Отец

***

—Вер, я буквально на пару часов. —сказала Ольга, кинув в сумку телефон и ещё посмотрев на дочь, раскаивающуюся на четвереньках, —Сначала просто попробуем.       Катя тоже сидела на полу, перебирая детские игрушки и переодически предлагая их Саше, которая ещё ничего не понимала, но, наверное, чувствовала, что сегодня старшая сестра впервые проявила к ней настоящий и не кратковременный интерес. Ольга практически не смотрела на детей. Боялась спугнуть. И, лишь бы ничего не усугубилось или, не дай Бог, рухнуло, брюнетка даже старалась обходить ту часть квартиры стороной. —Не переживай. Всё будет нормально. —жена Владимира Юрьевича мягко улыбнулась и, посмотрев на часы, ещё раз кивнула Ольге, успокаивая, —Я столько лет проработала с трудными подростками, так что с вашей Катей точно справлюсь. —Очень на это надеюсь, но, если что: сразу звони. —Ольга всё-таки посмотрела на девочек и, скорее, для самой себя объявила, —Я ушла.       В коридоре перед тем, как надеть белую шубу, Арефьева задержала взгляд на своем отражении в зеркале. Снова красный брючный костюм, её любимый, выпрямление волосы и круглые очки. Это были составляющие её привычного рабочего образа, по которому она так скучала все эти полгода домашнего ареста декретного отпуска.       Ольга не советовалась с Павлом. Решила так сама. Потому что знала: он будет против. Потому что чувствовала, что, наверное, просто сбегает из дома. Потому что больше не могла. И брюнетка понимала, что это неправильно и неестественно в мире, где женщина должна быть женой, матерью и хранительницей очага. Но всё равно решала иначе. По крайнем мере, это было честно. Пот отношению к семье, к самой себе.

***

      На подстанции было хорошо. Наверное, впервые за последнее время. И Ольга, снова почувствовав себя не своём месте, а не на том, которое по праву ей не принадлежало, наконец-то смогла выдохнуть. Больше никто не плакал, не требовал постоянного внимания. Здесь её слышали и слушалась. Не нужно было повышать голос, долго просить и в итоге мириться с тем, что всё опять выходит из-под контроля. На подстанции Арефьева брала бразды правления в свои руки и четко знала: она главная, она авторитет.       В фойе было, как обычно, немноголюдно. Бригады на вызовах, охрана на посте. И Ольга спустя такое количество времени снова стояла, оперевшись на пост и внимательно изучая журнал, хранящий информацию о том, кто и во сколько пришел на работу.       Дверь за спиной открылась, после чего потом промозглого мартовской ветра прошелся по спине, и Васильева, стоящая с боку от заведующей и всё никак не верящая в то, что та наконец-то вернулась на свое место, сказала: «Здравствуйте, Пал Дмитрич!». Арефьева напряглась. «Чёрт» — мельком пронеслось у брюнетки. —Не понял. —пройдя в глубь фойе, Павел окинул быстрым взглядом жену, —Ольга Кирилловна, а Вы чего это здесь? С кем дети?       Арефьева, лишь на секунду прикрыв глаза и ещё раз вспомнив все аргументы, которые приготовила заранее, повернулась к мужу. —С няней. —поправив халат, ответила Ольга так, будто Павел это знал и, забыв, задал глупый вопрос.       Рыков вскинул брови, нахмурился и, вдруг поняв, что для семейного разговора людей вокруг стало слишком много: Араш, Николай, Васильева и два охранника — отдал фельдшеру мед.ящик и подошел ближе к жене. —Ну-ка пойдем поговорим. —осторожно взяв брюнетку под локоть, так, чтобы никто вокруг не заметил напряжения в этом жесте, Павел направил их в сторону лестницы.       На лестничной площадке, даже у автомата с кофе, никого не было и стояла тишина. Рыков, закрыв за ними большую пластиковую дверь, наконец отпустил жену и посмотрел на неё с крайним непониманием. —Ты ничего мне объяснить не хочешь?       Ольга фыркнула, но ничего не ответила. Что ей было сейчас объяснять? Что сбежала из дома, от детей? Павел бы не понял. Наверное. Брюнетка прокрутила на безымянном пальце обручальное кольцо и только после этого начала: —Я хочу работать. —Ольга выпрямилась и посмотрела мужу в глаза, надеясь, что он всё-таки поймет.       Теперь замолчал Павел. Опять работать. Это было одно из того, что Рыков спустя столько лет так и не смогл разгадать в жене. Почему её всегда так тянуло сюда, на подстанцию? Неужели это действительно вытаскивало Ольгу из омута… —А Саша? —тихо спросил Павел и, немного погодя, добавил, —Катя… —Паш, ещё пару недель, и я сойду с ума. —Рыков открыл рот, но брюнетка не дала ему вставить и слова, —Я не могу так больше. Честное слово.       Её «честное слово» ударило куда сильнее, чем любая головная боль, и Павел, будто испугавшись той интонации, с которой она это сказала, резко притянул жену к себе, шатнув на высоких шпильках, и обнял. Так, как обнимают в последний раз, когда слишком сильно бояться потерять. —Ты всё время мог сбежать из этого дурдома, Паш. В отличие от меня. —уткнувшись носом ему в плечо, протянула брюнетка. —Я тебя услышал, Оль. —Рыков провел рукой по лопаткам жены и, втянув ноздрями аромат её духов, добавил, —Если ты решила, выходи. Только постепенно, ок? —Ок. —мягко усмехнулась брюнетка, заметив, как постепенно в их речь втекли слова Кати, и отклонилась, чтобы посмотреть на мужа.

***

      Павел, поставив перед старшей дочерью тарелку с овсянкой кашей — единственной, которую она ела, — опустился рядом и ненадолго задержал внимание на том, чем занималась Катя, но не дёргал. Смотрел со стороны. Так, как, наверное, обычно делала Ольга. И ему, поставившему себя на место жены мачехи, вдруг стало не по себе: вроде бы ты здесь, но на самом деле так далеко.       Катя снова рисовала. Это в принципе было одно из немного, что ей нравилось. И, если в квартире занимать гимнастикой, на которую она ходила ещё в Америке, Ольга запретила, оставалось только водить карандашами по бумаге.       В центре белого листа А4 Катя разместила двух девочек, вероятно себя и младшую сестру, как определил Павел, немного изучив рисунок. Появление Саши, хоть и на бумаге, заставило улыбнуться. Кажется, лед начинал трогаться. Сбоку, практически в углу, стоял мужчина с коряво нарисованным фонендоскопом на шее. В нём Рыков узнал себя. Не хватило только одного члена семьи: Ольги.       Но уже не было Ирины… И Павел, к своему стыду, облегченно выдохнул. С этим уже становилось легче. Как минимум, Катя перестала кричать по ночам в поисках мамы, которую вернуть ей никто и никогда бы не смог. —Ешь давай, —всё-таки сказал Павел, пододвигая тарелку с кашей к дочери, —остынет.       Катя отложила карандаш, отодвинула листок и взяла в руку ложку, с любопытством посмотрев на отца. —А когда Вера придет? —спросила девочка, дуя на кашу и не сводя глаз с Павла. —Сегодня я с вами побуду, у меня выходной. —в стульчике пискнула Саша, играющая с погремушкой, и Павел повернулся к младшей дочери, чтобы подать ей бутылочку, —Тебе с Верой-то понравилось? —Да. —слишком быстро кивнула Катя, —Она лучше, чем Оля.