spring snowfall

Все валилось из рук. Буквально все. Чимин мог ронять ручку, разливать кофе, терять важные бумаги — его пальцы словно онемели, а сознание упрямо возвращалось в один и тот же проклятый момент. К вискам приливал густой, тягучий стыд, а за ним — яростная, беспощадная злость. И в центре этого урагана всегда был он. Ким Намджун. Работа, всегда бывшая спасительным якорем и лучшим наркотиком, теперь не спасала. Объем дел вырос, но это лишь давало больше поводов для ошибок, больше топлива для внутреннего пожара. Жить в состоянии перманентной ярости было невыносимо. Каждая клетка требовала действия: крушить, ломать, кричать до хрипоты. Подчиненные ловили его взгляд и отшатывались, предпочитая передавать отчеты через Юнги. А тот и сам витал в облаках, делал глупые промахи, от чего кровь в жилах Чимина закипала с новой силой. Единственная, давившая на виски мысль, которая хоть как-то сдерживала его, была простой и горькой: они не виноваты. Вымещать на них злобу, которую он не мог выплеснуть на себя или на того человека, — последнее дело. Он перестал спать нормально. Перестал бронировать столик в том ресторане и не посещал тот отель. Теперь маршрут был прямолинеен: офис — дом. Его крепость. Его клетка. Сама возможность случайно встретить Намджуна на улице сжимала горло ледяной рукой. Чимин боялся не его. Он боялся себя. Потому что не знал, что скажет этому человеку при встрече. Какое обвинение бросит? «Ты воспользовался моим состоянием? Но ты был пьян не меньше. Ты не понял, что для меня это впервые с мужчиной? Но я и сам не понял. Ты не остановился? А я — разве просил остановиться?» Это не было насилием. Не было жестокостью. Это была пьяная случайность, точка бифуркации, развернувшая всю его жизнь в черную, незнакомую сторону. И самое ужасное — юридически предъявить было нечего. Только самому себе. Чимин был человеком, выкованным из амбиций и дисциплины. Карьера — его воздух, работа — единственная страсть. Он не интересовался ни женщинами, ни мужчинами; романтика и вожделение были для него белым шумом на периферии сознания. Его мир был четким, структурированным и безопасным. Пока не появился Ким Намджун. Этот пожарный (или кто он там?) стал навязчивой идеей, вирусом, переформатировавшим все мысли. И ни одной светлой. Чимин мечтал уничтожить его. Стремился раздавить, причинить боль, сравнять с землей тот улыбчивый, благополучный мир, в котором тот существовал. Только так, казалось, можно было выжечь его образ из памяти. Выцарапать когтями и снова обрести покой. А Юнги только подливал масла в огонь. Его восхищенные рассказы о «добром самаритянине Намджуне», о его благородных поступках, вызывали тошнотворную иронию. «Как же, — мысленно хрипел Чимин, сжимая кулаки. — отличный парень. Просто замечательный». Папка. Она лежала в ящике стола, как заноза под кожей. Чимин снова и снова возвращался к ней, с мазохистским упорством вскрывая тонкую картонную обложку. Он листал сухие, добытые помощником страницы: биография, работа, социальные круги. Вчитывался в каждый факт, выискивая… что? Изъян? Трещину? Признак того, что Намджун — такой же опустошенный и сломанный, как он сам? Но факты упрямо складывались в портрет благополучного человека. И от этого было невыносимо горько. Намджуну, наверное, все просто. Подсесть к незнакомцу в баре. Говорить ни о чем таким тоном, который сам по себе — уже флирт. Предложить «переспать разок» с той же легкостью, с какой предлагают выпить кофе. И уйти наутро без оглядки, не неся с собой этот тяжкий груз стыда. Его не грызет совесть. Его гордость не искалечена. Он живет в своем солнечном, непринужденном мире и, судя по всему, прекрасно в нем себя чувствует. А Чимин… Для него эта ночь стала не случайным эпизодом, а тектоническим сдвигом. Словно он не просто переспал с мужчиной, а необратимо изменил саму свою природу. Внутри поселилась чужеродная, разъедающая неуверенность. Он больше не мог смотреть на свое отражение в стеклянных стенах офиса, не задаваясь вопросами, которых раньше просто не существовало. Кем он стал? Что в нем сломалось — или, наоборот, проснулось? И самое страшное: почему этот человек, источник его мучительного смятения, казался таким… цельным? Он швырнул папку обратно в ящик, но знал — это ненадолго. Пока Намджун жил своей беззаботной жизнью, он был пленником этих документов. И своих мыслей. Он этого так не оставит. Он будет давить — методично, безжалостно, — пока от прежнего Ким Намджуна, человека с доброй натурой и светлой улыбкой, не останется лишь бледная тень. Он проглотит его целиком, не поперхнувшись, и даже не почувствует тяжести. А начнёт Чимин с самого очевидного. С работы. План зрел в его голове, обрастая деталями, словно кристалл льда — холодный и сложный. Связей в сфере безопасности у него не было, это создавало трудности… но как же кстати, что в местных органах у него был свой человек. Тихий, незаметный, полезный. Чимин уже начал поиск. Ему нужна была верхушка — те, кто сможет надавить на спасательное подразделение, где служил Намджун. Нужны были рычаги. Имена. Слабые места. Дочь офицера полиции, которая когда-то бегала за ним с рукописью, надеясь на публикацию, теперь казалась не досадной помехой, а удобной возможностью. Её текст Чимин тогда счёл бездарным, отказ был жёстким и окончательным. Но ради мести он был готов на многое. Даже на такую мелкую, липкую сделку. Звонок был сделан. Девичий голос в трубке зазвенел от счастья, а вскользь брошенная просьба о «некоторой информации» была встречена без раздумий. Готова, всегда готова помочь. Осталось лишь встретиться и мягко, ненавязчиво выудить нужные фамилии. Мысли прервал спокойный голос Юнги, доносящийся из селектора: — Вас ожидают на линии. Клиент. Убедившись, что Чимин взял трубку, Юнги положил свою. И снова — тишина. Его взгляд уже в который раз за день скользнул к мобильному телефону, замер на экране. Ни звонка, ни сообщения. Чонгук молчал. В голове у Юнги стоял лёгкий, но назойливый шум. Спал он этой ночью плохо. Сначала Мин пытался досмотреть фильм, потом пришёл Чонгук. Пришёл, поцеловал — и ушёл, не сказав ни слова. Об инциденте в «Take Two» Юнги узнал утром, из новостей, пока варил кофе. Много пострадавших. Погибших — не счесть на пальцах обеих рук и ног. «Каково ему сейчас?» — думал Юнги. Но Чонгук давно в этой профессии. По рассказам было ясно: он привык к таким ситуациям. Если только… если только не было конфликта. Не случилось чего-то личного… Юнги не хотел писать первым. Но тишина между ними стала густой, физически ощутимой. Любопытство и тревога перевесили. Он набрал коротко, почти с вызовом: «Можем встретиться?» После вчерашнего едва ли получится стоять перед Чонгуком, не краснея. Они не настолько близки для такого поступка — для этого внезапного, влажного, ночного поцелуя в полутьме прихожей. Границы были нарушены. И всё же… зла Юнги не держал. Они гуляли вместе несколько раз, говорили подолгу, возможно флиртовали, но он не называл это ничем серьёзным. Даже самому себе не признавался. Но симпатия была. Чонгук был симпатичен. Юнги всегда больше тяготел к парням, хотя в школе первой его любовью была девушка — дерзкая, хулиганистая, плохо учившаяся, но невероятно красивая. Он, робея, написал ей записку в День всех влюблённых. Она зачитала её вслух перед всем классом. Смеялись над ним почти до самого выпуска. Чувства давно ушли, но осадок — колкий, как песок в ботинке — остался. Он и сейчас иногда снился: тот класс, те лица, тот хохот. В университете стало проще. Там нравились и девушки, и парни. Окружение принимало, не осуждало, не клеило ярлыков. Но с парнями ничего не случалось. Вообще. Тот ночной поцелуй стал первым. Понравилось ли? Юнги не знал. В тот момент всё внутри сжалось в тугой, дрожащий комок, а сердце колотилось так громко, что, казалось, его отчётливо слышно в полной тишине опустевшей квартиры. Сообщение ушло. Две короткие строчки, отправившиеся в цифровую пустоту, и теперь… тишина. Юнги положил телефон экраном вниз на стол, как будто это могло заглушить ожидание. Затем тут же перевернул его обратно. Ничего. Только чёрное стекло, отражающее потолок. Он встал, пошел на кухню офиса. Заварил ещё один кофе, хотя предыдущая чашка стояла нетронутой на его рабочем столе, уже остывшей, с жирной коричневой плёнкой на поверхности. Время растягивалось, тягучее и липкое, как этот осадок. Каждая секунда отдавалась лёгким гулом в висках. Пальцы сами потянулись к телефону. Проверить, не пропал ли сигнал. Не села ли батарея. Глупо. Он снова отложил его, почувствовав, как холод от стекла проникает в подушечки пальцев и медленно ползёт по венам к запястью. «Что, если он не ответит?» — мысль возникла тихо, но тут же разрослась, обрастая корнями. «А что, если ответит?» Это было почти страшнее. Он вспомнил внезапную тяжесть Чонгука в дверном проёме, запах ночного воздуха и дождя на его коже. Вспомнил, как тот не целовал, а скорее принял — его губы были твёрдыми, решительными, но в уголках, в самом последнем мгновении перед тем, как он отстранился, дрогнули. Или это показалось? Юнги провёл языком по собственной нижней губе, как будто ища там отпечаток, доказательство. Ничего, кроме лёгкой сухости. Телефон молчал. А тишина в комнате становилась громкой. Она гудела в ушах, смешиваясь с гулом холодильника и далёким шумом города. Он снова взял устройство в руки, почти неосознанно, и большим пальцем провёл по краю корпуса — плавно, по кругу, снова и снова. Ритмичное, успокаивающее движение. Монотонный ритуал ожидания. В голове прокручивались варианты. «Он занят. У него работа. После такого… у него, конечно, работа». Потом другая версия, пощёлкивая: «Ему стыдно. Он понял, что перешёл границу, и теперь не знает, как смотреть тебе в глаза». И третья, самая тихая и потому самая навязчивая: «Может, для него это ничего не значило? Одна из многих ночных глупостей?» Юнги закрыл глаза. Откинул голову на спинку кресла и вдруг осознал, как напряжены его плечи — они будто каменные глыбы, приподнятые к самым ушам. Он сделал медленный, нарочито глубокий вдох, пытаясь растопить этот лёд внутри. Не получилось. Тревога сидела где-то глубоко в груди, маленьким колючим комком, и с каждым беззвучным ударом сердца посылала тонкие, холодные импульсы по всему телу. И тогда он позволил себе ещё одну мысль — ту, что пряталась за всеми остальными, стыдливую и обжигающе-простую: «А я хочу, чтобы он ответил». И это «хочу» было таким тихим, таким беззащитным в этой огромной, гудящей тишине, что ему вдруг стало страшно. Не от Чонгука. От себя. От этой внезапной, безрассудной уязвимости. Он открыл глаза. На экране телефона по-прежнему не было новых уведомлений. Только время, медленно, неумолимо отсчитывающее секунды его ожидания.

***

Чонгук сидел в комнате отдыха спасательной части. Куртка формы была расстегнута, обнажив мокрый от пота и солевых разводов майку под ней. Он откинулся на жёсткую спинку стула, позволив спине принять знакомую, усталую кривизну. Рация на столе молчала — редкая, почти несвоевременная роскошь тишины. Он должен был проверять отчёт по последнему выезду. Вчитываться в сухие строчки: «время прибытия», «применён инструмент», «состояние пострадавших». Он должен был думать о протоколах, об износе снаряжения, о маршрутах, которые можно было бы сократить на тридцать секунд. Эти тридцать секунд иногда — целая жизнь. Но мысль упрямо соскальзывала в сторону. Всплывала сама собой, тёплая и мягкая, как пятно солнечного света на холодном кафельном полу. Юнги. Неуместная картинка среди запаха старого кофе, мокрой ткани и антисептика. Юнги с его неловкой, чуть скованной улыбкой, которая появлялась не сразу, а спустя паузу. С его тихим голосом, с взглядом, который вчера вечером был таким широким, испуганным и… живым. Чонгук поймал себя на том, что уголки его губ сами собой приподнялись. Улыбка была лёгкой, непроизвольной. Первый раз за сегодня. Мышцы лица словно забыли это движение. Голова только-только перестала гудеть тяжёлым, свинцовым звоном. После вчерашнего. После «Take Two». Картины всё ещё всплывали обрывками — слишком яркие, слишком громкие. Он смутно помнил, что делал после того как ушел от Юнги. Помнил вкус дешёвого виски, обжигающего горло, и решительную, почти злую мысль: напиться. Напиться под самое нехочу, чтобы выжечь изнутри эту липкую пепельную плёнку, что оставалась на коже даже после душа. А потом — чёткий, почти кинематографичный кадр: он в прихожей Юнги. Запах его уютного дома и его собственного. И поцелуй. Не просьба, не вопрос. Констатация. Вторжение. Потребность ощутить что-то настоящее, острое, через всю эту онемевшую плоть. Алкоголь тогда выжег всё — и мрачные мысли, и стыд, и желание, которое вспыхивало, стоило только увидеть Юнги. Но под утро осталась только физическая расплата: сухость во рту, давящая тяжесть за глазами и необходимость тащиться на работу, притворяясь человеком. Поэтому сегодня он был в резерве. Проводил операции из командного пункта, голос в рации — ровный, безэмоциональный. Только подстраховывал парней издалека. Помогал Хосоку с пострадавшими, избегая слишком пристального контакта. Быть на линии фронта сегодня было бы предательством. Его реакции были замедлены, а жестокость, которой он славился, требовала кристальной ясности ума. И сквозь этот туман пробивалось другое — Тэхён. Они не обмолвились сегодня ни словом. Даже на утренней планерке, стоя в полуметре друг от друга, не поздоровались. Не скрестились взглядами. Воздух между ними был не просто холодным — он был плотным, вязким, как дым после тления. В команде, всегда бывшей монолитом, внезапно образовалась трещина. Невидимая, но ощутимая для всех. Словно после случившегося они разошлись по разные стороны баррикады. Образовались два лагеря. Чонгук — рядом с Джином, чей авторитет был незыблем, как скала, и с Хосоком, чья неунывающая энергия требовала минимальной обратной связи. И Тэхён — отступивший к Намджуну, к его молчаливой, основательной, неэмоциональной надежности. Это было хуже, чем открытая ссора. Это был раскол. Тихий, вежливый, смертельный для доверия, на котором держится их работа. Каждый шаг, каждое движение сегодня были осторожными, будто они боялись задеть не предмет, а открытый нерв друг друга. И посреди этого всего — тёплое, неподконтрольное воспоминание о Юнги. О том, как его сердце билось дико и громко под ладонью. О том вопросе в его глазах, на который у Чонгука не было ответа. Тогда не было. И нет сейчас. Чонгук закрыл глаза, отгородившись от тусклого света комнаты отдыха. Перед внутренним взором смешались образы: обледеневший взгляд Тэхёна, цифры в отчёте, которые не хотели складываться в смысл, и тень улыбки на лице Юнги, которую он, кажется, так и не увидел вчера в темноте. Тишина в комнате снова стала гулкой. Рация по-прежнему молчала. Он вздохнул, и звук вышел сдавленным, усталым. Работа ждала. Отчёт не напишется сам. А ему нужно было заставить себя думать о кусках металла и временных интервалах, когда весь его мир медленно, неумолимо раскалывался на части, которые отказывались складываться обратно. — О-о, — протянул знакомый голос, ленивый и чуть хриплый от усталости. — О чём задумался, солдат? Чонгук поднял голову. Намджун стоял у шкафчиков, стягивая с рук грязные перчатки. Он смотрел на него не как товарищ, а как старший брат — с откровенным, почти бесцеремонным интересом и усталой нежностью, которую позволял себе только здесь, за закрытой дверью. — Выглядишь хреново, — констатировал Намджун, швыряя перчатки в корзину для стирки. — Где вчера отжигал? В каком таком баре, что даже на работе не можешь в себя прийти? — Отстань, — буркнул Чонгук, делая вид, что снова уткнулся в бессмысленные строки отчёта. Бумага шелестела нервно, выдавая его. Намджун не отстал. Он подошёл ближе, и старый стул под его весом жалобно скрипнул, когда он опустился напротив, упираясь локтями в колени. Расстояние между ними сократилось до метра — достаточно для доверительного разговора, достаточно, чтобы не сбежать. — Вы как дети малые, честное слово, — сказал Ким, и в его голосе прозвучала та самая усталость, о которой он позже заговорит. — Ты сегодня весь день не здесь. Твои глаза смотрят куда-то в параллельную реальность. И Тэхён — он сегодня вообще сквозь землю готов провалиться от своего взгляда. На вызове оба в стену пялились, пока я с диспетчером говорил. Будто первый день на службе. — Я был сосредоточен, — попытался возразить Чонгук, но его голос прозвучал плоским, заученным. — Ага. Сосредоточен, — усмехнулся Намджун, и в этой усмешке не было злости, только грусть. — Ну как же. Видел я это «сосредоточение». Поговорите уже. Или подеритесь, наконец. А потом помиритесь. Мне надоело смотреть на ваши кислые мины, будто я на какую-то подростковую драму попал вместо работы. Чонгук вздохнул — глубоко, сдавленно, будто этот вдох давил на рёбра изнутри. Он потёр лицо ладонями, чувствуя, как шершавая кожа пальцев скользит по щетине на щеках. — Я с ним не ссорился, — голос его стал тише, глуше, уходящим в защитную скорлупу. — Я сделал так, как было положено. Как надо. Ты сам меня этому учил. «Сначала те, кого можно спасти быстро, потом — сложные случаи. Эмоции оставь за дверью машины». Мы сто раз через это проходили. Но его ранимая душа… она с каждым разом будто не крепчает, а наоборот, всё больше болит. Это не мои проблемы, Хён. — Я знаю, — уверенно, почти мягко сказал Намджун. — Там не было твоей вины. Как нет её и у него. Он уже жалеет, поверь мне. Всю плешь проел мне. Ты младше, — Мужчина наклонился чуть ближе, и его голос стал настойчивым, но не приказным. — Иди и начни первым. Просто поговори. Хватит устраивать тут дурдом. Мне этого в личной жизни хватает с лихвой. Я на работу прихожу отдохнуть, а вы тут в «молчанку» играете, атмосферу портите. — Что? — Чонгук наконец оторвал взгляд от стола, в его глазах мелькнула искорка чего-то живого — вызова, может быть. — Устал бегать от одной юбки к другой, да? Перегорел на любовном фронте? Намджун медленно приподнял брови. В его взгляде было не раздражение, а что-то вроде удивлённого признания. — Ты сейчас звучишь точь-в-точь как моя мать. Прямо теми же интонациями. — Иди ты, — фыркнул Чонгук, но беззлобно. Уголок его рта дрогнул — почти что в улыбке. Почти. И в этот хрупкий момент перемирия, когда напряжение в комнате чуть ослабло, дверь открылась. В комнату зашёл Хосок, стряхивая с рук капли воды. Он посмотрел на них обоих — на Намджуна, сидящего в позе уставшего миротворца, и на Чонгука, сжавшегося в кресле, как еж. — О-о, — протянул он, зеркаля первую реплику Намджуна, но с лёгкой, игривой ноткой. — Что тут за собрание по интересам? Тайное братство обиженных спасателей? — Да вот, пытаюсь примирить этих двоих упрямых ослов, — ответил Намджун, жестом приглашая Хосока в круг. — Бесплатно, между прочим. Из чисто альтруистических соображений. Хосок прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Его взгляд, обычно такой стремительный и яркий, стал пристальным, изучающим. Он медленно обвёл Чонгука с головы до ног, будто считывая диагноз без слов. — Ну? — спросил он наконец. Один короткий слог, в котором уместился и вопрос, и предложение, и немного давления. Чонгук почувствовал, как по спине пробежала знакомая, колкая дрожь — раздражения, смешанного со стыдом. Он пожал плечами, жест получился резким, оборонительным. — Что вы все на меня уставились? Я никому ничего не должен. Ни тебе, — кивок в сторону Намджуна, — ни ему. Я свою работу делаю. Всё. Хосок усмехнулся. Но это была не та усмешка, что обжигает. Она была мягкой, почти что печальной. И от этого — в разы невыносимее. — Всё ясно, — просто сказал он, отталкиваясь от косяка. — Что ясно? — Чонгук нахмурился, чувствуя, как ловушка, в которую он попал между двумя старшими товарищами, мягко, но неумолимо захлопывается. Хосок остановился перед ним, засунув руки в карманы штанов. Его выражение лица было спокойным, почти безмятежным, когда он вынес вердикт: — Что вы с Тэхёном на самом деле — два самых настоящих ссыкла. Один — боится, что его сочтут бесчувственным уродом. Другой — что его назовут бесполезным слюнтяем. А по факту — просто два идиота, которые слишком много о себе думают. Он повернулся и вышел, оставив в комнате гулкую, оглушительную тишину. Намджун не сказал ни слова. Он просто смотрел на Чонгука, и в его взгляде читалось одно: «Что будешь делать теперь?».

***

День после происшествия выдался для Намджуна на удивление удачным. Он успел разобраться с рабочими делами и, ко всему прочему, обзавёлся номерами двух привлекательных парней. Правда, одному из них предстояла операция — пострадал он сильнее остальных. Но Намджун был уверен: восстановление не займёт много времени, и они ещё обязательно встретятся. Сейчас он сидел в ресторане напротив очередной красотки и, прикрывая улыбку бокалом, по телефону уверял другую — уже бывшую — что ужасно занят и совершенно не имеет времени на разговоры. Как и предупреждал Чонгук, его любовный фронт действительно перегревался. Разговор за столиком шёл своим чередом — спокойный, ни к чему не обязывающий. Намджун кивал, улыбался в нужных местах, делал вид, что внимательно слушает. На самом деле мысли его блуждали где-то далеко, и он всё чаще ловил себя на желании просто уединиться и уйти. В нескольких метрах от него Чимин остановился. Просто застыл, будто время решило обойти его стороной. Намджун. Чимин пришёл сюда по делу. Девушка рядом с ним говорила о цифрах, сроках и перспективах сотрудничества с издательством, её отец, офицер полиции, уточнял детали искренне радуясь за дочь, задавал вопросы — всё было выверено и правильно. Чимин собирался забрать информацию о руководстве спасательного подразделения города, осторожно протянутую отцом девушки. Условие их соглашения. Но все эти планы рассыпались тихо и беззвучно, стоило ему поднять взгляд. Он не отвёл его сразу. Не позволил себе ни резкого движения, ни тени эмоций на лице. Только внутри что-то медленно сжималось, слой за слоем, как лёд, нарастающий в холодной воде. Чимин не хотел сцены. Не сейчас. Он хотел времени. Хотел, чтобы Намджун привык к спокойствию, к ощущению, что всё идёт как надо. А потом — чтобы это спокойствие исчезло. Он не спешил с ненавистью. Она никуда не денется. Она умела ждать. Ярость. Она поднималась в груди не вспышкой, а лавиной — тяжёлой, холодной, неотвратимой. Она копилась часами, днями, неделями, капля за каплей, а теперь переливалась через край, заполняя каждую вену, каждую клетку свинцовым гулом. Его пальцы сжались в кулаки не резко, а медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха, и он почувствовал, как ногти впиваются в ладони, оставляя на коже лунки — маленькие, идеальные следы гнева. Чимин не любил драться. Физическое насилие было для него языком примитивным, грубым, языком тех, у кого не хватало ума найти более изящный способ причинить боль. Его оружием всегда были слова — отточенные, ядовитые, попадающие точно в цель. Но сейчас… сейчас все слова испарились. Остался только животный, глухой рёв в ушах и одно имя, выжженное на внутренней стороне черепа: Ким Намджун. Всё вокруг — гул ресторана, звон хрусталя, смех, музыка — растворилось в белом шуме. Его зрение сузилось до тоннеля. В конце него — столик у окна. И два силуэта. Он двинулся вперёд. Не шагал — плыл, будто сквозь густую, вязкую воду. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Он видел, как девушка — роскошная, с волосами цвета пшеницы и слишком открытым взглядом — оторвалась от шепота и подняла глаза на него. Она разглядывала его, медленно, снизу вверх: идеальный костюм от Dior, линия плеча, холодное, отстранённое лицо. В её взгляде читалось любопытство, смешанное с приглашением. Она ждала изящной фразы, светского комплимента, игры. Она не видела бурю под гладкой поверхностью. Чимин подошёл к столику. Остановился. Воздух между ним и Намджуном сгустился, стал электрическим. Ким лишь поднял бровь — вопрос, лёгкое удивление, ещё не тревога. И в этот миг время окончательно остановилось. Чимин увидел всё с пугающей чёткостью: крошечную царапину на столешнице, капельку конденсата на бокале Намджуна, как медленно, очень медленно меняется выражение его глаз — от нейтрального к настороженному. Он увидел, как его собственная рука, закованная в тончайшую шерсть пиджака, начинает движение. Оно было не быстрым. Оно было преднамеренным, как удар маятника, неотвратимым, как приговор. Кулак описал в воздухе плавную, почти красивую дугу. Чимин чувствовал, как каждый мускул напрягается и сокращается, как воздух рассекается под его костяшками. Он видел, как Намджун только начинает инстинктивно отшатываться — слишком поздно, мучительно поздно. Удар пришёлся в челюсть. Не с треском, а с глухим, влажным звуком, похожим на то, как ломается спелый фрукт. Чимин почувствовал ударную волну, побежавшую по его руке до самого плеча — горячую, живую, пьянящую. Намджун опрокинулся назад. Всё произошло в сюрреалистичном, растянутом молчании. Стул заскрипел, закачался и рухнул. Скатерть поехала вслед за ним, увлекая за собой бокалы, тарелки, серебро. Всё это полетело вниз в немой, изящной балетной паузе, прежде чем догнать его грохот разбитого стекла и металла. Чимин не остановился. Остановка означала бы возвращение мысли. А мыслей быть не должно. Должна быть только эта тихая, всепоглощающая ярость, наконец нашедшая выход. Он шагнул через осколки. Его идеально начищенные туфли, стоившие как месячная зарплата Намджуна, встали рядом с лежащим телом. Он посмотрел вниз. Видел не человека — объект. Препятствие. Источник всей своей боли. Нога занеслась для удара. Он видел, как ткань его брюк натягивается на бедре, как луч света скользит по лаковой коже туфли. Удар. Ещё один. Он бил неистово, но с холодной методичностью, куда доставал — по рёбрам, по плечу, по согнувшейся спине. Каждый пинок отзывался в его собственном теле глухим отзвуком, каждый — был сбросом части той чудовищной тяжести, что давила на него почти месяц. Он не видел лиц. Не слышал крика девушки (а кричала ли она? Возможно, да, но звук доходил как из-за толстого стекла). Он видел только Намджуна, пытающегося прикрыться, и своё собственное отражение в тёмном, полированном паркете — искажённое, чуждое, абсолютно спокойное в своём безумии. Силы не жалел. Потому что в этот момент он и был силой. Очищающим, разрушительным огнём. И ему, наконец, не нужно было подбирать слова. Нужно было просто бить. Пока красная пелена перед глазами не превратится во что-то иное. Пока пустота внутри не заполнится этим сладким, тёплым, ужасающим чувством — чувством, что ты наконец-то коснулся чего-то настоящего. Даже если это настоящее было болью другого человека. Резкий, ледяной щелчок. Ложка упала на блюдце с тонким, высоким звоном. Не его ложка. Звук из реального мира — острый, как игла, проколовшая пузырь. Гул ресторана, смех, музыка, звон хрусталя — всё вернулось разом, обрушившись на органы чувств с оглушительной силой. Чимин вздрогнул, моргнул. Перед глазами всё ещё стояла картина разрушения, но она таяла, как мираж на раскалённом асфальте. На другом конце зала, у окна, ничего не произошло. Намджун сидел, непринуждённо откинувшись на спинку стула, и что-то говорил своей спутнице. Он улыбался. Его челюсть была цела. Скатерть лежала ровно. Никаких осколков. Никакой крови. Только легкая, почти невидимая дрожь в кистях рук, спрятанных под столешницей, выдавала Чимина. Ладони были влажными. Сердце колотилось с такой силой, что казалось, его отчётливо видно сквозь тонкую ткань рубашки. В горле стоял ком — сухой, колючий, от невыпущенного крика. Он медленно, очень медленно разжал пальцы. На ладонях алели четыре маленьких, полукруглых следа от ногтей. Реальные. Осязаемые. Единственное доказательство того, что в его сознании только что совершилось убийство. Фантазия была ярче, детальнее, реальнее, чем эта раздражающая, благополучная картина перед ним. И от этого — в тысячу раз мучительнее. Он поднял бокал с водой. Рука не дрогнула. Ни один мускул на его лице не выдал бурю, только что утихшую внутри. Он сделал маленький глоток. Вода была ледяной, безвкусной. Она не смыла вкус железа — вкус желаемой крови — с языка. Значит, так, — промелькнула холодная, ясная мысль, приходя на смену слепой ярости. Значит, не кулаком. Значит, медленнее. Точно, безжалостно и так, чтобы он даже не понял, откуда дует ветер, когда всё начнёт рушиться. Он поставил бокал. Звук был идеально контролируемым. Он поймал взгляд официанта, сделал едва заметный кивок — счёт, пожалуйста. Его план, настоящий, умный и беспощадный, уже выстраивался в голове, замещая собой кинематографичные, но глупые картины грубого насилия. Он встал, поправил манжет пиджака от Dior. Со стороны он выглядел просто деловым человеком, закончившим встречу. Никто не мог предположить, что минуту назад он в деталях прочувствовал, как ломает кости человеку через весь зал. Он забрал папку и попрощавшись с собеседниками, он вышел, не взглянув больше на тот столик. У него была работа. И теперь он знал наверняка: просто ударить — мало. Нужно уничтожить. И он знал, как. Тихий ад всегда эффективнее шумного скандала.

***

Сообщение так и не пришло. Юнги прождал весь вечер, и к десяти часам тишина в квартире стала густой, осязаемой — как вата, в которую погрузился мир. Очки для чтения давили на переносицу, оставляя красные, усталые вмятины. Слова на экране расплывались, превращаясь в бессмысленные узоры. Он отпросился у Чимина пораньше — сославшись на мигрень, что была не совсем ложью, — но даже дома работа не отпускала. Рукописи, чужие голоса, чужие истории, а свой собственный внутренний монолог звучал громче любого текста. «Он занят. У него работа. После такого...» «А может, он просто жалеет». Мысли ходили по кругу, наматывая на душу липкую паутину сомнений. Тихо. Так тихо, что слышно, как гудит процессор ноутбука и как собственное сердце отсчитывает слишком медленные, тягучие удары. И вдруг — стук. Не резкий, не настойчивый. Скорее, осторожный — как будто кто-то прислушивается к тишине по ту сторону двери. Юнги замер, оторвав взгляд от светящегося экрана. В темноте, где единственным источником света был холодный бледный прямоугольник монитора, звук показался зловещим, почти нереальным. Наверное, почудилось. Усталость. Но стук повторился. Уже яснее, тверже, а следом прозвенел звонок — короткий, робкий. Сердце ёкнуло, совершив резкий скачок от покоя к тревоге. Юнги встал, и мягкий свет от экрана скользнул по его фигуре: домашние белые шорты, просторная серая толстовка, съехавшая с одного плеча. Кто в такой час? Он не ждал никого. Дверь открылась, и в щель просочился свет из коридора, а с ним — силуэт. Чонгук. Он стоял, прислонившись к косяку, его высокая фигура казалась ещё более монументальной в полумраке. Голова была склонена, лоб упирался в согнутую в локте руку, будто этот жест был последним прибежищем усталости. Он поднял взгляд только когда дверь открылась шире. «Хэй,» — выдохнул Юнги. Слово выскочило само, примитивное и неловкое, единственное, что нашлось в пустоте растерянности. Чонгук вымучено улыбнулся. Его лицо в тени выглядело изможденным, гораздо более уставшим, чем вчера. Темные круги под глазами, напряжение в скулах. — Прости, что так поздно, — голос был низким, хрипловатым от усталости или чего-то ещё. — Я только с работы. — Да ничего, — Юнги махнул рукой, жестом пытаясь отмести ненужные извинения. Он замер в проеме, не зная, что делать дальше. — Как ты? — Жив. — А я… я утром узнал, что произошло в «Take Two». — Юнги сделал шаг назад. — Не хочешь поговорить? — Хочу, — Чонгук выпрямился, и его взгляд, тяжелый и прямой, упал на Юнги. — Ты не против, если я войду? «Ой, да, конечно!» — внутри всё ёкнуло от собственной неповоротливости. Юнги отскочил от двери, суетливо распахнув её шире. — Входи, прошу. Извини, я тут… Он замолчал, позволив гостю войти. Квартира встретила тишиной и порядком — книги ровными рядами, подушки на диване аккуратно взбиты, на полу все так же ни пылинки. Чистота была его тихой манией. Юнги наклонился к шкафчику, доставая запасные тапочки — простые, серые, слишком обычные для такого визита. Пока он возился, краем глаза отмечал движения Чонгука. Тот снял легкую черную кожанку, и под ней оказалась простая темная футболка, обтянувшая торс. Он наклонился, чтобы разуться, и рваные джинсы обрисовали линию бедер — мощную, уверенную. Юнги резко отвел взгляд, почувствовав, как жар поднимается по шее и растекается по щекам. Он сглотнул, пытаясь вернуть себе хоть тень собранности. — Ты… ты ел? — спросил он, уже направляясь на кухню, будто там можно было найти спасение. Голос прозвучал чуть выше обычного. — Я, правда, обычно готовлю на одного, но могу быстренько что-то соорудить? Чонгук последовал за ним неспешным шагом, его взгляд скользил по полкам с книгами, изучая это пространство, пахнущее кофе и чистотой. — Я бы не отказался поужинать с тобой, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, похожего на тепло. — Хорошо, тогда… могу предложить стейк? — Юнги уже открывал холодильник, и холодный воздух окутал его разгоряченное лицо. — Я съем хоть яд. Очень голоден. Юнги кивнул, доставая упаковку с говядиной. Мясо было холодным, почти ледяным под пальцами — он забыл вовремя разморозить. Но сейчас это не имело значения. Важнее был ритуал: взять нож, включить плиту, погрузиться в знакомые, успокаивающие действия. Он украдкой наблюдал за Чонгуком, который присел на высокий барный стул у кухонного острова. Тот сидел, положив подбородок на сложенные руки, и его взгляд, казалось, видел что-то далекое, за пределами этих стен. Но уголки его губ были чуть приподняты — не в улыбке, а в выражении тихого, усталого облегчения. Сегодня в нём не было вчерашней резкой грани, только глубокая, осязаемая усталость. И глядя на него, Юнги тоже почувствовал, как что-то внутри медленно и необратимо размораживается. Как тишина между ними перестала быть неловкой и стала просто… тишиной. Пространством, где не нужны слова. Он положил стейк на разогретую сковороду. Шипение масла заполнило комнату — первый живой, настоящий звук за этот долгий вечер. Тишина снова легла между ними, но теперь она была теплой, наполненной запахом жарящегося мяса. — У тебя очень уютно, — проговорил Чонгук, его голос, низкий и немного хриплый, растворялся в мягком свете кухонной лампы. Он не смотрел на Юнги, а водил пальцем по гладкой поверхности столешницы, словно читая невидимые узоры. — Спасибо, — Юнги улыбнулся уголками губ, переворачивая стейк. Шипение стало глуше, соками. — Это мой кокон. Иногда кажется, что только здесь всё на своих местах. Он налил в бокалы воды, лед позвякивал, нарушая тишину мелодичным перезвоном. Поставил один перед Чонгуком. Тот взял бокал, но не сделал глотка, просто держал в ладони, ощущая холод стекла. — Как работа? — Чонгук кивнул в сторону гостиной, где на столике у кресла аккуратными стопками лежали рукописи и ноутбук. — Да ничего, — Юнги вздохнул, поставив сковороду с огня. — Начальник по-прежнему пилит. Но в последнее время… он ужасно тихий. И немногословный. Трудно понять, чего от нас требуется. Страшновато, если честно. — Да уж, — Чонгук наконец отпил глоток, и его кадык плавно скользнул вверх-вниз. — Кажется, офисная работа намного сложнее, чем в части. У нас всё ясно: есть огонь — тушим, есть человек в беде — вытаскиваем. Алгоритм. А вот эти подтексты, недоговорённости… С ними с ума сойти можно. Юнги тихо рассмеялся, и звук вышел сдавленным, но искренним. Он нарезал стейк, раскладывая куски по тарелкам. Сок медленно растекся по белому фарфору. Пауза повисла снова, но теперь в ней зрел вопрос — тот самый, что жёг изнутри весь день. Юнги поставил тарелку перед Чонгуком, сел напротив, взял свою вилку, покрутил её в пальцах. — Я… писал тебе сегодня, — начал он, не поднимая глаз от тарелки. Слова вышли тише, чем планировалось. — Ты не ответил. Чонгук замер с куском мяса на вилке. Потом медленно опустил её обратно. — Прости. Батарея села. Я… вчера не был дома. — Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была такая усталая беспомощность, что у Юнги сжалось сердце. — Так что же случилось? Вчера? — Юнги спросил осторожно, как будто приближался к спящему зверю. — Обычные рабочие моменты, — Чонгук фыркнул, но в этом звуке не было насмешки, только печаль. — Не сошлись во мнении с коллегой. Тэхён… у нас очень чуткий. Его чрезмерная эмоциональность иногда играет с ним тяжёлую игру. А меня прозвали бесчувственным. — Он замолчал, уставившись в пространство где-то за плечом Юнги. — Вроде как заслуженно. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки. Юнги отложил вилку. Звук лег на тишину чётко, почти ритуально. Он смотрел на Чонгука — на сведённые брови, на плотно сжатые губы, на тень, которая легла в углубление у ключицы. И почувствовал что-то щемящее и ясное, поднимающееся из груди к горлу. — Ты не бесчувственный, — сказал Юнги. Голос его был тихим, но в нём не было ни капли сомнения. — Иначе бы ты не пришёл ко мне вчера. И не пришёл бы сегодня. Чонгук медленно, очень медленно перевёл взгляд на его руку. Потом поднял глаза. Он ничего не сказал. Просто накрыл своей большой, шершавой ладонью руку Юнги. Тепло встретилось с теплом. Благодарность — с тишиной. Держали так, не двигаясь, пока стейки потихоньку остывали, а вечер за окном становился всё гуще и темнее. — На самом деле… я пришёл извиниться. — Чонгук на мгновение запнулся, подбирая слова. — Но я не жалею о поцелуе. Думаю, я слишком этого хотел, раз позволил себе такое. И всё же мне жаль, если тебе было некомфортно. Юнги отодвинулся. Его взгляд заметался — от поверхности стола к лицу Чонгука и обратно, — словно он искал ответ не в словах, а в случайных деталях: кромке тарелки, блике света на стекле, собственных пальцах. Это признание застало его врасплох. Ответить ли тем же? Или не торопить события, не делать шаг, к которому он ещё не готов? Он колебался, мысленно споря с самим собой. Чонгук, видя его ступор, не стал торопить. Он убрал руку — медленно, почти неохотно, словно отступал не телом, а решением. Пальцы задержались на краю стола, сжались, разжались. Он откинулся на спинку стула, давая Юнги пространство — не демонстративно, а осторожно, как человек, который слишком хорошо знает цену навязчивости. — Я не жду ответа прямо сейчас, — сказал он тихо. — Мне просто важно было сказать это вслух. Чтобы ты не думал, что это была ошибка или… пустяк. Юнги вдохнул. Воздух показался плотным, тяжёлым — будто он впервые за вечер по-настоящему заметил, что дышит. Вилка лежала в руке, но он не помнил, когда успел её взять. Он положил её на тарелку — аккуратно, чтобы не звякнула, — и только потом поднял взгляд. — Мне не было некомфортно, — произнёс он наконец. Голос звучал глухо, но ровно. — Скорее… неожиданно. Я просто не привык, что кто-то делает такие вещи, не спрашивая. Он замолчал, подбирая слова. Это давалось труднее, чем редакторские правки или разговоры с авторами — там всегда был текст, за который можно спрятаться. — Я весь день думал, — признался Юнги и чуть усмехнулся, скорее себе, чем Чонгуку. — Не о поцелуе даже. А о том, почему мне так важно, ответишь ты или нет. Это… выбило меня из колеи. Чонгук слушал, не перебивая. Его взгляд был сосредоточенным, почти неподвижным, как у человека, который привык ловить малейшие изменения — в дыму, в голосе диспетчера, в дыхании пострадавшего. Он не тянулся ближе, не улыбался, не пытался разрядить момент шуткой. Просто был здесь. — И что ты понял? — спросил он мягко. Юнги пожал плечами. Жест вышел неловким, честным. — Что мне страшно, — сказал он. — И… что мне это не совсем не нравится. Тишина снова легла между ними. Но теперь она была другой — не давящей, не пустой. В ней было ожидание, как перед первым шагом по тонкому льду, когда ещё не знаешь, выдержит ли, но уже не можешь стоять на берегу. Чонгук кивнул. Один раз. Медленно. — Этого достаточно, — сказал он. — Для начала. Он не протянул руку снова. Не сократил дистанцию. Только позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку — не победную, а благодарную. Как будто ему дали не обещание, а шанс. За окном загудел город, где-то проехала машина, хлопнула дверь подъезда. Вечер продолжался, мир не остановился — но между ними появилось что-то хрупкое, требующее бережности. И Юнги вдруг понял, что впервые за долгое время ему не хочется ни убегать, ни всё немедленно объяснять словами. Они доужинали почти молча, но это молчание больше не тяготило. Оно было спокойным, уютным — с редкими репликами о еде, о каком-то глупом шоу по телевизору, о том, что соус всё-таки получился лучше, чем Юнги ожидал. В гостиной они сели на диван, оставив между собой вежливое расстояние, которое постепенно перестало быть осознанным. Телевизор бубнил что-то фоном — Юнги не запомнил ни названия передачи, ни сюжета. Он лишь иногда ловил себя на том, что слишком остро чувствует присутствие Чонгука рядом: тепло его плеча, движение, когда тот менял позу, тихий смешок в неожиданных местах. Когда на экране пошли ночные повторы, Чонгук взглянул на время и вздохнул. — Уже поздно, — сказал он с явным сожалением. — Тебе рано вставать… Мне тоже. Он поднялся, будто делал это через силу. Юнги моргнул. Слишком быстро. Слишком резко. — Подожди, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Чонгук обернулся. Юнги тоже вскочил, будто иначе слова не смогли бы выжить. — Ты можешь… — он запнулся, сжал пальцы в кулак. — Можешь остаться. Если хочешь. Уже поздно, и… Чонгук смотрел на него пару секунд, а потом его лицо медленно осветилось улыбкой — не широкой, не победной, а тёплой и немного удивлённой. — Если я не помешаю, — сказал он. — Помешаешь, — честно ответил Юнги. — Но… не критично. Это, кажется, окончательно решило вопрос. Когда они начали готовиться ко сну, Юнги столкнулся с проблемой, о которой раньше не задумывался. Он стоял посреди спальни с пижамой в руках и хмуро рассматривал Чонгука — сначала его плечи, потом спину, потом снова пижаму. — Она тебе не подойдёт, — констатировал он. — Я заметил, — согласился Чонгук, заглянув через его плечо. — Это… детский размер? — Это мой размер, — сухо ответил Юнги. — Я не виноват, что ты… — он неопределённо махнул рукой вверх, — весь такой. Чонгук усмехнулся. А потом, будто приняв самое очевидное решение в мире, просто начал стягивать футболку. — Тода не будем усложнять, — сказал он спокойно. Юнги завис. Реально. Мозг выдал ошибку и отказался обрабатывать происходящее. Он стоял, сжимая пижаму, и бессовестно пялился: на плечи, на руки, на линии мышц, которые явно не предназначались для такого слабого освещения и такого впечатлительного зрителя. — Ты… — начал он и тут же замолчал. — Что? — Чонгук повернулся, уже без футболки, и приподнял бровь. Юнги сглотнул. — Ничего, — быстро сказал он. — Абсолютно ничего. Просто… предупреждаю: если ты так и дальше будешь решать проблемы, я могу не выдержать. — Это угроза или комплимент? — уточнил Чонгук. — Это крик о помощи, — буркнул Юнги и резко отвернулся, чувствуя, как у него горят уши. Смех Чонгука был тихим, но довольным. А ночь — слишком короткой, чтобы не заметить, как между ними медленно, но неотвратимо начинает сокращаться дистанция.

***

Утро началось слишком рано и слишком… спокойно. Юнги проснулся первым — не потому что выспался, а по привычке. Несколько секунд он лежал, глядя в потолок, а потом осторожно повернул голову. Чонгук спал на боку, растрёпанный, с рукой, небрежно закинутой на подушку, будто даже во сне не умел занимать мало места. Юнги тихо выдохнул и встал, стараясь не шуметь. Кофе заварился быстро, утренний свет пробрался в кухню, и всё выглядело подозрительно нормально — как будто это утро не было чужим, случайным или временным. Чонгук появился в дверях уже одетым, протирая лицо ладонями. — Доброе, — сказал он хрипло. — Доброе, — отозвался Юнги и протянул ему кружку. — Кофе. Без сахара. Чонгук улыбнулся так, будто это было маленькое, но важное попадание. Из дома они вышли вместе. У подъезда Юнги замедлил шаг и уже открыл рот, чтобы сказать что-то нейтральное, взрослое — про «созвонимся» или «увидимся». — Я подброшу тебя до работы, — сказал Чонгук, останавливая его. Юнги моргнул. — Это не по пути. — Мне по пути, — спокойно ответил Чонгук. — Если ты не против. Юнги был против… но исключительно из принципа. Поэтому кивнул.

***

В части утро шло своим чередом: проверка снаряжения, короткие шутки, привычная суета. Чонгук переоделся, кивнул парням, машинально отвечая на реплики. Всё было на своих местах — предсказуемо, удобно. После обеда, когда выдалась свободная минута, он направился в зал. Тэхён был там. Как всегда. Он бил грушу методично, без спешки, но с такой концентрацией, будто вкладывал в каждый удар больше, чем просто силу. Глухие удары отдавались в стенах. Тэхён не посмотрел в его сторону. Чонгук молча начал готовиться: бинты, перчатки, разминка. Он наблюдал краем глаза — за стойкой, за дыханием, за ритмом. — Поборемся? — вдруг громко предложил он. Груша качнулась и замерла. Тэхён обернулся. Взгляд был спокойным, почти равнодушным. — В ринге, — добавил Чонгук. Остальные подтянулись, увидев, что назревает что-то интересное. Тэхён не отказался. Первый раунд начался резко. Джеб — быстрый, проверочный. Ответный — точный, почти злой. Они двигались по кругу, читая друг друга, сближаясь, расходясь. Комбинации сыпались одна за другой, воздух резался ударами. Чонгук — настойчив. Он решил выложиться на полную. Не сдерживался. Не экономил. Он шёл вперёд, давил, вкладывался в каждый выпад. Тэхён был точен, не отставал. Он постепенно наращивал темп, но не для того, чтобы победить — чтобы сказать всё, что не сказал раньше. Удары становились плотнее, дыхание — тяжелее. Хосок присвистнул, наблюдая со стороны вместе с Намджуном. — О, пошло дело, — протянул Хосок, усаживаясь поудобнее. — Ставлю на того, кто сегодня меньше бесит. — Тогда у нас ничья, — хмыкнул Намджун. Один из хуков задел бровь. Не сильно, но кожа тут же лопнула, и тонкая струйка крови скользнула по виску. — Всё нормально, — быстро сказал Чонгук, когда Джин шагнул вперёд. — Продолжаем. Тэхён замедлился. Секунда — взгляд в глаза. И кивок. Они снова сошлись. Джеб — комбинация — ответ. Последний обмен вышел особенно чистым: Чонгук тяжело дышал, он вложился полностью, а Тэхён принял удар и тут же ответил. — Слева открыт! — подсказал Намджун. — Хотя нет, он просто тебя дразнит. Тэхён сбавил темп на секунду. — Если шрам останется, будешь винить меня, — сказал он. — Я и так тебя виню, — ответил Чонгук и пошёл вперёд. — Брейк! — рявкнул Джин, вставая между ними. — Всё, герои. Ещё шаг — и будете мыть машину до пенсии. Хосок присвистнул. — У тебя просто шикарный бокс, — сказал он Чонгуку. — Но лицо, Чонгук… — Что с лицом? — Пока ещё твоё. Намджун фыркнул, обращаясь к Тэхену. — Ты сегодня был просто огонь. Прямо пожар повышенной сложности. Тэхён снял перчатки, протянул полотенце не глядя на Чонгука прямо. — Жив? — К сожалению для тебя, — ухмыльнулся Чонгук. Через несколько минут они уже вместе проверяли снаряжение, будто между ними никогда и не было тишины, тяжёлой и затяжной. Бой сделал своё дело — оставил синяк, лёгкую боль и ощущение, что всё наконец-то встало на место. — Мир? — бросил Хосок. — Перемирие, — уточнил Чонгук. — До следующей груши, — добавил Тэхён. — Работать, — приструнил всех Джин. — А то я сейчас вас всех помирю нарядом вне очереди. Они усмехнулись и разошлись по своим местам — целые, собранные и снова команда. Работа звала. И они были к ней готовы.