Личная жизнь Се Ляня: только для посвященных

Владение империей, внушающей благоговейный трепет, имеет свои издержки. Одна из них — необходимость периодически выслушивать людей вроде господина Лю Бао. Дизайнер, чей внутренний мир, судя по всему, напоминал калейдоскоп, склеенный пьяной мартышкой, с фанатичным блеском в глазах демонстрировал Хуа Чэну на планшете своё новое видение. — Представьте, господин Хуа, — голос Лю Бао визжал от восторга, — мягкое, призрачное свечение угрей будет подсвечивать ваши лица, пока вы спите! Это же поэзия! Симбиоз силы и хрупкости! Хуа Чэн, откинувшись в кресле, смотрел на изображение мерзких скользких созданий, напоминавших ожившие высоковольтные провода. Его единственный видимый глаз выражал такую глубокую, всепоглощающую скуку, смешанную с немым убийственным раздражением, что обычный человек давно бы сбежал, рыдая. Но Лю Бао не был обычным человеком. Он был «художником». Именно в этот момент дверь кабинета бесшумно приоткрылась. Вошел Се Лянь. Вид у него был самый что ни на есть безобидный: студенческий рюкзак за плечом, волосы слегка всклокочены, на лице — лёгкий отпечаток академических страданий. Он замер на пороге, его взгляд скользнул с лица Хуа Чэна (на котором читалась немое отчаяние: «Убей его. Пожалуйста») на сияющий планшет с угрями. Прошла ровно одна секунда. Наблюдатель мог бы поклясться, что увидел в ясных глазах Се Ляня быструю смену кадров: калькуляция стоимости бронированного стекла, тарифы на электроэнергию, прайс-лист на корм, статистика несчастных случаев с участием электрических угрей, приблизительная стоимость ликвидации трупа дизайнера и последующей уборки помещения. Все расчёты были проведены мгновенно, с холодной, почти машинной эффективностью. Затем его взгляд вернулся к Хуа Чэну. И в этих глазах не осталось и тени студенческой невинности. Там был только чистый, неразбавленный сарказм и обещание грядущего возмездия за потраченные впустую нервные клетки. — Господин Лю, — голос Се Ляня прозвучал мягко, почти сочувственно, что в данной ситуации было страшнее любого крика. — Ваше рвение восхищает. Но, боюсь, господин Хуа сегодня уже исчерпал лимит на… визуальные впечатления. У нас накопились неотложные вопросы по бухгалтерскому учёту. Связанные с… рациональным распределением ресурсов. Последняя фраза прозвучала так, будто речь шла не о бюджете, а о предстоящей казни. Лю Бао, человек неглупый в вопросах, не связанных с дизайном, почуял ледяное дыхание настоящей, а не декоративной опасности. Он захлопнул планшет, пробормотал что-то о «внезапном творческом кризисе» и выскользнул из кабинета с проворностью напуганного таракана. Дверь закрылась. Воцарившаяся тишина была густой и звонкой. Се Лянь медленно, почти театрально, снял очки и положил их на ближайшую поверхность — как раз на эскиз Лю Бао, изображавший торшер в виде спирали ДНК из ржавых гвоздей. Затем он повернулся к Хуа Чэну. Тот, всё ещё полулёжа в кресле, наблюдал за ним. В его единственном глазе теперь не было скуки. Там вспыхнул знакомый, опасный огонёк — смесь раздражения, предвкушения и того тёмного удовольствия, которое он испытывал только в присутствии этого человека, когда тот сбрасывал одну из своих многочисленных масок. — Электрические угри, — произнёс Се Лянь. Он не спрашивал. Он констатировал факт, и в его голосе звучала такая глубокая, бездонная усталость от вселенской глупости, что Хуа Чэну стало почти стыдно. Почти. — Сань Лан. После вчерашнего двадцатиминутного монолога о деструктивном влиянии неправильного дыхания во сне на фэн-шуй нашего ложа, ты теперь рассматриваешь вариант делить спальню с живыми, дышащими электрошокерами? Он сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Теперь он стоял прямо перед креслом, глядя на Хуа Чэна сверху вниз. Пространство между ними сжалось, наполнившись напряжением иного свойства, чем минуту назад. — Я создаю атмосферу, — парировал Хуа Чэн, стараясь, чтобы в голосе звучала надменная небрежность, хотя всё его существо уже настораживалось, как хищник, учуявший интересную добычу. — Напоминание о том, что даже в покое… — Да заткнись ты об атмосфере, — тихо, но чётко перебил его Се Лянь. Он наклонился, упершись руками в подлокотники кресла по обе стороны от Хуа Чэна, замыкая его в ловушку. Расстояние между их лицами сократилось до сантиметров. От Се Ляня пахло свежим воздухом, дешёвым мылом из общежития и чем-то неуловимо острым, металлическим — запахом холодного расчёта и сдерживаемой ярости. — Единственная «атмосфера», которая мне сейчас нужна, — это атмосфера, где мой босс не тратит моё время и свои мозговые клетки на обсуждение аквариумов с рыбами-убийцами, пока у нас горят реальные проблемы с поставками через порт. Ты либо сейчас переключаешься на что-то полезное, либо… — его голос стал ещё тише, губы почти коснулись уха Хуа Чэна, — …я сам найду способ переключить твоё внимание. Более кардинально. Это был не вопрос и даже не ультиматум. Это было обещание. И Хуа Чэн чувствовал, как по его спине пробегает знакомый, долгожданный холодок. Это чувство, которое он испытывал только с ним — когда контроль начинал ускользать, но не в руки врага, а в руки того единственного, кому он мог позволить его потерять. Ненадолго. И всегда — на своих условиях. Он посмотрел в эти близкие, лишённые теперь всякой маски глаза и увидел в них не гнев подчинённого. Он увидел вызов равного. И это было в тысячу раз интереснее, чем любая покорность. Вместо ответа Хуа Чэн лишь слегка откинул голову на спинку кресла, обнажая горло в жесте, который мог быть как капитуляцией, так и провокацией. Уголок его губ дрогнул. — Попробуй. Этого было достаточно. Действия Се Ляня после этого не были порывистыми или неуверенными. Они были быстрыми, точными и невероятно эффективными. Он не стал тратить время на прелюдии. Одним резким, сильным движением он вытащил Хуа Чэна из кресла, развернул и прижал к массивному столу, смахивая на пол планшет, бумаги и тот несчастный эскиз торшера из гвоздей. Всё это заняло считанные секунды. Хуа Чэн, упершись ладонями в прохладное дерево, не сопротивлялся. Напротив, его тело напряглось в ожидании, спина выгнулась. Он чувствовал каждое движение за своей спиной — звук расстёгивающегося ремня, шуршание одежды. В воздухе повисла тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием. Именно в этот момент, чувствуя, как знакомые, сильные руки фиксируют его бёдра, а собственное тело отзывается на это прикосновение мгновенной, животной готовностью, сознание Хуа Чэна сделало неожиданный скачок. Не вперёд, а назад. Картина — его собственная покорная поза, властные руки за спиной, даже характерный звук сдвигаемого по полу кресла — всё это было до боли зеркальным отражением другого момента.

***

Флешбэк. ... 1 год назад ... Тогда Се Ляню было восемнадцать. Он уже перестал быть просто должником. Он стал незаменимым инструментом, мозгом многих операций. Но всё ещё инструментом. Всё ещё находящимся под полным, тотальным контролем Хуа Чэна. Пока в тот день он не вернулся после «разговора» с одним особенно упрямым контрагентом. Он не просто решил проблему. Он обставил её как шахматную партию, закончившуюся матом в три хода. Когда он докладывал, стоя перед столом, в его обычно спокойных, холодных глазах горел необычный огонь. Не удовлетворение от работы, а нечто более личное, более яростное. Независимость. И вызов. Хуа Чэн почувствовал тогда не только гордость, но и что-то вроде укола раздражения. Как он смеет? Как смеет этот мальчик, которого он вытащил из грязи, светиться таким собственным, не отражённым от него света светом? Вечером, когда Хуа Чэн жестом подозвал его, ожидая привычной, почти ритуальной покорности, случилось немыслимое. Се Лянь не подошёл. Он шагнул вперёд. Один решительный, сметающий все границы шаг. И произнёс всего два слова, от которых у Хуа Чэна на мгновение остановилось сердце: — Сегодня я. Это не была просьба. Это была декларация. Захват власти. И самое шокирующее — Хуа Чэн позволил. Первоначальный шок от наглости сменился чем-то иным, когда он увидел в этих глазах не бунт раба, а яростную, первобытную претензию. Претензию на большее. На равенство. И это было намного интереснее. Он позволил тому, ещё неуверенному, дрожащему от адреналина юноше оттолкнуть себя к столу. Позволил неловким пальцам расстёгивать свою одежду. Наблюдал, как тот, лихорадочный и неумелый, пытается взять то, что всегда до этого только брали у него. И когда это, наконец, случилось — неловко, резко, с болью, смешанной с невероятным ощущением, — Хуа Чэн закинул голову, глядя в потолок. Физическая боль была острой. Но под ней бушевало нечто иное: ослепительное, пьянящее признание. Признание силы этого человека. Признание того, что их странные, извращённые отношения вышли на новый уровень. Глядя в те моменты на лицо Се Ляня, искажённое усилием, концентрацией и диким, незнакомым ему самому наслаждением от обладания, Хуа Чэн понял. Он не проиграл. Он выиграл. Потому что приобрёл не просто инструмент, а союзника. Достаточно сильного, чтобы иногда диктовать условия. Достаточно смелого, чтобы захватить его. И достаточно своего, чтобы он, Хуа Чэн, добровольно на это согласился.

***

... сейчас... Вернувшись в настоящее, Хуа Чэн обнаружил, что его тело полностью отдалось происходящему. Но теперь движения Се Ляня не были неуклюжими или робкими. Они были выверенными, мощными, безжалостно точными. Он знал каждую реакцию, каждый слабый нерв, каждую точку и использовал это знание с хирургической, беспощадной эффективностью. Это было не завоевание. Это было уверенное, привычное осуществление власти, которой он давно уже обладал. Глубокий, властный толчок заставил Хуа Чэна выдохнуть стон, который он не смог сдержать. — Видишь? — голос Се Ляня, низкий и хриплый от напряжения, прозвучал прямо у его уха. — Иногда… самый прочный контроль… это позволить кому-то его… временно перехватить. Хуа Чэн не мог ответить. Смысл слов тонул в нарастающей волне ощущений, в остром воспоминании о том первом, неловком и яростном акте, наложившемся на нынешнюю, отточенную до совершенства реальность. И он позволял. Более того — он требовал этого всей своей покорной позой, каждым подавленным стоном, каждым движением навстречу. Потому что в этом и заключалась их самая странная и самая прочная связь. Он мог быть его боссом, источником всех проблем и безумных идей. Но он также был единственным, кому Се Лянь позволял себе вот так — временно, по обоюдному, негласному согласию — переворачивать всё с ног на голову. И Хуа Чэн был единственным, кто, в конце концов, жаждал оказаться в этой позиции, просто чтобы видеть, как тот, другой, на мгновение сияет абсолютной, ничем не сдерживаемой силой. Когда кульминация настигла их, она была долгой, выматывающей и абсолютно взаимной. Они замерли — один всё ещё прижимая, другой всё ещё пригвождённый к столу, оба покрытые испариной, их тяжёлое дыхание постепенно выравнивалось. Первым заговорил Се Лянь, его голос был охрипшим, но в нём уже вернулись знакомые нотки сухого сарказма: — Значит, от угрей отказываемся? — От угрей отказываемся, — выдохнул Хуа Чэн, лбом упершись в дерево стола. — А титановый стол с усиленными креплениями? Для… будущих «стратегических совещаний»? Хуа Чэн слабо усмехнулся. — Рассмотрим. Внеси в протокол: «Оборудование для практических семинаров по вертикальному менеджменту (факультатив)». Се Лянь фыркнул и наконец отстранился. Они остались стоять у стола, среди хаоса разбросанных бумаг и разбитых дурацких мечтаний дизайнера. За окном темнело, зажигались огни города, который они в каком-то смысле делили пополам. Где-то за дверью Инь Юй, услышав наконец тишину, лишь вздохнул и отправил Хэ Сюаню предсказуемое сообщение. Инь Юй: Код 13-У (Управленческий). Инцидент с угрями исчерпан. Путём применения нестандартных кадровых методик. Закажи уборку в кабинете. И хозяину массаж. Со специализацией «последствия корпоративных тимбилдингов повышенной интенсивности».