Silence

      Гермиона упустила тот самый момент, когда слизеринцы перестали быть просто знакомыми — или, в лучшем случае, редкими союзниками по работе. Она не заметила, как всё сместилось, как границы стерлись, как чужое присутствие стало… привычным. Поэтому, когда утром, ещё толком не проснувшись, она босиком прошлёпала на кухню и застала там Блейза Забини, она даже не остановилась.       Он стоял у плиты — в белоснежной рубашке, с закатанными рукавами, — помешивая что-то в сковороде и напевая себе под нос мелодию на итальянском. Солнечный свет падал на его плечи, на тёмную кожу, отражался в идеально чистых кастрюлях, и вся сцена выглядела так, будто он всегда здесь жил.       Запах кофе и поджаренного хлеба витал в воздухе.       Гермиона зевнула, потёрла глаза и прислонилась к дверному косяку, наблюдая за ним с вялым, почти ленивым раздражением.       — Я серьёзно, Забини, — сказала она хрипло, с утра ещё не до конца владея голосом. — В следующий раз я сменю замки. И если ты ещё раз появишься здесь без предупреждения…       — …ты останешься без завтрака, — невозмутимо закончил он, не оборачиваясь. — Садись, Грейнджер. Не капризничай.       Грейнджер фыркнула, но спорить не стала. Слишком устала. Слишком рано.        Гермиона буквально рухнула на стул, сгорбившись, и взяла вилку. Еда была горячей, простой и на удивление вкусной. Она ела молча, почти жадно, понимая, что если бы не он — она бы в лучшем случае выпила кофе, в худшем — вообще забыла поесть.       Забини тем временем переключился на кофемашину.       — Эта штука опять на меня смотрит, — пробормотал он, наклоняясь ближе к панели управления. — Я уверен, она меня ненавидит.       — Ты нажимаешь не ту кнопку, — не поднимая головы, ответила Гермиона.       — Я нажимаю все кнопки, — возмутился он. — Это варварская техника. Магглы явно наслаждаются страданиями других.       Он склонился ещё ниже, щёлкнул чем-то, и кофемашина недовольно зашипела. Забини отпрянул, прищурившись, будто ожидал, что она сейчас нападёт.       Гермиона наблюдала за этим с лёгкой, почти тёплой усмешкой.        Забини действительно был без ума от магловских вещей. Каждый раз, когда у неё дома появлялось что-то новое — тостер, пылесос, эта проклятая кофемашина, — Блейз мог часами не отлипать от покупки, ворча, канюча и требуя, чтобы она немедленно научила его пользоваться «этими варварскими штуками», как он их называл.       Она вдруг поймала себя на мысли, что не помнит, когда именно их общение стало таким. Может, в тот вечер, когда он появился на пороге с бутылкой огневиски на следующий день после того, как её сердце разлетелось на осколки. Он тогда не задавал вопросов. Просто прошёл внутрь, сел на пол и сказал:       — Ладно. Пей. Потом поговорим. Или не поговорим.       А может, всё случилось ещё раньше. Пять лет назад, когда она лежала на грани смерти от древнего проклятия, а он хлопотал на её кухне, бормоча себе под нос и искренне переживая, что она умрёт не от чёрной магии, а от голода. Тогда он варил бульон, сжёг полотенце и впервые заорал на неё за то, что она «имеет наглость умирать без разрешения».       Она не знала, когда это началось. Но знала одно: теперь Блейз Забини был частью её жизни. Неотъемлемой. Назойливой. Надёжной. Такой, которая вторгалась в личное пространство без стука, готовила завтрак, ругалась с кофемашинами и оставалась — несмотря ни на что.       — Кофе готов! — торжественно объявил он, победно поднимая кружку.       Гермиона подняла на него взгляд и, сама того не осознавая, чуть улыбнулась.       Завтрак тянулся лениво, почти обманчиво спокойно. За окном серело лондонское утро, в кухне тихо потрескивал тостер, Живоглот демонстративно игнорировал правила приличия, а Блейз, облокотившись на стол, внимательно следил за Гермионой, как хищник, который уже учуял слабину.       — Ну? — протянул он, помешивая ложкой кофе. — Ты не уйдёшь от ответа. Вчерашний рейд. Кто, где, сколько разрушений и сколько раз ты снова спасла мир?       Гермиона фыркнула, делая вид, что сосредоточена на тарелке.       — Ничего героического. Обычная операция. Взяли банду, вернули артефакт, — она пожала плечами. — Пыльно, шумно, но без сюрпризов.       Она говорила ровно, почти машинально. Ни слова о том, как сорвалась. Ни слова о крови на костяшках. Ни слова о том, что Лоуренс сейчас лежит без сознания в Мунго, а не за решёткой — по её вине. Эта мысль кольнула где-то под рёбрами, но Гермиона привычно загнала её поглубже.       — Подозрительно гладко, — заметил Забини, прищурившись. — Когда ты так говоришь, обычно всё было далеко не «обычно».       — Не начинай, — отрезала она и доела завтрак.       Отодвинув пустую тарелку, Гермиона потянулась за кофе и газетой, которая уже лежала на столе — аккуратно сложенная, будто специально оставленная на виду. Она машинально раскрыла её, сделала глоток… и замерла.       Первая полоса.       Колдография Люциуса Малфоя смотрела на неё холодным, надменным взглядом из прошлого.       Заголовок был жирным, беспощадным:       «Люциус Малфой, сбежавший из Азкабана пять лет назад, жестоко убит в собственном поместье во Франции»       Гермиона тяжело сглотнула. Кофе вдруг стал горьким, почти невыносимым.       Люциус был мёртв.       Когда он сбежал, именно она первой изъявила желание участвовать в его поимке, хоть и не была на тот момент автором. Министр вежливо, но твёрдо отстранил её, заявив, что делом займутся «более подходящие специалисты». Она помнила это ощущение — злость, бессилие, ощущение, что что-то важное ускользает.       Теперь всё закончилось. Грубо. Окончательно.       Её мысли тут же скользнули к Нарциссе Малфой.       Гермиона прикрыла глаза на секунду. Нарцисса… несмотря ни на что, несмотря на все грехи Люциуса, продолжала любить его. Тихо. Верно. Она никогда не выставляла это напоказ, но Гермиона видела — в её взгляде, в паузах между словами, в том, как она говорила «мой муж».       Она повернула газету к Забини.       В этот момент Блейз как раз шипел на Живоглота, который самым наглым образом залез к нему на колени и требовал поделиться завтраком.       — Ты видел это? — тихо спросила Гермиона.       Лицо Забини мгновенно потемнело. Он перестал улыбаться, отложил кружку и коротко кивнул.       — Да.       Ей это не понравилось. Совсем.       — И ты не сказал мне, — в голосе скользнуло недовольство.       — Хотел, — пожал плечами он. — Но ты была… занята делом.       Гермиона поджала губы.       — Когда это случилось?       — Несколько дней назад.       Она напряглась.       — А Нарцисса?       Блейз усмехнулся краешком губ — полуулыбка, слишком хорошо ей знакомая.       — Ты можешь спросить у неё сама.       Она бросила на него укоризненный взгляд.       — Забини.       Он тут же поднял руки, сдаваясь.       — Ладно, ладно. Она в порядке. Настолько, насколько это вообще возможно. Это же миссис Малфой — она всегда держит голову высоко, что бы ни случилось. Но… — он на мгновение замолчал, — думаю, это всё-таки её подкосило.       Гермиона кивнула. Медленно. Сдержанно.       Её отношения с Нарциссой сейчас были… сложными. После того случая пять лет назад — слишком болезненного для обеих — Гермиона сама стала отдаляться. Она реже писала, реже отвечала на приглашения. Каждый раз находила оправдание: работа, рейды, отчёты, усталость.       Иногда — раз в месяц или два — она всё же приходила к Нарциссе на чай. Эти визиты были тихими, почти церемониальными. Нарцисса всегда встречала её с тёплой улыбкой, словно не было ни расстояния, ни неловкости. Они говорили обо всём — о книгах, о политике, о саде, о погоде. И никогда — о Люциусе. И никогда — о том, что болело. Гермиона всегда уходила оттуда с чувством вины.       Она снова опустила взгляд на газету, пробежалась по тексту, потом по остальным страницам — почти машинально, неосознанно выискивая упоминание ещё одного Малфоя. Ничего. Как всегда.       Тяжело вздохнув, она сложила газету и поднялась.       — Мне пора на работу.       Она взглянула на Блейза поверх плеча.       — И если, когда я вернусь, ты всё ещё будешь торчать в моей квартире — я сегодня же сменю замки.       — О, не переживай, — отмахнулся он. — У меня есть дела поинтереснее, чем сидеть у тебя под боком.       — Даже представить боюсь, — усмехнулась Гермиона, направляясь в спальню.       — Свидание с дамой сердца, — самодовольно добавил Забини.       Она хмыкнула.       — Очередная дама сердца?       — Я не виноват, что у меня такое большое сердце, — заявил он с притворной серьёзностью. — В нём хватает места на многих ведьм.       Гермиона закатила глаза, но уголки губ всё-таки дрогнули. Она скрылась в спальне, уже на ходу собираясь, зная: день будет тяжёлым. И почему-то — ещё тяжелее, чем она ожидала.

***

      В Министерстве магии, как всегда, кипела жизнь. Воздух гудел от голосов, вспышек каминного пламени и мягкого треска заклинаний — кто-то чинил пергаменты на ходу, кто-то спорил, не сбавляя шага, кто-то торопливо исчезал в лифте. Гермиона двигалась сквозь этот хаос уверенно и быстро, словно сама была его частью.       По дороге к своему рабочему месту она успела обменяться приветствиями с десятком людей. Кому-то улыбнулась коротко и вежливо, кому-то просто кивнула — уважительно, без лишней теплоты. Гермиона прекрасно чувствовала взгляды на себе. Восхищённые — от тех, кто считал её одним из лучших авроров. Осторожные — от тех, кто слышал о её методах на рейдах. Холодные, иногда почти враждебные — от тех, кому она не нравилась по определению: за фамилию, за прошлое, за репутацию, за то, что она не вписывалась в удобные рамки.       Гермионе было всё равно. Мнение окружающих давно перестало быть для неё чем-то значимым. Слишком много раз она доказывала, что способна выжить и без одобрения.       Она почти дошла до своего рабочего места, когда её остановили. Чья-то рука с бумажным стаканом кофе возникла прямо перед ней, преграждая путь. В тот же миг другая рука уверенно, слишком знакомо обвила её талию.       Гермиона вздрогнула — коротко, рефлекторно, тело отреагировало раньше разума. Но уже через секунду она взяла себя в руки, выпрямилась, не делая резких движений.       — Кофе, как ты любишь, — прошептал у неё над ухом мужской голос.       Она узнала его сразу.       Джеймс Моррисон.       Её губы дрогнули, но она не улыбнулась. Повернув голову, Гермиона встретилась с его взглядом.        Они познакомились полгода назад, когда он только устроился в Министерство — в Отдел тайн. Между ними вспыхнуло мгновенно: без прелюдий, без долгих разговоров, почти агрессивно. Страсть, физическая, чистая, лишённая обещаний. Они спали вместе. Иногда ужинали после работы — редко, скорее по инерции. Но по большому счёту их связывала постель. И с самого начала Грейнджер расставила границы жёстко и ясно: секс и ничего больше. Никаких надежд, никаких «давай попробуем», никаких чувств.       Так было со всеми мужчинами в её жизни. Джеймс согласился — к её удивлению. Хотя она видела: ему это не нравится. Он хотел большего. Иногда слишком явно.       — Если ты не собираешься предложить мне перепихнуться в каком-нибудь пустом кабинете, — сухо сказала Гермиона, — тебе стоит отпустить меня.       Моррисон тут же разжал руку и сделал шаг в сторону, обойдя её и становясь лицом к лицу.       Гермиона на мгновение позволила себе оценить его взглядом — не потому, что хотела, а по привычке. Он был красив. Даже слишком. Хорошо сложён, ухожен, мягкие русые волосы, голубые глаза и улыбка, которой он умел пользоваться. И любовником он был отменным — в этом она никогда себе не лгала.       Девушка всё же взяла кофе и сделала глоток. Тёплый, крепкий, именно такой, как она любила. Это неожиданно кольнуло где-то внутри — мелочь, но слишком личная.       Джеймс задержал на ней взгляд слишком надолго. Не тем быстрым, привычным скольжением, а внимательно, почти придирчиво — словно пытался прочитать то, что она тщательно прятала под выпрямленной спиной и спокойным выражением лица. Он засунул руки в карманы, чуть качнулся с пятки на носок, и Гермиона уловила это мгновенно: ему что-то не нравилось.       — Ты выглядишь уставшей, — сказал он тише обычного. — И напряжённой.       Она едва заметно сжала челюсть.       — Тебе нужен отдых, Гермиона, — продолжил он, делая шаг ближе, вторгаясь в её личное пространство так же уверенно, как всегда. — Настоящий. Я думаю, ужин в хорошем ресторане, потом массаж… это бы тебе помогло.       Он наклонил голову, улыбка тронула губы, и в глазах мелькнула знакомая искра.       — Как насчёт сегодняшнего вечера?       Он не произнёс этого слова. Никогда не произносил. Свидание. Он всегда прятал его за мягкими формулировками, заботой, предложениями «расслабиться». И всё потому, что знал — если назвать вещи своими именами, она тут же поставит точку.       Гермиона почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение, смешанное с усталостью. Она не хотела ужина. Не хотела массажа. Не хотела этой иллюзии близости, которая для неё была пустым жестом, а для него — надеждой.       Для неё это ничего не значило.       Для Моррисона — слишком много.       А ещё были утренние новости. Колдография на первой полосе. Имя Малфоя. Тяжесть, осевшая где-то под сердцем. Сегодня она не могла позволить себе даже притворяться.       — Нет, — сказала она спокойно, но жёстко. — Сегодня нет.       Она выдержала паузу, глядя мужчине прямо в глаза, не давая ни малейшего шанса переиначить её ответ.       — У меня много работы. Я напишу тебе сама. На днях. — Гермиона сделала акцент, чуть понизив голос. — Когда мы встретимся в отеле.       Последнее слово прозвучало как напоминание. Как линия, проведённая заново — чётко, без возможности переступить. Только секс. Без ужинов. Без заботы. Без будущего.       В его взгляде мелькнуло разочарование — живое, болезненное, слишком искреннее. Грейнджер заметила его сразу. Он попытался скрыть это, натянул свою безупречную, очаровательную улыбку, но Гермиона уже видела трещину под ней.       И всё же она шагнула ближе. Её ногти медленно скользнули по его груди — ощущение намеренное, выверенное, почти ленивое. Джеймс шумно выдохнул, плечи напряглись, и на мгновение в его глазах вспыхнуло желание — чистое, без ожиданий.       — Увидимся, — тихо сказала она.       И, развернувшись, ушла, оставив его стоять посреди коридора Министерства с тем самым ощущением, которое всегда оставляла после себя Гермиона Грейнджер: желание, смешанное с невозможностью.

***

      Отдел уже жил своим привычным, напряжённым ритмом. Каждый был на месте, каждый — в своём маленьком хаосе.       Захария Смит сидел за столом, склонившись над кипой папок. Он листал их резко, почти агрессивно, будто хотел вырвать из пергамента ответы. Челюсть у него была напряжена, губы сжаты в тонкую линию — он явно был не в духе и даже не пытался это скрыть.       Симус, как обычно, воевал со своим рабочим столом. Тот напоминал поле боя: разбросанные отчёты, пустые кружки, перья, обрывки записей. Он хмурился, перекладывал одно на другое, бормоча себе под нос, искренне веря, что сейчас вот-вот наведёт порядок — и так же искренне зная, что к вечеру всё вернётся на свои места.       Теодор Нотт опирался бедром о край стола, лениво крутя палочку между пальцами. Его взгляд был устремлён в пол, но не видел его — Тео был где-то далеко, в собственных мыслях. Спокойный, собранный, с тем самым выражением лица, по которому невозможно было понять, о чём он думает на самом деле.       Когда в помещение вошла Гермиона, все трое подняли головы.       — Доброе утро, — коротко сказала она, направляясь к своему столу.       — Утро, — отозвался Симус, бросив на неё быстрый, внимательный взгляд.       Смит демонстративно промолчал. Он даже не посмотрел в её сторону, с показным усердием углубившись в папки, всем своим видом выражая недовольство. Вчерашняя сцена на задержании всё ещё была свежа у него в памяти, и он не собирался делать вид, что ничего не произошло.       Гермиона это заметила. И проигнорировала.       Так было всегда. Они с Захарией не сходились почти ни в чём — в методах, в подходах, в понимании границ допустимого. Каждый раз они сцеплялись, и каждый раз в итоге он подчинялся её приказам. Не потому что хотел — потому что знал: она права и она сильнее.       Гермиона села за свой стол и уставилась на чистый лист пергамента. Тот самый отчёт. Злосчастный, тяжёлый, уже заранее пахнущий проблемами. Она сжала перо чуть сильнее, чем нужно.       Тео внезапно оказался рядом и уселся на край её стола, заставляя поднять на него взгляд.       — Тебя вызывал Поттер, — сказал он спокойно.       Гермиона тяжело выдохнула и на мгновение прикрыла глаза.       Конечно. Гарри уже в курсе. Конечно, Смит не упустил возможности доложить.       — Ты… читал сегодняшнюю газету?       Нотт сразу понял, о чём речь. Он кивнул и, не спрашивая, взял её стакан с кофе. Медленно покрутил его в руках, словно собираясь с мыслями, и понизил голос:       — Я был сегодня утром у Нарциссы. Она… держится. Насколько это вообще возможно. Уже с утра отправилась по делам.       Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжалось.       — Ты думаешь, Люциуса убили Пожиратели?       Нотт пожал плечами.       — Возможно.       Он всегда был немногословен. Не из равнодушия — просто не говорил больше, чем знал. И Гермиона понимала: это всё, что она сегодня из него вытащит.       Она поднялась со своего места, отодвинув стул. Отчёт подождёт. Поттер — нет.       — Я вернусь позже, — бросила она, уже направляясь к выходу.       — Только разберись со своим дерьмом, Грейнджер, — донеслось ей в спину. — И сделай так, чтобы твои выходки снова не подставили под удар нас всех.       Она раздражённо выдохнула, но не обернулась. Ответить Смиту хотелось — резко, зло, по существу. Но сегодня у неё не было на это ни сил, ни желания. Дверь за ней закрылась с глухим щелчком, оставив позади напряжённый отдел и ещё один день, который обещал быть намного сложнее, чем все предыдущее.

***

      Сколько Гермиона знала Гарри Поттера, он всегда мечтал быть аврором — не абстрактно, не на словах, а до одержимости. Это была не детская фантазия о значке и статусе, а упрямое, почти болезненное желание быть там, где опасно, где нужен порядок, где решения принимают на грани. Она помнила его таким ещё после войны: измотанным, сломанным, но упрямо цепляющимся за мысль, что хаос нужно держать под контролем.       Он шёл к этому долго. Изнурительные тренировки, синяки, сорванные голоса инструкторов, бессонные ночи над кодексами и регламентами. Гарри заучивал всё до автоматизма, снова и снова прокручивал в голове приёмы, которые показывали опытные авроры. Он буквально ходил за ними по пятам, впитывал каждое слово, каждый жест. Просил — иногда слишком настойчиво — чтобы его брали на рейды, даже самые мелкие, даже рутинные. Лез из кожи вон, доказывая, что достоин быть там, где решается судьба других.       И он оказался прекрасным аврором. Не мальчиком-который-выжил, не символом — профессионалом.       Когда спустя годы Кингсли предложил ему пост главы Аврората, Гарри был вне себя от счастья. Гермиона помнила этот момент: он пытался выглядеть собранным, но в глазах светилось чистое, почти детское ликование. Он получил не просто должность — признание всего пути, который прошёл.       Теперь, входя в его кабинет, Гермиона ощущала странный укол — смесь гордости, ностальгии и лёгкой горечи.       Гарри сидел за массивным столом, уверенно выводя строки на пергаменте. Кабинет был строгим, выверенным, лишённым лишних деталей — порядок здесь был не показным, а функциональным. Он сидел прямо, плечи расправлены, движения спокойные и точные. Мантия сидела безупречно, а вечно взлохмаченные волосы были аккуратно уложены — так, как и полагалось главе Аврората. Он выглядел старше, серьёзнее, тяжелей — будто ответственность физически легла ему на плечи.       Когда он поднял голову и увидел Гермиону, официальная сосредоточенность мгновенно исчезла. Лицо смягчилось, в глазах вспыхнуло узнавание, и появилась тёплая, почти домашняя улыбка — та самая, которую она знала с детства.       — Не могу привыкнуть, — сказала Гермиона с лёгкой ухмылкой, проходя внутрь и останавливаясь напротив стола, — что вечно взбалмошный мальчишка, нарушавший все возможные правила Хогвартса, теперь сидит во главе порядка.       Гарри закатил глаза, но уголки губ предательски дёрнулись.       — Ты никогда не устанешь это напоминать, да?       — Нет, — честно ответила она и добавила мягче: — Ты хорошо выглядишь.       Он окинул её внимательным взглядом — не только дружеским, но и профессиональным, оценивающим.       — Ты тоже, — сказал он после короткой паузы. — Особенно после вчерашнего.       Улыбки исчезли почти одновременно.       Между ними будто что-то щёлкнуло — невидимый переключатель. Тёплая близость сменилась тяжёлой, официальной тишиной. Гарри выпрямился ещё сильнее, Гермиона почувствовала, как внутри поднимается привычная настороженность. Он больше не просто друг. Он — её начальник. И ему не нравилось то, что она снова вышла за рамки правил.       Когда-то всё было наоборот. Тогда она одёргивала его, тянула назад, заставляла думать. Теперь он должен был делать то же самое — и им обоим это не нравилось.       — Присядь, — сказал Гарри, уже другим тоном.       Гермиона медленно выдохнула и подчинилась, понимая: разговор будет непростым. И как бы ни менялись роли, между ними всегда оставалось одно — правда, которую они не привыкли замалчивать.       Гарри говорил медленно, тщательно подбирая слова, словно каждое из них могло либо удержать её на краю, либо столкнуть вниз. Он больше не улыбался. В кабинете стояла плотная, давящая тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом пергамента на столе и далёким гулом Министерства за стенами.       — Я давно смирился, — начал он, сцепив пальцы перед собой, — с тем, что у тебя… другие подходы.       Он поднял на неё взгляд — прямой, тяжёлый.       — Твои методы на заданиях. Допросы. То, что ты нарушаешь ряд правил, потому что считаешь их неэффективными. Я смирился с тем, что после рейдов, которыми ты руководишь, некоторые детали приходится скрывать. Исправлять отчёты. Делать вид, что я не вижу то, что вижу.       Гермиона сидела неподвижно, словно выточенная из камня. Только напряжение в плечах выдавало, что каждое слово бьёт точно в цель.       — Но в последнее время, — продолжил Гарри, и голос его стал жёстче, — ты переходишь границу. Не раз. Не два. Системно.       Он резко выдохнул.       — Кингсли заикнулся о твоём неподобающем поведении. О чрезмерной жестокости. О том, что ты перестаёшь контролировать себя.       Гермиона усмехнулась, резко, почти дерзко, и открыла рот, чтобы вставить что-нибудь язвительное.       — Гарри, если бы каждый раз, когда кто-то…       — Гермиона, — перебил он её сразу. Спокойно. Холодно. — Не сейчас.       Он снял очки и положил их на стол, устало потер переносицу. Этот жест был почти болезненно знакомым — так он делал, когда был на грани.       — Кингсли сказал мне прямо, — продолжил Гарри, не глядя на неё, — если подобное повторится ещё раз… он поставит под вопрос твою службу в Аврорате.       Гермиона застыла.       Мир словно на секунду остановился. Слова дошли не сразу — будто удар, после которого боль накрывает с опозданием.        Работа. Аврорат. Всё, что у неё было. Всё, что держало её на поверхности.       Если этого не станет — что останется?       Ничего.       Пустота.       Она почувствовала, как внутри что-то холодно проваливается, будто из-под ног выдернули опору.       Гарри заметил это мгновенно. Его голос смягчился.       — Что с тобой происходит? — тихо спросил он. — Скажи мне. Не как начальнику. Как другу.       Гермиона ответила на автомате, слова высыпались слишком быстро, слишком ровно — как выученный текст.       — Со мной всё в порядке. Как всегда. Просто вчера я была уставшей. Или… не знаю. Магнитные бури, — она коротко усмехнулась, не глядя на него. — Да и Лоуренс… его слова задели. Про родителей. Нужно было не реагировать. Подумаешь. Многие так говорят.       Она говорила, не делая пауз, боясь, что если остановится — голос дрогнет, а за ним посыплется всё остальное.       Гарри молчал. Он знал.       Знал, что она так и не смогла вернуть память своим родителям. Знал, что единственным вариантом было оставить их в покое — жить обычной, маггловской жизнью где-то в Австралии. Он помнил, как она сначала летала туда. Часто. Тайно. Стояла на другой стороне улицы, наблюдая, как они выходят из дома, как смеются, как живут — счастливо, спокойно, без неё.       Пока однажды не поняла, что это разрывает её изнутри. Что если она войдёт в их жизнь — разрушит её. Разделит на до и после. Что им будет куда больнее, чем ей. И тогда она просто… отпустила. В магическом мире, по официальной версии, родители Гермионы Грейнджер погибли. Чтобы никто и никогда не пытался найти их. Чтобы никто не потянул за эту нитку.       — Для тебя это не «подумаешь», — сказал Гарри тихо. — Никогда не было.       Гермиона отвела взгляд. Её пальцы сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки.       — Я справлюсь, — глухо сказала она. — Я всегда справляюсь.       Гарри смотрел на неё долго. Слишком долго. В этом взгляде было всё: тревога, усталость, гордость и страх потерять её — не как аврора, а как человека.       — Я верю тебе, — наконец сказал он. — Но в следующий раз мне может не хватить только веры, чтобы тебя прикрыть.       Это не было угрозой. Это было предупреждением.       Гермиона нахмурилась сильнее, словно между бровями пролегла устойчивая складка, ставшая за последние годы почти постоянной. Пальцы сжались в замок так крепко, что суставы побелели. В груди неприятно сжалось — не страх, нет, а знакомое, вязкое предчувствие, когда ты уже готовишься к худшему.       — И что теперь? — спросила она тише, чем собиралась. Голос прозвучал глухо, с хрипотцой. — Меня отстранят от серьёзных дел?       Она смотрела прямо на Гарри, но в то же время будто сквозь него. В этом вопросе не было истерики или возмущения — только сухое ожидание приговора. Она слишком долго работала в системе, чтобы верить в снисхождение.       Гарри медленно покачал головой.       — Нет. Как раз наоборот.       Её взгляд резко сфокусировался.       — Что?       — У Кингсли для тебя новое дело, — повторил он, внимательно наблюдая за её реакцией. — Министр ждёт тебя сегодня в три. У себя.       Несколько секунд Гермиона просто молчала. Словно мозг отказывался сразу принимать информацию. Новое дело. Министр. Не дисциплинарка. Не отстранение.       — Ты серьёзно? — выдохнула она наконец.       — Абсолютно, — кивнул Гарри. — Как бы он ни был недоволен… результат ты показала. Воры артефактов пойманы, цепочка сбыта вскрыта, улики чистые. Формально — операция успешна.       Он сделал паузу, провёл рукой по столу, словно собираясь с мыслями, и уже тише добавил:       — Просто в последнее время ты слишком часто ходишь по краю. Тебе нужно держать себя в руках, Гермиона. Хотя бы немного.       Эти слова ударили больнее, чем если бы он повысил голос. Держать себя в руках. Она знала. Всегда знала. И всё равно каждый раз не справлялась.       — Я постараюсь, — ответила она автоматически и тут же почувствовала, насколько пусто это прозвучало.       Грейнджер резко поднялась со стула — слишком резко, будто сидеть было невыносимо. Стул скрипнул, отозвавшись в тишине кабинета. Гарри смотрел на неё внимательно, оценивающе, почти тревожно. Этот взгляд был ей знаком ещё со времён войны — когда он понимал, что она врёт, но не знал, что с этим делать.       — Ты уверена? — напряжённо спросил он.       — Ой, да ладно, — буркнула она, закатив глаза. Подняла руки вверх в примирительном жесте. — Обещаю. Больше такого не повторится.       Гермиона улыбнулась — криво, неубедительно. Гарри тяжело выдохнул, словно отпуская то напряжение, которое держал всё это время.       — Хорошо, — сказал он наконец и позволил себе тонкую, почти лукавую улыбку. — Тогда иди пиши отчёт. И да, я его всё равно жду.       — Ненавижу тебя, — буркнула Гермиона, фыркнув, но в этом было больше усталой привязанности, чем злости.       Она уже взялась за дверную ручку, когда он окликнул её:       — Гермиона.       Она остановилась, не оборачиваясь сразу.       — Когда пойдёшь к Кингсли… — голос Гарри стал серьёзным, почти жёстким. — Просто соглашайся. Со всем. Не спорь, не дави, не пытайся доказать, что ты права. Сейчас это важно. Очень.       Девушка медленно обернулась и встретилась с ним взглядом.       — Поняла, — коротко ответила она и кивнула.       Выйдя в коридор, Гермиона почувствовала, как на неё обрушился привычный гул Министерства: шаги, голоса, магия, вибрирующая в воздухе. Обычно это её успокаивало. Сегодня — нет.       Мысли крутились по замкнутому кругу.        Три часа. Кингсли. Новое дело.        И всё равно внутри росло навязчивое ощущение пустоты и хрупкости, будто всё, что у неё есть, держится на последней нитке. Работа — единственное, что удерживало её на плаву. Единственное, где она ещё чувствовала себя нужной.       И если она потеряет и это — не останется ничего.        Гермиона сжала кулаки и пошла дальше, заставляя себя не оглядываться. 

***

      Гермиона не могла себе найти места.       Это было не то привычное внутреннее напряжение перед рейдом или допросом — не собранная, холодная концентрация, к которой она привыкла. Это было другое. Тянущее, вязкое чувство, будто под кожей разливался холод.       За первый час она написала и отправила Гарри тот самый злополучный отчёт. Почерк был ровным, формулировки — выверенными до безличия. Ни одной эмоции. Ни одного лишнего слова. Она методично вычеркнула из реальности всё, что могло вызвать вопросы: момент, когда сорвалась, когда кровь застучала в висках, когда перестала быть аврором и стала чем-то другим. Имя Лоуренса упоминалось сухо, без акцентов, без последствий. Как будто он просто потерял сознание. Как будто это было неизбежно, случайно, не по её вине.       Когда пергамент исчез в камине, Гермиона несколько секунд смотрела на затухающее пламя, ожидая хоть какого-то облегчения. Его не было.       Оставшееся время стало пыткой. Она пыталась занять себя чем угодно — перебирала папки, перекладывала бумаги, поправляла идеально ровные стопки документов, которые и без того не нуждались в её внимании. Садилась за стол, тут же вставала, проходилась по отделу, останавливалась у окна, не видя ничего за стеклом.       Мысли возвращались к одному и тому же.       Новое дело. Лично от министра.       Когда-то подобное стало бы для неё вершиной. Признанием. Доказательством того, что она лучшая. Что ей доверяют. Сейчас это ощущалось иначе — как экзамен без права на пересдачу. Как последняя попытка понять, стоит ли её вообще оставлять.       Отдел был пугающе пуст.       Нотт и Захария ушли допрашивать сообщников Лоуренса — подчеркнуто вдвоём. Формально — ради эффективности. На деле Гермиона слишком хорошо чувствовала подтекст. Без неё безопаснее. Не для них — для задержанных. Для отчётов. Для Министерства.       Симус ушёл оформлять артефакты, громыхая коробками и бурча себе под нос. Обычно его хаотичное присутствие раздражало, но сейчас Гермиона поймала себя на странном желании, чтобы он вернулся. Чтобы кто-то был рядом. Чтобы не оставаться наедине с собственными мыслями.       Тишина давила. Даже магия Министерства, обычно ощущаемая как фоновый гул, сейчас казалась слишком громкой, слишком навязчивой. Она чувствовала, как напряжение скапливается в плечах, как сжимается челюсть, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.       Интуиция — та самая, что не раз спасала ей жизнь, — настойчиво шептала:       Это закончится плохо.       Ровно в три Гермиона стояла у кабинета министра.       Дверь казалась массивнее, чем обычно. Тяжёлое дерево, строгая гравировка — всё выглядело слишком официально, слишком окончательно. Она смотрела на неё несколько долгих секунд. Сердце билось так быстро, что отдавалось в горле. Во рту пересохло.       Рука, поднятая для стука, замерла.       Впервые за долгое время ей захотелось развернуться и уйти. Не из трусости — из желания отложить неизбежное. Выиграть ещё пару минут, прежде чем услышать то, что может всё изменить.       Гермиона резко выдохнула и постучала.       Тишина.       Секунда. Другая.       И только потом — спокойное, размеренное:       — Войдите.       Она толкнула дверь и шагнула внутрь.       Кингсли не сидел за столом.       Он стоял у окна, спиной к ней, сложив руки за спиной. Его фигура была неподвижной, выверенной до мелочей — воплощение власти и контроля. Свет из окна очерчивал силуэт, делая его ещё более строгим. Кабинет казался слишком просторным, слишком холодным.       Гермиона сглотнула.       — Добрый день, министр, — произнесла она чётко, по уставу.              Мужчина не ответил сразу.       Несколько секунд он продолжал смотреть в окно, будто взвешивая что-то важное. Эта пауза была намеренной — она чувствовала это кожей. Она заставляла нервничать, сомневаться, чувствовать себя маленькой и уязвимой.       Наконец Кингсли обернулся.       Его взгляд был спокойным. Слишком спокойным. Внимательным, оценивающим, проникающим насквозь. От него хотелось выпрямить спину — и в то же время исчезнуть.       — Добрый день, мисс Грейнджер, — сказал он ровно. — Рад вас видеть.       От этих слов внутри что-то неприятно сжалось.       — Присаживайтесь.       Гермиона прошла к креслу и села, аккуратно, почти механически сложив руки на коленях. Контролируя каждое движение. Кингсли занял своё место за столом напротив.       И замолчал.       Он просто смотрел на неё. Не с осуждением. Не с гневом. Не с холодом. Просто — смотрел.       И это было хуже всего.       Раньше она бы не выдержала. Бросила бы фразу, колкость, попыталась бы перехватить инициативу. Сейчас же язык словно отказывался слушаться. Слишком многое было поставлено на карту. Работа. Статус. Единственное, что придавало её жизни смысл.       Тишина растягивалась, становясь почти физически ощутимой. Казалось, что время замедлилось, а воздух стал густым.       Гермиона сидела в кресле, почти не дыша.       Спинка была слишком прямой, слишком жёсткой — она ощущала её каждой лопаткой. Пальцы, сложенные на коленях, слегка подрагивали, и ей приходилось прилагать усилие, чтобы этого не было заметно. Она сцепила их сильнее, до тупой боли в суставах, используя физическое ощущение как якорь, чтобы не дать мыслям окончательно расползтись.       Тишина в кабинете министра была не пустой — она была нагруженной. В ней чувствовалась власть, годы ответственности, принятые решения, которые ломали судьбы. Здесь решали, кому быть героем, а кому — ошибкой системы.       Кингсли продолжал молчать.       Он изучал её так, словно видел впервые, хотя знал её почти всю жизнь. Не Гермиону — не подругу Гарри, не «золотую девочку», не символ войны. Он смотрел на аврора. На оружие. На риск.       Гермиона ощущала этот взгляд кожей. Он не давил напрямую — он взвешивал. Сравнивал. И это пугало сильнее любого крика.       В голове вспыхивали обрывки мыслей, не связанные между собой:       Лоуренс до сих пор не очнулся.       Если бы она остановилась на секунду раньше…       Если он спросит — что она скажет?       Она не могла потерять это.       Работа была не просто работой. Она была её структурой. Её оправданием. Единственным местом, где ярость, злость, тьма внутри имели смысл и применение. Без неё… Гермиона даже не позволяла себе думать, что будет без неё.       Она подняла взгляд — не сразу, с усилием — и встретилась с глазами министра.       Он по-прежнему ничего не говорил.       Горло сжалось. Гермиона медленно вдохнула через нос, стараясь, чтобы грудь не поднялась слишком резко. Магия внутри неё была напряжена, как струна, готовая сорваться от одного неверного слова.       Кингсли наконец слегка подался вперёд, сцепив пальцы на столе. Этот жест — почти незаметный — заставил её внутренне подобраться, как перед ударом.       — Мисс Грейнджер, — начал он спокойно.       От его голоса у неё по спине пробежал холодок. Он не повышал тон, не делал акцентов — и именно поэтому каждое слово звучало весомо.       — Вы знаете, почему вы здесь.       Это не был вопрос.       Гермиона кивнула. Медленно.       — Да, министр.       Голос прозвучал глухо, но уверенно. Она не позволила ему дрогнуть.       Кингсли снова сделал паузу, будто проверяя, выдержит ли она ещё немного давления. Его взгляд задержался на её лице — на разбитой губе, на едва заметных следах усталости под глазами. Он видел больше, чем показывал.       — За последние годы, — продолжил он, — вы стали одним из самых результативных авроров Министерства.       И самым проблемным, — добавила Гермиона мысленно.       — Вы умны, решительны, бескомпромиссны. Вы идёте туда, куда другие боятся идти. И вы возвращаетесь с результатом.       Она слушала, не перебивая, чувствуя, как внутри медленно нарастает напряжение. Похвала от Кингсли всегда имела второе дно.       — Но, — и вот оно, — в последнее время вы всё чаще переходите границу.       Слово граница отозвалось в девушке неприятным эхом.       — Вы перестаёте останавливаться там, где должны, — продолжил он. — И вопрос, который я себе задаю… — он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе, — не в том, можете ли вы выполнять сложные задания.       Он посмотрел ей прямо в глаза.       — А в том, контролируете ли вы себя.       Гермиона почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди. Не от обвинения — от того, насколько точно он попал.       Грейнджер открыла рот, чтобы ответить, но остановилась. Вспомнила слова Гарри.        Соглашайся. Молчи.       Поэтому она только глубоко вдохнула и сказала:       — Я понимаю ваши опасения, министр.       Это была правда. И в этом была самая страшная часть.       Кингсли ещё несколько секунд смотрел на неё, словно решая, стоит ли идти дальше.       А Гермиона сидела напротив, собранная, внешне спокойная — и внутри ощущала, как всё висит на тончайшей нити.       Кингсли сделал паузу — короткую, почти незаметную, но в этой паузе было больше напряжения, чем во всём предыдущем разговоре. Он откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы и посмотрел на Гермиону так, словно принимал решение, которое ему не нравилось, но от которого уже нельзя было отказаться.       — Я не планировал привлекать вас к новому делу, — начал он ровно.       Эти слова ударили больнее, чем прямое обвинение. Гермиона почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Значит, сомневался. Значит, рассматривал вариант убрать её в сторону.       — В свете последних событий, — продолжил министр, — это было бы… логично.       Безопасно, — добавила она про себя. Для Министерства. Для отчётов. Для репутации.       Кингсли слегка нахмурился.       — Однако дело приняло новые обороты. И весьма серьёзные.       Он поднялся из кресла и прошёлся вдоль стола, остановившись у края, опираясь на него ладонями. Этот жест делал его ближе — и одновременно опаснее.       — Речь идёт о возможном международном скандале, — произнёс он. — Уже вовлечена Франция.       Гермиона слушала, не перебивая, чувствуя, как внутри неё медленно загорается знакомое ощущение — холодная, сосредоточенная готовность. Несмотря на тревогу, несмотря на страх потерять всё, работа всё ещё отзывалась в ней чем-то живым.       — И именно поэтому, — продолжил Кингсли, — мне нужен кто-то, кто умеет работать быстро, жёстко и доводить дела до конца.       Он посмотрел на неё прямо.       — Вы — один из лучших авроров Министерства. И вы раскрываете дела в кратчайшие сроки. Нравится это мне или нет.       Слова были сухими, без комплиментов, но от них у Гермионы перехватило дыхание. Не от гордости — от осознания ответственности.       — Именно поэтому я хочу, чтобы этим делом занялись вы. Думаю, Смит, Финниган и Нотт не будут лишними тоже       Она ответила сразу, почти резко, не дав себе времени на сомнения:       — Мы не подведем вас, министр.       Голос прозвучал твёрдо. Уверенно. Как клятва.       Кингсли кивнул.       Но это был не одобрительный кивок. В его лице читалось явное недовольство — неясно, чем именно: перспективой международного конфликта или тем фактом, что ему пришлось снова доверить дело человеку, которого он считал нестабильным риском.       — Надеюсь, — коротко сказал он. — Дело уже лежит на вашем столе.       Затем, словно между прочим, добавил:       — Учитывая международный масштаб, я принял решение, что над делом с вами будет работать ещё один аврор.       Гермиона резко подняла взгляд.       — Сэр, — начала она, — мой отдел прекрасно справляется самостоятельно. Мы не нуждаемся в…       Она не договорила.       В дверь постучали. Резко. Чётко. Уверенно.       Этот звук прозвучал слишком громко в напряжённой тишине кабинета.       Кингсли повернул голову в сторону двери.       — Войдите.       Дверь открылась.       И мир на мгновение остановился.       Гермиона почувствовала это физически — будто воздух выбили из лёгких, будто пол под ногами исчез. Сердце пропустило удар. Затем ещё один. В ушах зазвенело.       На пороге стоял он.       Высокий. Прямой. Безупречно одетый — тёмный строгий костюм, идеально сидящий по фигуре. Светлые волосы аккуратно зачёсаны назад, ни одного лишнего движения. Лицо — холодная маска спокойствия, в которой она знала каждую трещину.       Драко Малфой.       Тот, кого здесь не должно было быть.       Тот, кого она не ожидала увидеть никогда — и особенно не здесь.       Тот, кто разрушил её жизнь, расколол её надвое, оставив после себя пустоту, которую она так и не смогла заполнить.       Их взгляды встретились.       И всё, что она годами загоняла глубоко внутрь — боль, ярость, предательство, обида, невысказанные слова — рвануло наружу глухой, обжигающей волной. Она сжала пальцы так сильно, что ногти впились в кожу, лишь бы не выдать себя.       Малфой выглядел… собранным. Спокойным. Слишком спокойным.       Как будто для него это было просто деловой встречей.       Как будто он не был причиной того, что она стала такой.       Кингсли перевёл взгляд с него на Гермиону и произнёс, словно добивая:       — Позвольте представить. С недавнего времени, аврор международного отдела — Драко Малфой. Он будет заниматься этим делом с вами.       Гермиона перестала дышать.       Не метафорически — по-настоящему. Воздух застрял где-то в груди, отказался подчиняться. Сердце сорвалось с ритма и заколотилось так быстро, что каждый удар отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. На мгновение мир покачнулся, кабинет Кингсли поплыл, будто она стояла не на полу Министерства, а на краю пропасти.       Нет.       Этого не может быть.       Это не он.       Она смотрела — и не верила.       Он изменился. Сильно.       Малфой стал шире в плечах, массивнее, тяжелее — не за счёт небрежной силы, а из-за выученной, собранной мощи человека, который знал, каково это — выживать. Его движения были экономными, точными, без единого лишнего жеста. Он занимал пространство молча, но так, что игнорировать его было невозможно.       От него веяло опасностью.       Не показной, не кричащей — холодной, сдержанной, глубинной. Такой, какая бывает у людей, которые слишком много видели и слишком многое сделали. Его лицо стало строже, жёстче: линии заострились, взгляд потяжелел. Серые глаза потемнели, утратили юношескую прозрачность — теперь в них было что-то закрытое, тёмное, выжженное изнутри. Под глазами — тени. Не косметическая усталость, а след долгих ночей без сна, решений, за которые приходится платить.       И взгляд.       Он даже не посмотрел на министра.       С того момента, как дверь закрылась, его внимание было приковано только к ней. Он смотрел на Гермиону так, будто в кабинете больше никого не существовало. Ни Кингсли. Ни власти. Ни протоколов. Этот взгляд был тяжёлым, неподвижным, прожигающим — и в нём не было ни удивления, ни радости. Только напряжение. И что-то ещё, тщательно скрытое, но слишком знакомое, чтобы она могла не узнать.       — Здравствуй, Грейнджер.       Гермиона вскочила с кресла.       Воздух ворвался в лёгкие жадным, рваным вдохом. Грудь поднималась слишком быстро, дыхание сбивалось. Она чувствовала, как дрожат колени, как тело реагирует быстрее, чем разум.       Она перевела взгляд на Кингсли.       Министр внимательно наблюдал за ней. Слишком внимательно. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалось ожидание — будто именно такой реакции он и предвидел. Будто заранее знал, что произойдёт, когда она увидит Малфоя.       — Это… — Гермиона мотнула головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение. — Это невозможно.       Голос прозвучал глухо, сорвано.       — Малфой ушёл из Министерства пять лет назад.       Она говорила это скорее себе, чем им. Как заклинание. Как факт, на котором держалось слишком многое.       — Не совсем так, — спокойно ответил Кингсли.       Её сердце снова дёрнулось.       — Официально — да. Для прессы, для общественности. Но на самом деле мистер Малфой всё это время работал с Министерством.       Гермиона резко повернула голову обратно к Драко — и увидела, как его взгляд потемнел. Челюсть напряглась, губы сжались в тонкую линию. Ни слова. Ни возражения. Он принимал это как данность. Как часть сделки.       — Он участвовал в операциях по поимке Пожирателей смерти, сбежавших после войны, — продолжал Кингсли. — Работал под прикрытием. Его имя намеренно не упоминалось в газетах, чтобы не осложнять ему задачу.       Слова падали одно за другим, и каждое било точно в цель.       — После завершения порученной миссии мистер Малфой возвращается к официальной службе в Министерстве. Более того, — министр сделал паузу, — Министерство магии Франции настаивает именно на его участии в текущем деле. Они доверяют ему.       Гермиона почти не слышала последнюю часть.       В голове гулко звучало только одно:       Он не ушёл.       Он не сбежал.       Он блять продолжал работать.       Он бросил не всё.       Он бросил только её.       Эта мысль обожгла сильнее любого заклинания.       — Нет, — выдохнула она.       Слово сорвалось само.       Кингсли открыл рот, собираясь что-то сказать, но она перебила его — резко, яростно, наплевав на всё, что ей говорили, на просьбы Гарри, на субординацию, на здравый смысл.       — Нет, — повторила она громче. — Я не буду с ним работать.       В груди поднималась злость — горячая, жгучая, почти неконтролируемая. Та самая, которую она так долго училась запирать внутри.       Она не смотрела на Малфоя, но чувствовала его присутствие кожей.       К чёрту всё.       К чёрту Министерство.       К чёрту международный скандал.       К чёрту правила.       Голос Кингсли прозвучал жёстко, почти металлически — так, что, казалось, стены кабинета стали на шаг ближе.       — Мисс Грейнджер, — произнёс он медленно, с подчёркнутой холодной вежливостью, — не забывайтесь, с кем вы сейчас разговариваете.       Гермиона вздрогнула, будто её окатили ледяной водой. Спина выпрямилась сама собой, пальцы судорожно вцепились в край кресла. В груди бушевал ураган — ярость, боль, унижение, страх, всё смешалось в один ядовитый ком.        Она подняла голову, чувствуя, как дрожат губы, но всё равно заставила себя говорить.       — Я не буду работать с ним.       Эти слова прозвучали твёрже, чем она ожидала. В них было отчаяние, почти мольба, замаскированная под упрямство. Будто если она скажет это достаточно уверенно, реальность подчинится, повернёт вспять, вернёт ей контроль.       Кингсли даже не моргнул.       Он медленно подался вперёд, положив ладони на стол, и его голос стал ниже, суше, беспощаднее:       — Тогда вы прямо сейчас сдаёте значок аврора.       Мир остановился.       Гермиона смотрела на него, не веря. Воздух словно исчез из кабинета. В ушах зазвенело, а сердце забилось так сильно, что стало больно — будто оно пыталось вырваться из грудной клетки.       Нет. Он не может. Не сейчас. Не так. Не перед Малфоем.       — Вы… — её голос сорвался, и она с ненавистью сжала челюсти, заставляя себя договорить. — Вы не имеете права ставить меня перед таким выбором.       Работа.        Аврорат.       Единственное, что удерживало её на плаву все эти годы. Единственное, что придавало смысл бессонным ночам, крови под ногтями, шрамам — видимым и нет. Без этого… останется пустая квартира, холодная постель, тишина, в которой слишком громко звучат воспоминания.       Кингсли не отвёл взгляда.       — Имею, — отрезал он. — И делаю это. Либо мистер Малфой работает с вами, либо я увольняю вас. — Он сделал короткую паузу, словно давая ей время осознать сказанное. — Честно говоря, мисс Грейнджер, я должен был сделать это уже давно.       Каждое слово врезалось, как нож.       Гермиона стиснула зубы так сильно, что в челюсти вспыхнула боль. В голове, против воли, замелькали образы: белая ткань платья, так ни разу не надетого; кольцо, которое она не смогла выбросить; утро, когда он просто исчез, оставив после себя только пустоту и вопросы без ответов.       Решение нужно было принять здесь и сейчас. Без времени подумать. Без возможности отступить.       Она медленно подняла взгляд на Кингсли. В её глазах была усталость, выжженная годами боли, и злая, почти животная решимость.       На мгновение ей показалось, что пол ушёл из-под ног.       — Если Малфой ослушается хотя бы одного моего приказа. Если он перейдёт границу, вмешается, подвергнет опасности операцию или моих людей — мы прекращаем совместную работу немедленно.       Она резко повернула голову и посмотрела на него.       Малфой стоял неподвижно. Лицо — мрачное, собранное, словно выточенное из камня. Никакой ухмылки. Никакого высокомерия. Только напряжение, натянутое до предела. Его серые глаза были прикованы к ней — и в них было слишком много всего: подавленные эмоции, тень того самого прошлого, которое она пыталась закопать поглубже.       — Разговор окончен, — бросила Гермиона, не глядя на министра.       Она резко развернулась и почти бегом вылетела из кабинета, зацепив плечом дверной косяк. Коридор Министерства расплылся перед глазами. Кто-то что-то говорил, шаги, шорохи, чужие голоса — всё превратилось в глухой фон.       Она никого не видела.       Перед глазами стоял только он.       Его взгляд.       Глаза человека, которого она любила больше всего на свете.       И который уничтожил её, оставив одну — без объяснений, без выбора, без защиты.       Дыхание сбилось, грудь сдавило, но она не остановилась.       Она не имела на это права…