Отец

***

      В кафе с ярким, но странным названием «Полюшко», в котором они уже когда-то сидели за не самым приятным разговором, было шумно, несмотря на середину рабочего дня.       Мимолетно и даже как-то небрежно кивнув официанту, поставившему кофе, Рыков, будто даже и не скрывал своего раздражения, макнул в него ложку и задумчиво постучал подушками пальцев по деревянной гладкой поверхности. Лоб его морщинился, и невооруженным глазом можно было увидеть, как пульсируют от напряжения виски. Глубоко вздохнув, он ещё раз прокрутил в голове всё, что хотел сказать, и внимательно посмотрел на свою собеседницу. —Ольга твоя беременна? —со звонким стуком поставив кружку на блюдечко, спросила Аверина и чуть наклонила голову набок.       Марина Леонидовна поняла это ещё вчера. Сначала по тому, как брюнетка оттягивала пиджак, потом по открытому окну в кабинете и, в конце-концов, по выражению её лица, когда она откидывалась на спинку кресла и якобы незаметно проводила ладонью за поясницей. Но спрашивать у самой Ольги Аверина ничего не стала, будто знала, что ей всё равно не расскажут, только ещё больше насупятся и отстранятся. Даже по работе.       Поэтому вместо вопросов, на озвучивание которых она даже и не рассчитывала, Аверина рассказала про анонимку, про семидесятников, хотя не должна была этого делать. Скорее, даже не имела права. —Чего? —нахмурившись, буркнул Павел, будто кто-то ступил на чужую территорию, и подался вперед, —Какое отношение это имеет к делу? —Значит, я не ошиблась. —победно хмыкнув, сказала Марина Леонидовна и откинулась на спинку мягкого кресла, —Не наломай опять дров, Паш. —Каких дров? —Ты же прекрасно понимаешь, о чем я. —вскинув брови, Аверина дала ему понять, что она тоже в курсе. Несмотря на что никогда не видела, не слышала и вообще не должна была знать, —Точнее, о ком.       В её голосе Павел услышал упрек. И, наверное, если бы он был сторонним наблюдателем или случайным свидетелем, который застал только то, что есть сейчас, но не знал прошлого, согласился бы с этим тоном и обвинением. Но он это был он. И Рыков единственный, кто носил в себе эту правду, ни с кем не делясь и ничего не рассказывая. Потому что понимал, что виноват. Но виноват он был лишь в том, что не настоял, не запретил.       Ольга была его третья законная жена. И первая, кого из них всех он действительно любил. Не потому что в паспорте стоял штамп, не потому что так было нужно или где-то кто-то когда-то сказал: «Раз живете, значит чувства есть». Просто она была его. Ольга никогда ничего не требовала, не пыталась переделать, подстроить под себя. Она принимала его таким, какой есть. Мирилась с характером, с дурацкими привычками, с болезнями. И всегда оставалась рядом. Даже если не физические, как тогда в коме, то хотя бы ментально. Павел всегда её ощущал рядом, знал, что жена сейчас чувствует, чего хочет. Потому что между ними была связь. Та самая особенная, которая возникает уже между взрослыми людьми, с головой хватившими разочарований и проблем. Ведь они её уже заслужили.       Но была ещё Ирина. Жена, с которой они прожили всего несколько лет и ни к чему, кроме боли и разочарования, так и не пришли. Наверное, не любили да и держаться за такие хрупкие и опасные для обоих отношения не хотели. И даже то самое, связующее звено между ними, удержать их не смогло. Не спасло, не выдержало. В итоге разошлись. Почти пять лет назад. И, кажется, всё равно оба чувствовали, что отпустить другу друга до конца и на совсем права не имеют. Потому что в этом браке они были не вдвоём. Потому что слово ответственность весело над ними. И, несмотря на то что Ирина после развода ни о чём не просила, скорее, даже пыталась вычеркнуть его, Павел продолжал ощущать на себе эту неприятную вину за то, что не смог настоять. Они не виделись уже больше трех лет и, наверное, столько же и потом еще больше не увидятся.       А ещё была Катя. Не одна из жен, не какая-то из женщин, с которыми он где-то и когда-то. Просто Катя, о которой Павел предпочитал нигде и ни с кем не говорить. Потому что знал, что виноват. Знал, что не прав. Знал, что должен что-то сделать, но всё равно продолжал замалчивать. Не подходящее время. Сейчас не разрешат. Она не готова. И так это тянулось уже несколько лет, окончательно отрезая его от того, что было раньше. И чего Павел хотел в будущем. —Мам, —наконец прервав затянувшееся молчание, Рыков поднял голову и, наверное, даже с грозной злобой посмотрел на Аверину, —тебя столько лет не было. И ты сейчас реально меня в чем-то упрекаешь?       Марина Леонидовна не вздрогнула. Ни от резкости, ни от того самого слова, которое он произнёс почти с вызовом. Только губы сжала плотнее и отвела взгляд в сторону. Туда, где за стеклом суетились люди, которым не было никакого дела ни до чужих семей, ни до чужих чувств. —Меня не было не потому, что я не хотела, а потому, что ты сам так решил. —Удобно, да? —Павел снова постучал пальцами по столу, только теперь быстрее, —Тогда, мама, моё решение не изменилось. Прими это, пожалуйста, к сведению.       Рыков замолчал на некоторое время, а потом снова посмотрел на мать, только теперь уже без злости, но с усталостью, которая вдруг навалилась разом. —Так ты поможешь с проверкой? —спросил Павел, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном. —Постараюсь всё решить в ближайшие дни. —сразу же кивнула Аверина, понимая, что это, касающееся Ольги, единственное, что может помочь найти подход к сыну.