Пока ты вновь не начнёшь дышать

      Двадцать пять секунд.       Ни больше ни меньше. Он даже не помнит, кем был до этих двадцати пяти секунд.       Очевидно, совершенно другим человеком, тем, кто мог выдержать разлуку с Шейном больше чем на секунду.       Двадцать пять секунд игры «Бостон» — «Монреаль», прежде чем Шейна сбили с ног с такой силой, что он подлетел в воздух.       Его взгляд был прикован к Илье, поэтому он не заметил приближающегося Клиффа. И вот уже Илья с ужасом наблюдал за тем, как Шейн упал грудью на лед, так что даже голова дернулась от силы удара, и затем продолжил скользить вперед по инерции.       Когда его тело наконец остановилось, то осталось совершенно неподвижным, если не считать глубокого вдоха и хриплого выдоха, после чего окончательно замерло.       В ушах Ильи раздался пронзительный звон, заглушая все остальные звуки вокруг.       Крики, вопли, скрип скользящих по льду коньков и клюшек стихли, когда он впал в оцепенение. Он перестал двигаться в тот же миг, как увидел, как столкновение отбросило Шейна в сторону, неожиданно, словно удар ножом в сердце, прервав их зрительный контакт.       Это был очень странный момент. Все на катке немедленно застыли, затаив дыхание, пока скользящее по льду тело Шейна не замерло окончательно.       Хейден первым выходит из ступора. Он переводит взгляд на Марлоу, сбрасывает перчатки, хватает игрока «Бостона» за джерси и с силой толкает на лед. Клифф не сопротивляется.       Судья оттаскивает Хейдена от Клиффа. Остальные запасные игроки «Вояджерс» высыпают на лед, готовые вмешаться или помочь, если бостонцы захотят подраться. Но они этого не делают. Все они слишком заняты тем, что стоят и смотрят на безжизненное тело Шейна. Судья отгоняет их подальше от него.       Медбригада тут же устремляется на лед, проносясь мимо Ильи.       Первые несколько секунд Илья убеждает себя в том, что это ерунда, всего лишь последствия очередного применения силового приема, во время которого толпа затаивает дыхание, а затем ликует, когда игрок поднимается. Холландер всегда поднимается. Он создан для этого. Он переживал куда худшее.       Но Илья понимает, что случилось что-то ужасное, до того, как кто-то произносит это вслух. Первые несколько секунд неподвижности Шейна наполняют его смертельным ужасом — ужасом, которого он не испытывал уже очень давно, с тех пор, как ему исполнилось двенадцать, когда он стоял в ванной своего старого московского дома и кричал: «Мама… ты спишь? Мама… пожалуйста, проснись».       И, как и его мать, Шейн не двигается.       Врачи опускаются на колени рядом с Шейном, сосредоточив на нем все свое внимание. Смертельно побледневший, словно из него выкачали всю кровь, Илья молча наблюдает за их действиями, замерев на месте и не в силах ни приблизиться, ни отойти.       Он смотрит, как они переворачивают Холландера и прижимают два пальца к его шее.       Раздается пронзительный бесконечный свист, и прочие игроки молча движутся навстречу друг другу, беспомощные, словно забыли, что им делать.       Илья подъезжает ближе. Ему нужно быть ближе. На его пути появляется судья, крепко сжимая его руку и веля ретироваться:       — Розанов, проверь Марлоу…       Слова едва отпечатываются в его сознании, когда он подъезжает ближе, теперь находясь всего в десяти шагах от любви всей своей жизни, безжизненно растянувшейся на льду.       На Шейне нет шлема. Его глаза закрыты.       Илья, уже давно отбросивший клюшку, роняет перчатки и отстегивает собственный шлем, скидывая его с головы. Он не хочет, чтобы визор стоял между его глазами и… лицом Холландера.       Сердце Ильи начинает колотиться так сильно, что заглушает шум толпы.       «Нет. Нет. Нет. Нет», — шепчет он про себя.              — Шейн, — едва слышно, инстинктивно зовет он. Имя срывается с его губ, как всегда, когда они вдвоём, когда никто их не слышит.       Судья снова сжимает руку Ильи.       — Не подходи ближе.       Позади он слышит голос своего товарища по команде, зовущего его: «Роз! Сюда», но игнорирует его.       Илья не вырывает руку из захвата судьи. Пока нет. Он не в состоянии это сделать. Вместо этого он наблюдает за работой врачей. Они уже разрезали джерси, оголив грудь Шейна, и теперь прикладывают к ней стетоскоп.       Илья видит, как врач резко поднимает глаза на коллег, и читает в его взгляде неприкрытую тревогу.       Блядь.       Время вдруг начинает вести себя странно. Оно растягивается. Искажается. Илья слышит собственное дыхание — резкое и неровное, отдающее звоном в ушах.       Они начинают реанимационные мероприятия, надавливая на грудь Шейна ритмичными движениями прямых рук.       Один из врачей убегает с катка с приказом найти дефибриллятор.       Сзади раздается слабый голос, который Илья не узнает. Должно быть, говорит один из «Вояджеров».       — Холландер, что, блядь, умер? — резким недоверчивым шепотом обращается он к кому-то рядом с собой.       И в этот момент его мир рушится.       Он мертв. Шейн мертв. Сердце, ускоренное биение которого Илья ощущал губами, когда прижимался лицом к груди Шейна всего несколько часов назад. Пульс, который он нащупывал кончиками пальцев, держа Шейна за запястья, теперь исчез. Толчки крови под кожей, которые он чувствовал носом, когда посасывал и облизывал шею Холландера, замерли. Мощный удар заставил его сердце остановиться.       Он быстро осознает всю серьезность факта потери человека, которого любил так долго, хотя и отрицал само существование этой любви. Он так и не признался в ней Шейну. Не на понятном ему языке. Он так и не позволил себе свободу того, чтобы открыть свою душу другому человеку. Серьезность и весомость чистого желания, надежд и привязанности, которые вызывал у него этот канадец, парализовали его. Это была такая любовь, которая не давала спать по ночам, от которой ныли кости в предвкушении, от которой мурашки бежали по коже при мысли о возможностях жизни, которую они могли бы прожить вместе. И все это… что, если он действительно мертв, что тогда делать Илье? Как ему жить дальше? Куда деть эту любовь, если её некому принять? Если Шейну её не принять.       В этот момент Илья чувствует себя беспомощным, но ничего не может с собой поделать. Словно марионетка, управляемая внешней силой, его тело устремляется вперёд, отталкивая судью в сторону.       — Нет, — восклицает Илья, на этот раз гораздо громче. — Нет! Холландер! Нет!       Кто-то хватает его сзади, кладет руки ему на плечи, но это не имеет значения. Он не может оторвать взгляд от безжизненного тела Шейна, от неестественной неподвижности его лица, пока ему делают массаж сердца.       — Шейн! Пожалуйста! — срывающимся голосом кричит Илья. — Давай же.       Его зрение затуманивается, слезы брызжут из глаз. Ему наплевать, кто его услышит. Ему наплевать на камеры, толпу, лигу, правила, которым они годами подчинялись. При виде веснушчатых щек Шейна на неподвижном лице его колени подгибаются, как у тех крошечных деревянных игрушек с телом на веревочках, которые падают, когда надавливаешь на ходовые пружины. Когда он плюхается на колени, то зарывается руками в собственные волосы и с силой дёргает за них. Слезы градом текут по его лицу.       Врач прижимает ко рту Шейна кислородную маску и нагнетает воздух в легкие. Илья старается синхронизировать дыхание с машиной, как если бы его собственное дыхание поступало в легкие Шейна.       В зале воцаряется жуткая тишина, когда все прислушиваются к Илье, который, в свою очередь, слушает врачей, считающих надавливания на грудь Холландера, не в силах сдержать рыдания. Это единственные звуки, эхом разносящиеся по ледовой арене.       Зрители явно пребывают в шоке, не понимая, частью чего стали. Никто не знает, как реагировать на остановку сердца Шейна или на очевидное отчаяние, которое испытывает капитан бостонской команды.       Судьи проявляют достаточно рассудительности, не приближаясь к нему. Его лицо покраснело, вена на нем вздулась и пульсирует, что вкупе с всхлипывающими рыданиями придает ему бешеный вид.       — Ты мне нужен, — говорит он, давясь слезами. — Ты не можешь меня оставить — пожалуйста, Шейн.       Товарищи по команде бормочут его имя, прося его дышать. Кто-то тихо зовет его: «Розанов», словно испуганное животное. Они все стоят в стороне, будто боятся подойти ближе. Все их слова остаются без внимания.       — Говори, Холландер, пожалуйста! Скажи мне, что я не потратил семь лет впустую из страха, только чтобы всё закончилось вот так! — кричит он Шейну, хотя находится совсем близко к нему. — Холландер, очнись!       Игроки обеих команд обмениваются вопросительными взглядами.       Одни глаза словно бы спрашивают: «А вы знали?»       Другие отвечают: «Нет, мы понятия не имели».       Расстояние между ним и Шейном становится невыносимым. Ему нужно прикоснуться к нему, нужно поцеловать его, пока в нём ещё теплится жизнь.       Он медленно приближается, так что его голова теперь нависает над головой Холландера, и запускает пальцы в его густые черные волосы. Это причиняет физическую боль, словно прикосновение к огню — словно кто-то засунул руку ему в грудь и вырвал сердце. Он бы сделал это сам — вырвал бы собственное сердце, чтобы спасти Шейна. Он продолжает рыдать, не вытирая ручейки текущих по лицу слез, но смахивает сопли рукавом джерси.       — Моя любовь, я отдаю тебе свое сердце.       — Мистер Розанов, вы в порядке? Вам нужна медицинская помощь? — спрашивает его монреальский врач, вдувающий воздух в рот Шейну. Налитые кровью глаза Ильи встречаются с его обеспокоенным взглядом, и он качает головой, прежде чем снова переводит взгляд на своего так называемого соперника. Это прекрасное лицо. Его собственное лицо искажается, с губ снова срывается рыдание.       Юна и Дэвид Холландеры, наблюдавшие за происходящим на трибуне, наконец выходят на лед. Они тоже падают на колени рядом с Ильей, оплакивая своего ребенка. Дэвид молится за людей, пытающихся его спасти, пока Юна молча роняет слезы, глядя на своего мальчика — мужчину, которому они посвятили свои жизни. Мать никогда не должна хоронить своего ребенка. Это слишком жестоко.       Проходит четыре минуты с тех пор, как они начали реанимационные мероприятия. Именно это один врач сообщает другому.       Четыре минуты прочие люди на льду и на трибунах стоят и с ужасом наблюдают, как непоколебимый человек и двое убитых горем родителей разваливаются на части, как рушится их жизнь. Двадцать тысяч человек и сотни работников катка застывают на месте перед самым душераздирающим зрелищем, которое они когда-либо видели.       Хейден стоит поблизости, безвольно опустив руки по бокам, и не отрывает взгляда от лица своего капитана и лучшего друга в целом свете. Шейн явно многое держал от него в секрете. Он хочет вернуть его, дядю своих детей, своего ближайшего наперсника, чтобы обо всем его расспросить. Хейден косится на Розанова и видит его очевидные страдания. Как это вообще могло произойти? Как он этого не заметил?       Лицо Ильи обращено к небесам, глаза закрыты, руки прижаты к лицу Шейна.       — Мама, Боже, пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне. Не дайте ему умереть. Заберите меня. Не забирайте мою любовь. Пожалуйста. Пожалуйста. Мы были так близко. Мама, пожалуйста, разбуди его. — Голос Розанова срывается во время этой исполненной гнева и отчаяния речи. Его грудь тяжело вздымается, судорожно пытаясь втянуть воздух в легкие.       Никто не понимает его слов, но все понимают гортанный крик его горя.       В какой-то момент его голос окончательно срывается.       Он прижимается лбом ко лбу Шейна и на мгновение касается его губами.       — Пожалуйста, — молит он хриплым голосом. — Пожалуйста, вернись ко мне, я люблю тебя, Холландер. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.       Шесть минут кажутся вечностью.       Шесть минут с начала сердечно-лёгочной реанимации — именно столько времени требуется врачу, чтобы вернуться с дефибриллятором. Главный врач кричит:       — Все, руки прочь! — Реанимационные мероприятия прекращаются, лицевая маска, подающая воздух, убирается с лица Шейна.       Они все смотрят на Илью.       — И ТЫ ТОЖЕ, РОЗАНОВ! РУКИ ПРОЧЬ, СЕЙЧАС ЖЕ!       Он убирает руки и из последних сил заставляет себя отодвинуться.       Они заряжают аппарат, прижимают электроды к груди Шейна, подают разряд. И снова, и снова, и снова.       И вдруг Холландер вдыхает холодный воздух.       Его глаза распахиваются.       — Илья, — выдыхает он.