Личная жизнь Се Ляня: только для посвященных

Ши Цинсюань переживал эстетический кризис. Его гардероб, обычно сияющий всеми оттенками радуги, внезапно показался ему пошлым и лишённым глубины. Виноват в этом был, разумеется, Хэ Сюань. А точнее — его феноменальная, леденящая душу способность носить исключительно чёрное и выглядеть при этом так, будто он вот-вот произнесёт величайшую трагическую поэму всех времён, но молчит, потому что мир этого недостоин. — Это не просто цвет! — страдальчески воскликнул Ши Цинсюань, разложив на своей кровати двенадцать шёлковых шарфиков разных оттенков серого и чёрного. — Это — манифест! Это — немой крик души в бездну вселенской скуки! Я должен понять этот код! Я должен причаститься этой меланхолии! Се Лянь, пытавшийся заниматься по конспекту, посмотрел на эту выставку траурных тканей и вздохнул. — Цинсюань, может, он просто не любит стирать? Чёрное практичнее. — НЕ ПРАКТИЧНОСТЬ! — Ши Цинсюань прижал к груди шарф цвета мокрого асфальта. — Это эстетика отсутствия выбора! Это высшая форма роскоши — позволить себе быть настолько выше суеты мира, что даже цветовая гамма становится однообразной! Как я раньше не видел этого?!

Он решил действовать. Его план под кодовым названием «Тёмный шоколад» был прост: он узнал (через Инь Юя, которого замучил до полусмерти вопросами), что Хэ Сюань патологически любит определённый сорт бельгийского шоколада с перцем чили. Ши Цинсюань раздобыл коробку этого «тёмного золота» и теперь собирался преподнести её в качестве «дара признания его неповторимой, мрачно-сладкой ауры». — Ты просто хочешь повод поговорить с ним, — безжалостно констатировал Се Лянь. — Я хочу установить духовную связь через посредство какао-бобов! — парировал Ши Цинсюань, проверяя в зеркале, достаточно ли трагично смотрится его новый чёрный твидовый пиджак (купленный за баснословные деньги в бутике «похоронной элегантности»).

***

Тем временем в подсобке «Логова Игрока», превращённой Хэ Сюанем в свой личный бункер, царила атмосфера святого отшельничества. Хэ Сюань сидел на ящике, методично разбирая и чистя свою коллекцию ножей. В углу тихо потрескивал радиоприёмник, настроенный на частоту грустных французских шансонов. Это был его идеальный вечер. Идиллию нарушил Инь Юй, появившийся в дверях с лицом человека, несущего дурные вести. — Он идёт, — кратко сообщил он. — Кто? — Хэ Сюань даже не поднял головы. — Твой… поклонник. В чёрном твиде, с коробкой, на которой — бант цвета воронова крыла. Он назвал это «символическим жестом в тональности твоего внутреннего мира». Хэ Сюань замер. Нож в его руке застыл в воздухе. Воцарилась тишина, нарушаемая только хриплым голосом шансонье, певшего о несчастной любви и дешёвом вине. — Скажи, что меня нет, что я умер, что я эмигрировал в страну, где нет шёлка и драматических жестов. — Он видел твою машину, — безнадёжно заметил Инь Юй. — И он… настойчив. Как липучка в мире высокой моды. В этот момент из коридора донёсся ликующий возглас: — Хэ-сюн! Я знал, что найду тебя! Это место так гармонирует с твоей аурой! Такая… функциональная заброшенность! Ши Цинсюань появился в проёме, сияя, как чёрная жемчужина в устрице из бетона и пыли. Он осмотрел подсобку взглядом ценителя и объявил: — Совершенно! Пахнет одиночеством, машинным маслом и… тленом бытия! Ты превратил утилитарное пространство в инсталляцию! Гениально! Хэ Сюань медленно повернул к нему голову. Его взгляд был настолько тяжёлым и безрадостным, что мог бы продавить дыру в полу. — Уходи. — Но я принёс тебе подношение! — не смутившись, Ши Цинсюань протянул коробку с шоколадом. — «Пламя во тьме». Именно так он называется. Как твоя душа, которая, я уверен, пылает страстями под этой ледяной оболочкой! Хэ Сюань посмотрел на шоколад. Посмотрел на Ши Цинсюаня. Внутренняя борьба между любовью к редкому шоколаду и отвращением к происходящему была эпичной. — Оставь на ящике, — наконец проскрипел он. — И уходи. Здесь… пыльно. — О, пыль — это просто метафора быстротечности времени! — воскликнул Ши Цинсюань, ставя коробку на указанный ящик, но не уходя. — Знаешь, я тоже начал носить больше чёрного. Чтобы лучше понять твой внутренний ландшафт. Это так… освобождает от бремени выбора. Ты ведь именно поэтому? Хэ Сюань, поняв, что тактикой игнорирования проблему не решить, решил перейти к радикальным мерам — ответить. Односложно. — Нет. — Нет? — Ши Цинсюань присел на соседний ящик, не обращая внимания на то, что тот скрипит под ним, как душа грешника. — Тогда почему? — Удобно. — Удобно? — Ши Цинсюань задумался, как будто ему открыли великую тайну. «Удобно» не вписывалось в его романтическую концепцию. — Но… но в этом же нет поэзии! Нет вызова обществу! Хэ Сюань вздохнул так глубоко, что, казалось, вдохнул всю пыль подсобки. — Стирка. Один раз. Всё. Наступила пауза. Ши Цинсюань переваривал информацию. Его мир, построенный на эстетике страдания, дал трещину. — Ты… ты носишь чёрное, потому что оно меньше пачкается и его можно стирать всё сразу? — Да. — И… и твоя вечная меланхолия? Твой взгляд, полный скорби всех эпох? — Усталость, — честно ответил Хэ Сюань. — Мало сплю. Много работаю. Он (кивок в сторону невидимого Хуа Чэна) нервы треплет. Ши Цинсюань сидел, поражённый. Его воздушные замки из чёрного шёлка и философской глубины рушились, уступая место суровой правде: перед ним был не трагический герой, а перегруженный работой мужчина, который ценит практичность и сон. Это было… разочаровывающе банально. И безумно мило. — О, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала нота искреннего удивления. — Значит, всё это время… я романтизировал твоё нежелание разбираться с цветовым кругом? — Да. — И твоя «аура таинственного одиночества» — это просто результат того, что ты предпочитаешь есть в одиночестве, чтобы тебе не мешали? — Да. Ши Цинсюань рассмеялся. Звонко, беззаботно, снимая с ситуации весь налёт пафоса. — Боже, как же это восхитительно! Ты — самая практичная ипостась поэзии, которую я когда-либо встречал! Это гениально! Поэзия — в отказе от лишних движений! В экономии энергии на эмоции! Ты — минимализм в человеческом воплощении! Хэ Сюань смотрел на него, не понимая, смеяться ему или плакать. Он решил просто взять шоколад. Раз уж он здесь. Он открыл коробку, отломил квадратик и отправил в рот. Выражение его лица на долю секунды смягчилось — это был действительно хороший шоколад. Ши Цинсюань, заметив это, засиял, как будто ему подарили целую шоколадную фабрику. — Нравится? Я знал! Это как твоя сущность — горькая сладость, скрытый жар! — Нормально, — буркнул Хэ Сюань, но уже отламывал второй квадратик. — Знаешь что, — Ши Цинсюань вскочил, внезапно осенённый новой идеей. — Я пересматриваю свой подход. Если твоя философия — удобство и практичность, то я должен предложить тебе не эстетические изыски, а… утилитарную роскошь! Например, подписку на доставку этого шоколада! Или чёрную футболку из супермягкого хлопка, которую не нужно гладить! Или… — Тишину, — прервал его Хэ Сюань, но уже без прежней ледяной злобы. Скорее с усталой мольбой. — Это было бы лучшим подарком. Ши Цинсюань замер, потом кивнул с неожиданной серьёзностью. — Тишину. Принято. Но с периодическими поставками шоколада. В качестве компенсации за… нарушение тишины. На этом странный ритуал общения и был завершён. Ши Цинсюань удалился, унося с собой образ развенчанного, но от этого ещё более интересного кумира, а Хэ Сюань остался в своей подсобке с коробкой шоколада и неожиданным чувством… лёгкости. Возможно, этот яркий, надоедливый человек с его абсурдными словами был не так уж плох. По крайней мере, он принёс шоколад. И, кажется, понял намёк про тишину.

***

Позже Инь Юй, доложив Хуа Чэну о произошедшем, добавил: — Кажется, они нашли общий язык. На почве какао и желания одного из них, чтобы его просто оставили в покое. Хуа Чэн, наблюдавший за всем по камере, усмехнулся. — Отлично. Значит, в следующий раз, когда понадобится отвлечь Хэ Сюаня от ворчания по поводу моих решений, я могу просто послать ему Ши Цинсюаня с шоколадом. Это дешевле, чем повышать зарплату. Гениально.

***

А в своей комнате Ши Цинсюань, сняв траурный твид, уже рисовал в блокноте эскизы «капсульной коллекции для практичных меланхоликов»: чёрные вещи из умных тканей, не требующих ухода, и аксессуары в виде шоколадок. Он назвал линию «Минимализм с перчинкой». Он был счастлив. Его муза оказалась не демоном романтической скорби, а сонным прагматиком с хорошим вкусом в сладком. Это было даже лучше. Это было реально. И он был полон решимости облагородить эту реальность самым мягким хлопком и самым горьким шоколадом, какие только можно найти.