю пару способов опустошить твою голову… Можно обойтись и без смазки.  Конечно, он прав. Дима вообще чудовищно часто оказывается прав, иногда это даже бесит, но не сейчас. Сейчас действительно требуется выкинуть из головы все, только Дима имеет для него значение в этом мире.  Август откидывает голову и медленно тянется. Мышцы так сильно скованы переживаниями последних дней, что ощущаются тугой пружиной, которую не получается растянуть. Сейчас бы горячую ванну и массаж, чтобы снова ощутить привычную легкость движений.  — О да…  Восхищенный выдох и рука, жадно стискивающая член через штаны, вызывают прилив жара. Август улыбается. Впервые за последние дни внутри лопается один из обручей, стягивающий все внутренности. Он и не заметил, как стемнело. Полдня будто выпало из жизни. Он же был все время тут, разговаривал, ел, присутствовал, прикасался, но когда успел потерять столько времени?  Димины волосы серебрятся в свете фонарей, а глаза блестят почище их.  — Мой. — Дима ослепительно улыбается и нависает сверху.  — Твой. — Август прикасается кончиками пальцев к мягкой щетине. Они оба предпочитают отсутствие растительности на лице, но иногда для разнообразия не бреются. А в последние дни им обоим было не до бритья. — Дашь мне… что-нибудь? Я схожу в душ и вернусь к тебе.  — Обойдешься, мистер ван дер Хольт. Я не выпущу тебя из постели без оргазма! — Дима фыркает и, не теряя времени, расстегивает штаны и нервно дергает пуговицы рубашки. Ну да, сам-то свежий, в чистой одежде, а Август ван дер Хольт, как бродячий пес, помятый и не слишком-то чистый. Впрочем, вся его идеальность осталась в прошлой жизни, такую одежду они больше не смогут себе позволить, теперь будет все иначе, но главное — с ним. И иногда с лейтенантом Дубиным лучше не спорить.  — Без моего оргазма или без твоего? — уточняет Август и одним движением стягивает с Димы штаны с трусами сразу. В этом плюс всех мягких резинок — любимый зад можно сжать уже через секунду.  — Желательно, без нашего, но если так будет стоять вопрос, то без твоего, — Дима невероятно серьезен. Да, они оба сделали бы такой выбор. Август выпутывается из рубашки и приподнимает бедра, чтобы Дима мог раздеть его. У того на его одежду фетиш, особенно на подтяжки для носков. С ними он возится особенно долго, растирая следы на коже. Август скашивает глаза — за пару дней они оставили глубокий след, раньше он исчезал намного быстрее.  — Иди сюда, — хрипло зовет он, и Дима с готовностью вытягивается рядом, скинув свои штаны.  У Августа тоже есть фетиш. На самом деле, фетиш не один, и вообще, весь Дима — его фетиш, но сейчас он просто умирает от желания прикоснуться к тугим завиткам внизу живота.  — Обожаю твои волосы… везде, — Август выдыхает в приоткрытые губы, царапает кожу, пропуская волоски сквозь пальцы, чувствуя, как начинает потряхивать изнутри. Он обожает Димин натуральный блонд. Светлые кончики ресниц, пшеничная щетина, золотящиеся волоски на предплечьях, но почему-то именно этот участок, эта дорожка волос, которые спутываются между собой, когда Дима яростно вытирается после душа, — это сводит с ума, выбивает внутренние пробки. Возбуждение обрушивается яростной волной и погребает под собой. Сколько раз они долго целовались, неторопливо ласкали друг друга, а сейчас с первых прикосновений уже член колом стоит, перед глазами все плывет, и руки трясутся… — Да, — Дима облизывает губы. — Коснись его, Август, я ебнусь сейчас.  — Давай поцелую, — Август коротко кусает губу и собирается сползти ниже, но Дима перехватывает его за поясницу, затаскивая на себя и выгибая бедра навстречу.  — Я кончу сразу, Ави. Хочу так.  Дима закидывает одну ногу на ягодицы, беспардонно впиваясь руками в спину, шрамы, протез и трется членом о его пах. Смазка и тут бы не помешала для лучшего скольжения, но, да, похуй, она не нужна. Август с рычанием подсовывает руки под спину, обнимает со всей силы и подхватывает ритм. Протез сегодня максимально инертен, организм опустошен и вымотан, но между ними искрит. Искрит без разрядов, искрит без электричества, просто это — Дима. Который стонет в ухо, который умудряется задержать их движения на пике, делая их жестче, резче, и вот уже Август вколачивается в его живот, в его роскошные бедра, в член.  — Дима… Август любит его называть по имени. Август любит его называть. Август любит его. На шее завтра останутся следы от зубов, от поцелуев, но остановиться уже невозможно. Единственное, на что еще как-то хватает самоконтроля — стонать потише, но, кроме этого… Боже… Август приподнимает голову, слизывает солоноватые капли с виска, перечеркнутого вздувшейся веной, и кончает. Виски сдавливает до темноты в глазах, стон приходится выплевывать во влажные волосы. Дима стискивает ягодицы, продолжая движения:  — Ави, еще немного… И Август продолжает размазывать сперму между ними снова и снова, пока не чувствует, как между ними становится еще влажнее и горячее. Он останавливается медленно. Мозг уже частично отошел, а вот Дима, похоже, еще в ауте, даже руки разомкнуть не может, поэтому Август просто распластывается сверху и прикрывает глаза, выдохнув:  — Охуительно.  Под закрытыми веками качает на волнах. Август редко пьет, но сегодня он пьян их любовью. Дима согласно мычит.  Проваливаться в сон окутанным Диминым запахом под поглаживание ягодиц — очень уютно, по-домашнему и невероятно расслабляюще. Выспаться, отдохнуть и позволить всему немного устаканиться необходимо им обоим, поэтому Август чуть не умирает, когда Дима выдергивает его из сна довольно бодрым:  — А вот теперь можно и в душ. Вместе.  Только «вместе» как-то и скрашивает ситуацию. Чужой дом — чужие правила. Дома можно было бы просто вытереться простынями, содрать их и бросить на пол, но дома у них больше нет. Точнее, дома больше нет у Августа, Дима сейчас дома.  Август осторожно выбирается из постели, чтобы ничего не испачкать. Последние часы превратили тлен в печаль, но и ее пока слишком много — плита на плечах стала только немного легче.  — Как мы пойдем?  — Прямо так, — Дима целует в плечо и переплетает пальцы. — Мама уже спит. Август растягивает уголки губ, обозначая улыбку. Они оба стараются. Спорить нет сил, да и других вариантов, кажется, у них нет. Эта ситуация могла бы быть смешной, но свой ресурс на эмоции он, похоже, израсходовал раньше, поэтому просто пропускает Диму вперед. Если его мама пойдет из кухни, то хотя бы наткнется на своего голого сына. А вот если отправится из комнаты, то будет лицезреть его задницу и позвоночник.  До ванной они добираются без приключений. У Августа нет сейчас фотофобии, но Дима словно ощущает настроение и вместо верхнего света включает небольшую лампу над зеркалом. Первым делом они смывают сперму друг с друга, а потом, не сговариваясь, обнимаются. Август закидывает руки на плечи и прижимается носом к мокрой макушке. Душевая лейка словно предназначена для них двоих: Август не цепляет ее макушкой, а ореола капель хватает ровно на них двоих. Теплые струи прогревают мышцы, убирают зажимы, но все равно расслабиться до конца не получается, похожая на болезнь усталость не выпускает из своих объятий.  — Я уничтожил все твои работы. Разорвал каждый лист, а потом сжег. — Слезы текут по лицу, смешиваясь с теплыми ручейками. Август уже частично смирился с потерей денег, но лишиться важных вещей оказалось больнее, чем он ожидал. Когда бумага шуршала под пальцами, глаза его были сухими, а сейчас он плачет и не может остановиться. — Я не хотел, чтобы… Прости меня.  Он ничего не смог вынести оттуда, спасти. Да и не пытался — слишком высока была ставка, а вот что-то уничтожать никто не запрещал. Этим он и занимался три дня — отдавал и уничтожал собственную жизнь. Их общую жизнь.  — Тебе не за что извиняться, ты все сделал идеально, — Дима медленно гладит спину. — Ты идеальный, Август.  И хотя Август сейчас отчаянно нуждается в его утешении, хочется отстраниться. Дима только и делает, что утешает его весь день, пока он никак не может справиться со своими эмоциями, а сам никак не реагирует. Потому что некуда вклиниться в Августовское горе? Или потому, что ему все равно?.. В обоих случаях его слезы совершенно неуместны. Хорошо, что под душем их незаметно.  Август отстраняется и яростно трет лицо, стирая остатки слез, растирает его так сильно, чтобы не выдали красные глаза.  — Извини. Я… — он неловко пожимает плечами, не зная, как закончить фразу.  Нужно сбежать и привести себя в порядок. В особняке это было проще: куча комнат, тренировки, работа — и повод искать не нужно. Но никто не мешает сейчас ему одеться и пойти погулять до утра. Побродит по городу, посидит на лавочках. Говорят, вид текущей воды умиротворяет, а в Питере этой воды — хоть топись на каждом шагу.  — Я обидел тебя? Что случилось? За что ты извиняешься? — Дима медленно гладит предплечье и трогательно щурится, пытаясь разглядеть его лицо в слабом освещении.  Август уворачивается от его взгляда и выключает воду.  — Я сейчас пойду прогуляюсь. Вернусь утром, не беспокойтесь, спокойно отдыхайте с мамой.  — Ты с ума сошел? Тебе поспать нужно, какие прогулки? Еще и до утра. Свалишься от истощения где-то в подворотне, как я тебя найду? Давай рассказывай о содержимом твоей буйной головушки, — Дима кладет ладонь на щеку и касается пальцами виска. — Не могу угадать.  — Я слишком много на тебя взвалил… вывалил? Тебе нужно подумать о себе.  — Я думаю о себе. О нас. У нас общие потери.  — Ты никак на них не реагируешь, только успокаиваешь меня весь вечер, — Август поднимает на него взгляд. Сердце щемит при взгляде на усталые глаза. — Просто отдохни.  — Ты думаешь, что мне похуй? — Дима усмехается. — Или что мне тяжело нести то, что ты «вывалил»?  — Даже если тяжело, ты справишься, ты справляешься с любой тяжестью, — Август поправляет сбившуюся потемневшую челку и стирает подушечкой пальца влагу с бровей. Дима не злится и не хмурится, но эта серьезность во взгляде… Он буквально вытащит все на себе. — Просто у тебя не остается места на свои чувства.  — Ох, Август. Я все прекрасно чувствую, и мне не похуй. Просто тебе было тяжелее, — Дима обнимает за шею и целует в ухо. Август накрывает руками широкую спину. Этот мокрый, холодный и прекрасный мужчина сводит его с ума каждую секунду.  — Ммм, кого же из нас похитили, а?  — Но при этом мне всех дел было — быть паинькой, — парирует Дима.  — И ты с этим не справился! — Август смеется.  — Ну… да, — Дима смеется в ответ. — Мне нужно было просто ждать. Я переживал за тебя, я мог только предполагать, что происходит. Вдруг тебя тоже похитили? Вдруг ты уже мертв? Я места себе не находил. И ты тоже, я знаю. Но тебе приходилось еще принимать непростые решения. Отдать все, переоформить бумаги, попрощаться со всем привычным… и не только со своими вещами — с моими тоже. Я просто представил себя на твоем месте: я бы не сразу осознал. Тебе говорят «отдай все за его жизнь» — да забирай, не вопрос. Вот только дом у нас общий, вещи совместные, есть дорогое для тебя… Я знаю, как ты любил мои рисунки. От подарков до самых простых набросков в скетчбуках. И ты уничтожал их сам, чтобы они не достались другим. Ави, да я бы там в три ручья ревел! Я столкнулся только с последствиями. Просто факт — у нас ничего нет. Думаю, я до конца еще это не осознал, и меня как-нибудь накроет сильнее, когда мне потребуется что-то из прошлой жизни, а этого больше нет. Но ты принял на себя весь удар. Мне больно, Август. Мне нравился наш дом. Но за тебя мне больнее.  У Августа подгибаются ноги. Как будто разом закончилась энергия, кто-то выключил кнопку, и все, он гаснет. От эмоций, от Диминой откровенности, от его смеха и серьезности, от недавнего оргазма и поддерживающих рук. Он устал, замерз и уже неспособен на какие-то побеги и прогулки. Зато точно знает, что Дима не даст ему рухнуть в обморок и своротить собой раковину. Но все равно чувство вины перед ним не уходит полностью. Может, что-то можно было сделать, может, он что-то упустил в стрессе?.. — Дим, я так устал… — Тогда пойдем в постель? — Дима прижимает к себе покрепче. — Я знаю, как реагирует твое тело на стресс. У тебя болят плечи, ноги, и это как минимум.  — Мне нужно помыться. — На ногах Август уже держится с трудом, поэтому дотягивается и включает воду снова. Помыться и снова согреться.  — Я тебе помогу. Садись, — Дима помогает опуститься на бортик, и Август с удовольствием вытягивает ноги. Плечи и правда сильно болят, ноги ноют еще терпимо, эту боль можно игнорировать. Наверное, они сейчас зальют всю ванную — Августу сложно привыкнуть к габаритам, а Дима справляется весьма успешно. Дюжина секунд — и Август уже растекается от Диминых рук в собственной шевелюре, вспенивающих шампунь. — Будешь падать в обморок, предупреди. Август вяло угукает, утыкаясь лбом в грудь. Он уже забыл, как это прекрасно — массаж головы. Если бы это было в постели, можно было бы насладиться сполна, но здесь он правда рискует свалиться в обморок, поэтому дает себе всего пару минут, а потом встает. Мылом Август орудует быстро и сам, потому что стоит только представить Димины руки, скользящие по спине и паху… Одного полотенца на двоих им вполне хватает, но вот на путь в комнату этого маловато. Недавно, конечно, они были вообще голыми, но, пока Диму ситуация забавляет, ему это добавляет стресса. Это плюс в список вещей первой необходимости, на которые у них по-прежнему нет ни цента.  — Я добыл тебе медовые пряники и воду на ночь, — Дима откуда-то появляется с пакетом и бутылкой воды, плюхает свою добычу на стол и падает в постель, перекатываясь к стене. — Подозреваю, что мамин борщ — это единственная твоя еда за три дня. Иди сюда.  Мир сейчас выглядит странно. Кажется, что Дима движется в ускоренном режиме, а он, наоборот, будто через тонну воды пробирается. Все усилия вознаграждаются теплым телом, которое обвивается вокруг него, словно лоза. Август улыбается. Можно закинуть на него ногу, обвить руками в ответ и расслабиться, наконец.  Так хотелось бы заснуть и хотя бы на время отключиться от проблем. Отпустить ситуацию естественным образом не получается, Август еще удивлен, как у него не искрит позвоночник и не хлещет кровь из носа. Маска уцелела чудом, только потому что была у Отто, но хорошо, что его сейчас нет рядом — он не готов. Он не готов видеть никого, кроме Димы, и в этом был единственный плюс лишиться телефона — Августа ван дер Хольта сейчас нельзя найти. Теперь это никому и не нужно, мог пытаться только Отто, чтобы вернуть маску. Об обслуживании протеза лучше сейчас не думать. Дима прав, это стоит немыслимых для них сейчас денег, но без него можно обойтись несколько лет.  — Похоже, только секс способен разгрузить твою менталку, — Дима трется губами о переносицу. — Продолжим? Я знаю еще способы обойтись без смазки.  — Я даже не знаю, получится ли у меня, у меня в голове какой-то калейдоскоп, — Август осторожно проминает кончиками пальцев мышцы спины. Конечно, Дима напряжен не меньше него. — В один момент мне кажется, что все прошло, я смирился, в другой — тону в отчаянии, и у меня нет сил удержаться на поверхности, в третий — хочу оттрахать тебя так, чтобы от твоих стонов стекла дрожали…  — Давай остановимся на третьем? Август, у меня от одних твоих слов стоит, — Дима трется членом о его живот и тихо стонет. — Прости, это звучит эгоистично, словно мне плевать, что у тебя в голове. Это не так, просто… — Тс, — Август просовывает между ними руку и сжимает его член. Это самый любимый, роскошный и безумный мужчина. Весь, целиком и полностью, его. И с таким стояком от одних только слов… Он приподнимается и выводит языком дорожку, спускаясь от ключиц. Не такой уж это и длинный, но при этом вкусный путь, а потом он сделает Диме самый потрясающий минет, на который только способен.  — Не соси. — Дима пропускает его шевелюру через пальцы и сдавливает шрамы на плече. — Просто подрочи.  Август внимательно разглядывает разморенное, возбужденное лицо.  Приоткрытый рот, полуприкрытые глаза и тихие стоны всегда протягивают между ними какую-то нить, настолько ощутимую, что ее можно было почти рассмотреть. Ни с кем другим, никогда раньше он не ощущал того же, что с Димой. И в такие моменты он счастлив, что хорошо знает это тело, знает, с какой силой сжимать его член, с какой скоростью дрочить, а если начать массировать уздечку… — Блядь, Август! — скулит Дима, комкая одеяло. — Быстрее!  — Как скажешь, — выдыхает Август, ускоряясь. А теперь можно влажно провести языком по мягкому соску и чувствовать, как он напрягается во рту. Соски были Августовским фетишем. Он сам обожал ласку сосков, его можно было довести этим до оргазма, у Димы соски были немного менее чувствительным местом — это несколько огорчало, но все равно хорошо дополняло что-то еще.  И он торопится насладиться этим. Если Диме не хватит темпа или нажима, он сам поможет бедрами, а пока он сам может жадно стонать, гоняя по рту набухшую горошину, толкая и обводя ее языком.  — С-сука! — Дима запускает пальцы в его волосы, рывком дергает на себя так, что Август морщится от боли — силы тому не занимать, а потом буквально засасывает язык в свой рот, несколько секунд толкается членом в руку и обессилено обмякает.  — Ты сам Дьявол, Господи, — шелестит он и снова вдавливает в свои губы.  — Я тоже знаю, как ты любишь.  Кажется, свою сперму Дима собирает с его руки, потому что член скользит в его кулаке, а дальше уже Августу сложно собрать себя в кучу, потому что даже без сосков этот мужчина играючи доводит его до оргазма. Он почти не стонет, но оргазм полностью его опустошает. Некоторое время он просто не смог бы пошевелиться, даже если бы дом рушился. Он приходит в себя сопящим в висок. Димина довольная улыбка освещает комнату.  — Делай, что хочешь, никуда не пойду, еще один душ я не выдержу, — скороговоркой бормочет Август, откатываясь на спину. — Слушаю и повинуюсь, — Дима, пошатываясь, выбирается из постели.  — Ты голый! — шипит Август вслед очертаниям красивой задницы, уплывающей во тьму коридора.  — Да!  — Аптечку возьми!  Август не засекает время, все еще пришиблен последним оргазмом и не спешит выныривать из этой истомы — мир за ее пределами все еще не радует, но Дима возвращается быстро. Горделиво раздирает упаковку влажных салфеток, склоняется и серьезно уточняет:  — «Влажные салфетки для цифровой техники». Как думаешь, подойдут? Ты можешь считаться цифровой техникой?  — Не очень. Я не кодирую информацию в цифровой код, — Август улыбается под хихиканье Димы.  — Прости, я не нашел человеческих или высокотехнологичных. — Дима аккуратно вытирает его живот и член. Август только успевает открыть рот для возражения, как он добавляет: — Я их хорошо прополоскал. Никакого спирта, чистая вода.  Предусмотрительность и надежность — это его Дима. Догадался бы он сам взять салфетки для техники? Возможно. Догадался ли бы вымыть из них вредную пропитку, потому что предстояло вытирать не только живот, но и нежную кожу члена? Вряд ли. А Дима догадался.  В аптечке находятся пара бинтов и мазь для ран, поэтому Август смазывает травмированные запястья и ссаженные костяшки обеих рук и сооружает повязки. Если Дима и считает это излишним, то не сопротивляется — и за это он ему особенно благодарен. Обработать его раны — это важно. И Августу бесконечно жаль, что он не сделал этого раньше.  Август забирается под одеяло и протягивает руку. Единственное, что ему сейчас нужно — оказаться в его объятиях. Дима с готовностью ныряет под одеяло и устраивается поудобнее, обнимая всем телом. Кажется, только он так умеет — обнимать всем собой. Это не только руки, не только ноги или торс, которым Дима с удовольствием на нем распластывался, это было все его существо. И в эти моменты Август тонул в противоречивых чувствах. С одной стороны, он безумно наслаждался возможностью расслабиться, с другой — эти моменты сбрасывали все наносное, снимали шелуху. Он чувствовал себя эмоционально обнаженным. Настоящим, живым и уязвимым. Сначала он сопротивлялся, потом привыкал, а еще позже учился доверять мужчине, каждый взгляд которого говорил «я не причиню тебе вреда». И, конечно, иногда этот вред они оба причиняли, но всегда случайно. Ни разу Дима не воспользовался его уязвимостью, даже когда злился. И просыпаться с ним было тоже спокойно. Все еще неприятно ощущать себя парализованным, но Август все реже чувствовал приливы страха в эти моменты. Потому что Дима — это «будешь падать в обморок — предупреди». Предупреди, чтобы я успел подхватить, предупреди, чтобы ты не ударился, падая, предупреди, чтобы я попробовал предупредить.  От его внимательного взгляда нервный комок размером с половину Августовского тела как минимум снова начинает ворочаться и напоминать о себе.  — Только не спрашивай, как я. Потому что четвертым моментом были слезы.  — Это нормально, — Дима устраивается щекой на груди. Теплое дыхание греет шрамы на ключице.  — Я помню. Просто я не хочу, — Август утыкается носом в его макушку и закрывает глаза. Она все еще влажная и пахнет шампунем, но уже к утру это превратится в привычный Димин запах.  А через пару часов Август плачет. Плачет, уткнувшись в эту макушку, плачет, пока Дима перебирается выше, прижимает его голову к своей груди, гладит бесконечно волосы и лицо, стирая слезы подушечками пальцев.  Августу чертовски жаль их прежней жизни. Налаженного комфортного быта, привычных вещей. И он совершенно не знает, что делать дальше. Скоро Дима пойдет на работу, а что будет делать он? Сходить с ума одному, в чужом доме. Чем он вообще теперь будет заниматься?  — Я не знаю, что мне делать… — нервно шепчет он, уткнувшись в шею. Этой шее можно доверить любые проблемы.  — Поспать. Потом позавтракать. Потом я сделаю тебе массаж, ты весь скручен в тугой узел, мышцы, как корабельные канаты, — Дима целует его в висок, и это расслабляет.  — Я не знаю, чем мне заниматься дальше. У меня даже документов нет… — Черт, — Дима вздыхает. — Твои документы восстановить сложнее, чем мои. Нужно будет написать заявление об утере, сходить в консульство… Но хорошо, что твой парень — полицейский, правда? Тебя не посадят и не депортируют. Ты умный, Август. Ты можешь что угодно. Хочешь, можешь устроиться к нам перебирать бумажки где-нибудь в архиве.  — Надо мной будут смеяться? — глаза опять жжет подступающими слезами, но он сдерживается.  — Да, наверное, какие-то идиоты будут.  Дима понял его с полуслова. Если газеты еще не пестрят заголовками о его банкротстве, то это случится в ближайшее время. О похищении он никому не сообщал и не собирался, поэтому, наверняка, будут предположения о чем-то типа проигрыша всего состояния на бирже или в казино… Обычно ему было пофиг на мнение людей, но сейчас он уязвим эмоционально, а финансово — раздавлен. Он не сможет начать с прежнего уровня, придется начинать с нуля. С самого дна. С такого глубокого дна, где он никогда не был. Любая его должность будет намного ниже той, что была. Тем более, ему нужно найти новое дело. Конкурировать с самим собой в той же области он неспособен. И над ним будут смеяться… Это надо как-то пережить.  — Набью морду любому, — обещает Дима, и Август улыбается сквозь головную боль.    Через пару часов накрывает и самого Диму. Август ощущает его дрожь через легкую дрему, заставляет себя очнуться, вынырнуть из серой мути и сгрести его в охапку. Его любимое тело горит тем жаром, от которого не помогут жаропонижающие, его бьет крупной дрожью, а еще оно плачет.  Август шепчет какую-то успокаивающую чепуху, не разбирая слов. Он даже не знает, на каком языке, наверняка, половина была на нидерландском. А еще бесконечно стирает слезы, собирая губами со щек.  Диму колбасит до утра. Это должно было случится, он тоже переживает огромный стресс, и Август счастлив, что он смог быть рядом в этот момент. Вот такое у них теперь счастье — дурацкое, пополам с болью и нервами, но счастье.  И это счастье засыпает у него в руках, свернувшись клубком. Его бесконечно сильное счастье.