DioR

Атмосфера после церемонии всегда была особенной – это был выдох после задержанного на несколько часов дыхания, сброс масок, звон в ушах от громкой музыки и вспышек. Дмитрий Масленников стоял у служебного выхода, куря электронную сигарету. Пар был густым и сладковатым, маскируя запах пота и нервного напряжения. Его фрак, идеально сидевший на нём час назад, теперь был расстёгнут, а галстук болтался на шее. Он выглядел уставшим, но приятно опустошённым – ведущим, который провёл шоу без сучка и задоринки. В кармане жужжал телефон с поздравлениями, но он отключил его, на мгновение наслаждаясь тишиной, в которой слышалось только биение собственного сердца. Именно тогда из двери, окутанной клубами пара от системы охлаждения, вышел он. Егор Крид. Не идол в безупречном смокинге, а просто парень – с тем же усталым блеском в глазах, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, открывавшей впадину у ключицы. Он нёс в руках хрустальную статуэтку, только что полученную из рук самого Димы, как будто это была не награда, а случайная, немного неудобная ноша, от которой хочется поскорее избавиться. – Диман, – голос Егора, обычно такой отполированный в студии, звучал слегка хрипло, с налётом усталости. – Не сбежал ещё? Я думал, ты уже в самолёте на следующий проект. – Ждал, – просто сказал Дима, сделав ещё одну затяжку. И это была правда. Не сговорились, не договорились. Просто знал, что выйдет. Будто что-то в воздухе сегодняшнего вечера говорило, что их пути ещё не разошлись. – Поздравляю, кстати. Заслуженно. «Меньше чем три» – сильный альбом. – Спасибо, – Егор поставил статуэтку на ближайший ящик со звуковым оборудованием, будто сбрасывая груз. Звук стекла о дерево был резким в тишине. – За проведение шоу тоже. Не усыпил зал, хотя шутки твои… особенные. В хорошем смысле. Не такие, как у всех. Повисла пауза, но не неловкая. Та, что бывает между людьми, которые когда-то общались часто, а потом жизнь развела по разным графикам, но что-то общее, неуловимое – общий ритм, понимание цены этой мишуры – осталось. Их взгляды встретились в полумраке, и Дима увидел в глазах Егора то же самое опустошение, смешанное с адреналиновым подъёмом, которое не хочет заканчиваться. – Куда? – спросил Дима, глядя в ночную даль за лампочками охраны, где начинался другой, непарадный город. – Не знаю, – Егор вздохнул, поправил волосы. – Домой как-то… скучно. Пусто. После такого гула, толпы, света… в четырёх стенах будет слишком тихо. – Знакомое чувство, – кивнул Дима, убирая в карман электронную сигарету. – У меня та же фигня. Можно, конечно, к ребятам рвануть, но там начнётся разбор полётов, а мне… не хочется ничего разбирать. Просто побыть. – Просто побыть, – повторил Егор, и в его голосе прозвучало согласие. – Без камер, без интервью, без необходимости быть кем-то.  Их взгляды встретились снова, и идея родилась сама собой, без слов, в этом молчаливом понимании. Оба хотели одного и того же – продолжить этот вечер, но в другом ключе. Тихом. Настоящем.  – Есть одно место, – сказал Егор, и в уголке его глаза мелькнула искра, чуть озорная, почти мальчишеская. – Бар. Не пафосный. Тихий. Для своих. Там тебя не узнают, а если и узнают – сделают вид, что нет. Без папарацци, без фанатов с телефонами. Можно дышать.  – Звучит как утопия, – усмехнулся Дима, но уже чувствовал интерес. – Ведёшь.  – Моя машина или твоя?  – Давай твою.  Они сели в тёмный, непроницаемый Lamborghini Urus с тонированными стёклами. В салоне пахло кожей, дорогим, чуть горьковатым парфюмом и едва уловимым, знакомым запахом самого Егора. Они ехали молча, наблюдая, как огни ночной Москвы плывут за окном. Тишина между ними не была пустой – она была наполнена гулом только что пережитого события, тяжёлой тканью смокингов, усталостью, которая сближала больше, чем любая болтовня. Иногда Егор что-то говорил тихим, спокойным тоном, и Дима ловил себя на мысли, как отличается этот голос от сценического – он был глубже, мягче, без привычного нажима.  Бар назывался «Boleyn». Никакой вывески, просто матовая чёрная дверь в неприметном арбатском дворике, которую можно было принять за служебный вход. Егор сказал что-то хостес – низкорослой девушке с пронзительным взглядом, – и их пропустили без вопросов, с лёгким, почти незаметным кивком. Внутри было тихо, полутемно, играл джаз, больше для фона, чем для внимания. Воздух пах старым деревом, воском и дорогим алкоголем. Это было антиподом тому шумному, сверкающему залу, который они только что покинули.  – Владелец – мой хороший друг, – пояснил Егор, ведя их мимо основного зала, где за столиками сидело всего несколько человек, погружённых в тихие беседы. – Мы с ним… многое прошли. Он понимает ценность тишины. Внизу есть VIP-комната. Можно кричать, плакать, хоть стену ломать – никто не услышит. Или можно просто молчать. Как захочешь.  Комната оказалась просторным кабинетом в стиле лофт с грубыми кирпичными стенами, низкими, но широкими кожаными диванами цвета бордо и массивной барной стойкой в углу, за которой стояли бутылки с неяркими, но дорогими этикетками. Здесь пахло ещё сильнее – старым деревом, выдержанным коньяком, кожей и тайной. Мир с его камерами и ожиданиями остался где-то там, за дверью.  – Ну что, – Егор сбросил смокинг на один диван и закатал рукава своей чёрной шелковой рубашки, обнажив предплечья с тонкими, едва заметными линиями татуировок. – Стандартный набор? Или хочешь удивить? Дима, скидывая свой фрак, усмехнулся. – Дай угадаю твой «стандартный набор»: односолодовый виски, лет двадцати, один лёд, максимум – капля воды. Никакой газировки, никаких коктейлей. Амиго?  Егор рассмеялся, и это был искренний, немного хриплый смех. – Скучный ты стал, Масленников. Предсказуемый. Угадал с первого раза. Хоть и не двадцати, а восемнадцати. Но близко.  – Не скучный, а наблюдательный, – парировал Дима, устраиваясь на диване. – Заметил ещё года три назад.  Они выпили первый бокал почти молча, просто смакуя вкус. Второй бокал развязал языки. Говорили не о планах и проектах, а о музыке – о том, что слушают по-настоящему. О трендах, которые раздражают, и о редких находках, которые греют душу. О безумии индустрии, которая пожирает своих детей, и они смеялись над этим, потому что иначе было бы слишком страшно. Смеялись над общими знакомыми, вспоминали старые тусовки, где оба были просто талантливыми пацанами с горящими глазами и тоннами амбиций, а не иконами.  – Помнишь, в семнадцатом, на том фестивале в Питере? – Дима откинулся на диван, держа бокал на груди, чувствуя, как тепло напитка растекается по телу. – Ты тогда только «Что они знают?» выпустил, и тебя после выступления чуть не растерзали у служебного выхода. Девчонки порвали тебе рубашку в клочья.  – А ты стоял в двух метрах с этой своей чёртовой камерой и снимал это безобразие для своего «Просто масло», вместо того чтобы хоть как-то помочь или охрану позвать, – парировал Егор, но в его глазах светилась не обида, а та самая, знакомая по тем временам, озорная улыбка. – Я потом неделю ходил с царапинами. Бывшая думала, у меня кто-то появился.  – Блогерская этика, – с пафосом заявил Дима, поднимая бокал. – Документировал исторический момент. Да и не общались мы с тобой тогда толком. Было бы странно бросаться на защиту. Могли неправильно понять.  – Неправильно понять… – Егор протянул слова, глядя в свой бокал. – Это наша общая хроническая болезнь, кажется. Всегда все могут понять неправильно.  Третий бокал углубил экскурс в прошлое. Алкоголь сделал воспоминания ярче, а границы – тоньше. И, как это часто бывает, разговор сам собой, будто по накатанной колее, наткнулся на тот самый подводный камень, о который когда-то разбилось многое – доверие, рабочие отношения, что-то, что могло бы стать дружбой.  – Слушай, а помнишь… этот пиздец с Эмилем? – осторожно, будто проверяя лёд на прочность, спросил Дима, глядя не на Егора, а на огонёк виски в своём стакане, в котором отражался свет лампы.  Тень – быстрая, но отчётливая – пробежала по лицу Егора. Его пальцы сжали бокал чуть сильнее. Он отпил больший глоток, чем нужно, будто пытаясь смыть со стенок горла неприятный привкус того старого скандала. – Помню, – его голос стал чуть ниже, безжизненнее. – Как же не помнить. Весь интернет тогда гудел, как улей. Каждый второй считал своим долгом высказаться.  Это была старая, грязная, запутанная история. Эмильен Иманов, тогда один из самых ярких и любимых публикой участников Лиги, и Дмитрий Масленников, блогер на пике популярности, чей канал стал платформой для многих. Совместные стримы, которые собирали миллионы, откровенные, порой слишком, шутки, контент. Но интернет сделал своё дело: из искры намёков раздул костёр слухов. А потом – резкие, неожиданные высказывания Эмиля о Криде в одном из своих эфиров. Рэпера, человека гордого и прямого, возмутила, как он тогда выразился, «лицемерная крысиная натура»: на красной дорожке премии «Жара» тот жал ему руку, улыбался, говорил комплименты, а за спиной позволял себе язвительные комментарии. Крид ответил жёстким постом в своём Telegram-канале, где назвал Эмиля «крысой» и пообещал, что карьере молодого блогера конец. А потом вмешался Дима. Как лидер проекта и, как тогда казалось, друг обоих, он попытался быть посредником. Но в итоге, по информации, которая позже всплыла, поддержал сторону Егора. Сначала отстранил Эмиля от совместных активов, а потом, когда скандал не утихал, фактически выгнал его из команды. История оставила шрамы на всех.  – Я тогда, знаешь, долго думал, – Дима говорил медленно, осторожно подбирая слова, словно пробирался по минному полю, заложенному много лет назад. – Зачем тебе было в это ввязываться так… публично и жёстко? У тебя и своих разборок хватало. Можно было решить это тоньше. Или просто проигнорировать. Он же, в конце концов, просто пацан был, язык без костей.  Егор молчал. Он перекатывал тяжёлый стакан в ладонях, и свет играл на гранях. Алкоголь и ночь, эта интимная, откровенная атмосфера делали своё дело, стирая осторожность, снимая слой за слоем публичную скорлупу.  – Хватало, – наконец выдавил он. Голос его стал глуше, словно звучал из-под толщи воды. – Конфликтов хватало. Но его трёп на стриме… это была не единственная причина. Даже не главная.  Он поднял на Диму взгляд. И в этом взгляде не было ни блестящей звезды эстрады, ни гладкого, отполированного публичного лица. Была какая-то сырая, неприкрытая ярость, копившаяся годами, и под ней – щемящая, глупая, детская боль.  – Ты хочешь знать настоящую причину, Масленников? Честно-честно, без всех этих дипломатий и репутаций? – Он сделал паузу, давая Диме возможность отказаться, но тот лишь замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок. – Я завидовал. До чёртиков. До белого каления. До той степени, когда ногти впиваются в ладони, чтобы не наговорить лишнего.  Дима замер, его мозг, уже изрядно затуманенный алкоголем, с трудом обрабатывал услышанное.  – Завидовал? – переспросил он, не понимая. – Эмилю? Ты, Егор Крид, топовый артист страны, которому падают к ногам стадионы… завидовал какому-то блогеру? Где ты, звезда российской эстрады, а где он, пацан с камерой? Это бред. – Нет! – слово вырвалось резко, почти отрывисто, и Крид поставил бокал на стол с таким звонким стуком, что хрусталь жалобно звякнул, едва не треснув. – Не ему, блять! Не его славе, не его подписчикам, не его контенту! Я завидовал ему – потому что он мог позволить себе быть рядом с тобой! Просто так! Позвонить тебе в три ночи с какой-то идиотской идеей для будущего видоса. Приехать в гости без звонка и приглашения, зная, что ему откроют. Сидеть с тобой в этом твоём ублюдском, захламлённом гнезде-студии до утра и ржать над какими-то тупыми мемами, которые никто больше не поймёт! А я… – его голос дрогнул, и он на мгновение зажмурился, – я был Егор Крид. С расписанием, расписанным по минутам. С продюсерами, которые отслеживают каждый мой шаг. С графиком, в котором нет места «просто заскочить». И чтобы просто написать тебе «Привет, как дела?», мне, понимаешь, мне нужно было дохуя продумывать – как это будет выглядеть со стороны, не сочтут ли это за панибратство, не породит ли это новых сплетен. А он мог. Легко. И все эти слухи про вас… они не просто злили меня. Они сводили с ума. Не потому что я верил в эту херь. А потому что я… – он с силой выдохнул, и это был звук лопнувшей плотины, – потому что я хотел, чтобы это была правда. Но не с ним. Со мной.  Признание повисло в воздухе комнаты, тяжёлое, густое, как дым дорогой сигары. Оно заполнило собой всё пространство, вытеснив даже запах коньяка. Дима смотрел на Егора, и его собственный разум, сопротивляясь, с трудом переваривал услышанное. Все эти годы. Мимоходом брошенные фразы на совместных мероприятиях: «Диман, я слышал, ты с Эмилем новый проект замутил, осторожнее там». Шутливые, но с каким-то странным привкусом подколы при редких встречах: «Ну что, твой протеже опять в топах?». Внезапные, казалось бы, не к месту вопросы о личной жизни, о том, «есть ли кто-то». Всё это было не праздным любопытством. Это была ревность. Немая, удушающая, скрываемая за ширмой профессионального соперничества и звёздного пафоса.  – Ты… – голос Масленникова звучал хрипло, он сглотнул. – Ты сейчас серьёзно? Все эти годы… из-за этого?  – Абсолютно серьёзно, – Егор провёл ладонью по лицу, будто стирая с него маску, и выглядел после этого опустошённым, но и странно освобождённым, как человек, наконец высказавший страшную тайну. – Идиотская, детская, по-хорошему ебанутая причина, да? Чуть не развалить на хер целый перспективный проект, чужой проект, в который ты столько сил вложил, потому что тебе нравится их лидер, который даже не догадывается, что ты на него смотришь не как на коллегу. Классно, да? Прямо романтика.  Он резко встал, чтобы налить ещё выпить, словно жаждал сжечь этот стыд и эту откровенность, но движение было порывистым, неуверенным – ноги подкосились, заплетаясь от усталости и алкоголя. Он пошатнулся, и Дима, действуя на чистом инстинкте, вскочил и схватил его за локоть, чтобы тот не упал. Кожа под тонким, холодным шёлком рубашки была обжигающе горячей. В напряжённых мускулах Егора чувствовалась дрожь. Их глаза встретились в полуметре друг от друга. Всё, что было сказано, вся накопленная годами напряжённость, весь алкоголь, циркулирующий в крови, усталость от вечной игры в правильных парней – всё это слилось в одну точку. Время замедлилось, звуки приглушились. Блогер чувствовал, как бьётся пульс Егора у него под пальцами, и этот ритм совпадал с бешеным стуком в его собственных висках.  Дима не помнил, кто сделал первый шаг. Может, это был он, движимый внезапным прорывом жалости, странной близости и того самого, давно спрятанного любопытства. Может, это был Егор, в чьих глазах ярость внезапно сменилась голодом. Но расстояние между ними исчезло в один миг.  Первый поцелуй был не нежным, не пробующим. Он был голодным. Яростным. Как продолжение ссоры, как физическое воплощение всех невысказанных обид, ревности, зависти и тоски. Губы репера были твёрдыми, требовательными, почти жестокими. Его руки вцепились в плечи Димы, пальцы впились в ткань рубашки, притягивая его так близко, что кости затрещали, а дыхание перехватило.  Это был не просто поцелуй. Это было землетрясение, сметающее все условности. Пальцы Егора впились в волосы Димы, сбитые с ног, и они оба, сплетённые в этом агрессивном объятии, рухнули на широкий кожаный диван. Пустой бокал, пепельница – всё полетело на пол. Им было плевать. Весь мир, вся карьера, все последствия сузились до этой комнаты, до этого дивана, до тела друг друга.  Одежда мешала, её срывали. Шёлковая рубашка Егора издала резкий, печальный звук, разрываясь по плечу. Дима видел перед собой не икону стиля, не образец для подражания, а человека – с взъерошенными светлыми волосами, диким, неподконтрольным взглядом, с грудью, вздымающейся от короткого, прерывистого дыхания. Он был прекрасен в этой первобытной, неуправляемой ярости желания, в своей уязвимости, которую больше не скрывал.  Это не было похоже на любовь. Это была буря. Жестокая, отчаянная, испепеляющая попытка Егора доказать что-то – себе, Диме, всему тому прошлому, где он был вынужден молчать. Это была месть временем и расстоянием. Когда он навис над Димой, прижав его к коже дивана, в его движениях не было нежности – была потребность подчинить, завладеть, присвоить. Каждое прикосновение его губ и зубов на коже Димы оставляло след, каждый укус в плечо, в шею был клеймом, меткой «теперь ты мой». Егор заставлял Диму стонать от смеси боли и невероятного возбуждения и тут же заглушал эти стоны своим поцелуем, жадным и бездыханным, а Дима в ответ впивался ногтями в его мускулистую спину, оставляя красные полосы, требуя больше, жёстче, без всякой пощады. Подготовка была стремительной, почти болезненной в своей небрежности. Когда Егор вошёл в него, Дима вскрикнул – резко, не сдерживаясь – от боли и шока. Но Егор не дал ему опомниться, не дал отстраниться. Он заглушил этот крик своим ртом, своим весом, своим телом. И начал двигаться. Сначала медленно, будто прислушиваясь, а затем, с каждой секундой, набирая ритм и темп, продиктованный годами подавленного желания, алкогольным угаром и этой безумной, освобождающей яростью. Кожаный диван скрипел и стонал под их объединённым весом, присоединяясь к хору прерывистого дыхания, сдавленных стонов, хриплых, нечленораздельных слов и матерщины, которая лилась из уст Егора. Он рычал что-то Диме на ухо – обрывки фраз, властные, животные, полные той самой страсти, что копилась и тлела все эти годы: «… Должен был… так давно… мой… видишь, какой ты… малыш…». Он держал Диму за бёдра так крепко, с такой силой, что должны были остаться синяки. Это был не секс в привычном понимании. Это была битва. Исповедь, высказанная телом. Разрушение всех тех стен, барьеров и масок, что они годами выстраивали вокруг себя и между собой. И когда финальная волна наконец накрыла их, это было не сладкое, постепенное угасание, а взрыв – молчаливый, сокрушительный, вырывающий из грудей не стон, а сдавленный, хриплый крик, в котором смешались боль, триумф и невероятное облегчение. Тишина, что наступила после, была оглушительной. Она давила на уши после того шума страсти. Они лежали в неудобной, спутанной позе на смятом, тёплом диване, покрытые липким потом, с бешено колотящимися сердцами, которые постепенно начинали успокаиваться. В воздухе висел тяжёлый, густой запах кожи, секса, дорогого виски и последствий. Масленников пришёл в себя первым. Его разум, словно вынырнув из тёплых, мутных глубин, ударился о холодную стену реальности. Он медленно, с трудом поднялся, ощущая каждый мускул, каждую растянутую связку, каждую царапину и укус на своей коже. Его одежда валялась на полу, бесформенными кусками ткани. Он молча, механически, почти не глядя, начал собирать её – сначала штаны, потом рубашку. Его мозг, протрезвевший от шока и адреналина, уже начинал холодный, безжалостный анализ: что это было, какие риски, кто мог видеть, что сказать, если что. Стены, только что разрушенные, начали вырастать снова, кирпичик за кирпичиком, выше и прочнее. Егор лежал, прикрыв глаза сгибом локтя. Он не двигался, только грудь его медленно поднималась и опускалась. – Дима… – его голос был беззвучным шёпотом, хриплым от крика и напряжения. Дима, натягивая брюки, вздрогнул, но не обернулся. – Молчи, – отрезал он, и его собственный голос прозвучал чужим, плоским, лишённым всех эмоций, которые только что разрывали его изнутри. – Ничего не говори. Ни сейчас. Никогда. Он оделся, не глядя на того, кто ещё несколько минут назад был центром его вселенной, единственной реальностью. Поднял с пола свой смокинг, скомкал его в руках, не в силах даже думать о том, как его теперь чистить. Его взгляд упал на хрустальную статуэтку Егора, всё ещё стоявшую на баре, холодно поблёскивающую в полумраке. Символ успеха, который привёл их сюда, к этому дивану, к этой ошибке… или к этой правде? Он не знал. Не хотел знать. Потом он повернулся и пошёл к двери, не оглядываясь. – Это… – голос Булаткина прозвучал сзади, тихо, но чётко. В нём не было ни вызова, ни мольбы, ни даже надежды. Была только усталость, глубокая, вселенская, и вопрос, на который он, кажется, уже знал ответ. – Это была ошибка? Дима остановился у самой двери, положив ладонь на холодную металлическую ручку. Он не обернулся. – Не знаю, – выдохнул он. Это была единственная правда, которая у него сейчас была. – Просто… не знаю. Спокойной ночи, Егор. И он вышел, мягко закрыв за собой тяжёлую дверь, которая с глухим щелчком отделила его от тёмной VIP-комнаты, от запаха кожи и секса, от хаоса на полу и от Егора Крида, оставшегося там – наедине с последствиями самой откровенной, самой разрушительной и самой желанной ночи в его жизни. В такси, глядя на плывущие за запотевшим стеклом огни ночной Москвы, Дмитрий Масленников почувствовал на своих губах привкус – смесь чужого дорогого виски, крови, своей или Егора, он уже не различал, и чего-то горького, металлического. Он ещё не до конца понимал, как и, главное, зачем всё это случилось. Но где-то в глубине, под слоями шока и рационального анализа, он знал одну вещь: что бы это ни было – ошибка, прорыв, катастрофа или начало – поставить точку в этой истории теперь будет в тысячу раз сложнее.