Личная жизнь Се Ляня: только для посвященных

В «Логове Игрока» назревала серьезная проблема. Нет, не проверка налоговой, не рейд конкурентов и даже не внезапный визит министра культуры. Проблема была тоньше, коварнее и пахла дорогим одеколоном и… носками. Хуа Чэн впал в меланхолию. Не в обычную, рабочую «все вокруг идиоты, кроме А-Ляня», а в настоящую, томную, лежащую на диване хандру. Причина была пустяковая: ему не удалось купить на аукционе редкую вазу эпохи Мин, которую перехватил ненавистный коллекционер из Гонконга. И теперь он разыгрывал из себя трагического героя, чьё эстетическое чувство было растоптано грубым миром наживы. — Вся суть ускользнула, А-Лянь, — вздыхал он, драматично закинув руку на лоб. Лежал он, разумеется, в идеально скроенном чёрном шёлковом халате, на бархатном диване, при свете единственной лампы, падавшей на его профиль так, что он напоминал портрет умирающего романтического поэта. — Эта ваза… в ней был намёк на хрупкость бытия. А этот гонконгский выскочка купил её просто чтобы хвастаться перед друзьями за моими же кристаллическими бокалами! Это преступление против красоты! Се Лянь, сидевший за столом и сводивший баланс по последней партии «чайного улуна», посмотрел на это представление через очки для чтения. Внутри у него что-то ёкнуло. Не сочувствие. А зуд розыгрыша. Сань Лан слишком уж упивался своей ролью гонимого арт-критика. Это требовало коррекции. — Ужасно, — согласился Се Лянь, голосом, полным деловой сухости. — Настоящая культурная трагедия. Кстати, пока ты лежал в коме эстетического страдания, Инь Юй прислал отчёт. Тот гонконгский коллекционер, оказывается, наш должник. Довольно крупный. За просрочку по займу под залог своей доли в казино «Золотой дракон». Хуа Чэн приоткрыл один глаз. — И? — И я, как твой скучный бухгалтер, предложил ему альтернативный вариант расчёта, — Се Лянь щёлкнул ручкой. — Ты получаешь вазу. Он получает списание двадцати процентов долга и чуть больше времени на остальное. Всё чисто, легально, через цепочку подставных фондов. Документы уже в работе. Хуа Чэн медленно сел. На его лице смешались удивление, радость и лёгкая досада, что его трагедию так быстро и бездушно разрешили. — А-Лянь… ты… ты выкупил для меня вазу? — Не выкупил. Провёл взаимозачёт с учётом дисконтированной стоимости долга и рисков его невозврата, — поправил его Се Лянь, снимая очки. — Это просто эффективное управление активами. Никакой романтики. Но в глазах у него играл весёлый огонёк. Хуа Чэн это заметил. — Ты стебёшься надо мной. — Я? — Се Лянь приложил руку к груди с видом невинной овечки. — Я всего лишь бухгалтер. Мы, бухгалтеры, не понимаем «намёков на хрупкость бытия». Мы понимаем дебет, кредит и как заставить должника расстаться с хрупким бытием в обмен на списание части долга. Это приземлённо. Скучно. Хуа Чэн фыркнул, но настроение его явно улучшилось. Он поднялся и подошёл к столу. — Значит, моя ваза уже моя? — Технически, да. Она будет здесь через три дня. Но, — Се Лянь сделал паузу, наслаждаясь моментом, — есть нюанс. — Какой? — Чтобы сделка выглядела чище, ваза будет доставлена не как предмет искусства, а как… партия элитного керамического сырья для одного из наших легальных заводов. В деревянном ящике. С накладной «Глина для изоляторов, сорт высший». Я подумал, тебе, как ценителю подлинной, нефальшифицированной красоты, понравится такая… утилитарная упаковка. Чтобы подчеркнуть суть вещи вне мишуры аукционных домов. Хуа Чэн замер. Его единственный глаз широко раскрылся. Сначала от шока, потом в нём вспыхнул восторг. Он понял игру. — В ящике. «Для изоляторов». — Он засмеялся, низко и бархатно. — А-Лянь, ты чудовище. Ты обернул мою эстетическую тоску в бюрократический фарс. Это прекрасно! Это лучше, чем просто получить вазу! Это — перформанс! — Я рад, что ты оценил практическую сторону вопроса, — с невозмутимым видом сказал Се Лянь, но уголки его губ дрогнули. Хуа Чэн обнял его сзади, прижавшись подбородком к макушке. — Ты знаешь, за что я тебя люблю? За то, что ты можешь превратить любую мою блажь в многоходовую финансовую операцию с элементами чёрного юмора. Ты мой гений. Мой садист-бухгалтер. — Фланёр-бухгалтер, — поправил Се Лянь, насмешливо цитируя его же слова, сказанные когда-то в сердцах. — А теперь, раз твоя культурная депрессия излечена активом, который скоро прибудет в ящике из-под глины, может, займёшься работой? У нас, например, кризис с доставкой тех самых кристаллических бокалов. Поставщик утверждает, что их задержали на таможне из-за «несоответствия декларации о силе блеска». Видимо, кто-то тоже оценил намёк на хрупкость. Хуа Чэн зарычал, но уже по-другому — с азартом. — Давай документы. Я с ними поговорю. На языке, который они поймут. Без намёков на хрупкость. Сплошная грубая финансовая реальность. Пока Хуа Чэн с головой ушёл в разрешение кризиса с бокалами (угрожая поставщику не эстетическим бойкотом, а пересмотром всех кредитных линий), Се Лянь позволил себе улыбнуться. Он достал телефон и отправил сообщение Инь Юю. Се Лянь: Ваза идёт как «глина». Упаковку сделать максимально уродливой и бюрократичной. Дерево неструганое, штампы жирные, буквы кривые. Хозяин оценит эстетический контраст. P.S. И пришлите счёт за этот «шедевр упаковочного дизайна». Я его включу в статью «развлекательные расходы». Для отчётности. Инь Юй: Понял. Нашёл ящик из-под запчастей для трактора 1978 года. Пахнет соляркой и ностальгией. Штампы буду ставить погашенные, из архива таможни. Счёт вышлю. В графе «назначение платежа» указать «Арт-терапия для руководства»?» Се Лянь фыркнул. Иногда работа в преступной империи была чертовски веселой. Особенно когда твой босс — драматичный сибарит, а ты можешь сбить с него спесь, завернув его вожделенный артефакт в обёртку из абсурда.

***

А через три дня, когда в кабинет Хуа Чэна внесли тот самый уродливый, пропахший машинным маслом ящик с надписью «ГРЯЗНО // ХРУПКО», он не просто обрадовался. Он устроил целую церемонию распаковки, пригласив Се Ляня в качестве почётного гостя, и комментировал каждый шаг: — Смотри, А-Лянь, вот он — дух нашего времени! Красота, рождённая в недрах логистического ада! Это гениальнее, чем любая витрина аукционного дома! А когда из стружек и пенопласта была извлечена та самая безупречная ваза эпохи Мин, он поставил её… на тот самый ящик. В качестве постамента. — Пусть стоит так. Как напоминание. О том, что даже самую возвышенную вещь можно и нужно доставать из грубой реальности. И что у меня есть для этого лучший в мире… фланёр-бухгалтер. Се Лянь покачал головой, но был доволен. Его Сань Лан снова был в строю — чуть пристыженный, развесёлый и бесконечно благодарный за то, что его вывели из роли страдающего эстета самым нелепым и эффективным способом. И только Хэ Сюань, случайно заглянувший в кабинет за подписью и увидевший эту сюрреалистичную картину (ваза за миллионы на ящике из-под тракторных запчастей), просто повернулся и ушёл, бормоча себе под нос что-то о «ненормальных», «шоу-бизнесе для психопатов» и острой необходимости найти работодателя, чьи эстетические запросы ограничивались бы «чёрным кофе и тишиной».