Личная жизнь Се Ляня: только для посвященных

В мире «Логова Игрока» существовали свои традиции. Одна из них, которую Хуа Чэн ввёл после особенно удачной (читай: кровопролитной) сделки, называлась «Творческий отдых для повышения корпоративной синергии». На деле это означало, что Хуа Чэн на месяц загорался идеей, что его команда должна «раскрыть свой потенциал», и заставлял всех заниматься чем-то абсолютно идиотским. Прошлый раз это были уроки гончарного дела. Инь Юй до сих пор вздрагивал при слове «глина», вспоминая, как Хуа Чэн, недовольный асимметрией своего кувшина, разбил его о стену и приказал «похоронить с почестями». Хэ Сюань же слепил идеальную пепельницу и просидел весь мастер-класс, мрачно смотря на неё, как будто она была урной его надежд. В этот раз Хуа Чэн нашел на YouTube видео про «катание на роликовых коньках как метафору бизнес-динамики». Его единственный глаз загорелся маниакальным огнём. — Команда! — провозгласил он на утреннем совещании, где обычно решались вопросы отмывания денег и устранения свидетелей. — Мы застряли в колесе рутины! Нам не хватает… динамики! Умения маневрировать и сохранять равновесие на пути к цели! Завтра в 9 утра на крытом роллердроме «Стальной вихрь». Все. В спортивной форме. Без опозданий. В зале повисла гробовая тишина. Инь Юй побледнел так, что стал похож на привидение в отутюженном костюме. Хэ Сюань просто медленно закрыл глаза, как человек, молящийся о быстрой и безболезненной смерти. — Сань Лан, — осторожно начал Се Лянь, представляя, как Инь Юй пытается сохранить достоинство на восьми колёсиках. — У нас в пятницу отчётность по синдикату из Макао, а Хэ Сюань должен… — Должен научиться держать равновесие не только на грани нервного срыва! — парировал Хуа Чэн. — Решение окончательное. А-Лянь, я заказал для нас парные коньки. Чёрные, с красными молниями. Для синхронизации. Се Лянь понял, что сопротивление бесполезно. Когда Хуа Чэн впадал в режим «креативного тимбилдера», его можно было остановить только землетрясением или внезапным желанием заняться чем-то другим. Что, впрочем, иногда случалось.

***

Роллердром «Стальной вихрь» на следующий день напоминал сцену из психологического триллера про корпоративные пытки. Инь Юй, облачённый в купленные в спешке и потому кричаще-ядовитые спортивные штаны, держался за поручень так, будто это был последний выступ скалы над пропастью. Его лицо было маской стоического ужаса. Он делал крошечные, дрожащие шажки, и каждый раз, когда ролик съезжал в сторону, он издавал тихий звук, похожий на скрип тормозов разбивающегося поезда его карьеры. — Господин Инь, расслабьте бёдра! — орал ему инструктор, нанятый Хуа Чэном, бывший чемпион по агрессивному катанию с татуировкой черепа на икре. — Отпустите страх! Катитесь навстречу ветру перемен! — Я не хочу встречать ветер! — прошипел Инь Юй, глядя на полированный пол как на поверхность из жидкой лавы. — Я хочу встретить стабильность, твёрдый пол, свой стол и договор о неразглашении! Хэ Сюань подошёл к делу с присущим ему фатализмом. Он просто встал на коньки, оттолкнулся от бортика и поехал. Прямо. Не тормозя. С лицом человека, которого отправили в один конец по тонкому канату над пропастью скуки. Он врезался в противоположный мягкий отбойник, отскочил от него и покатился назад. Это было не катание, а цикл бесконечного, мрачного маятника между двумя точками страдания. — Хэ Сюань! Браво! Чувствуешь скорость жизни? — завопил Хуа Чэн, который сам рассекал арену с грацией и свирепостью ягуара. На нём были облегающие чёрные легинсы и серая футболка, и он явно наслаждался моментом, особенно возможностью покричать глупости. — Чувствую желание заказать пиццу и забыть этот день, — буркнул Хэ Сюань, пролетая мимо. Се Лянь оказался единственным, кто умел кататься. В далёком, почти забытом детстве, до того как мир рухнул, родители водили его на роллердром. Двигательная память сработала. Он двигался легко, почти небрежно, делая несложные перебежки и развороты, и это бесило Хуа Чэна. Не потому, что тот был плох — как раз наоборот. Потому что Хуа Чэн хотел быть его учителем, опорой, а выходило, что А-Лянь и без него прекрасно справляется и выглядит при этом чертовски соблазнительно в этих простых штанах и футболке. — Ты слишком уверенно держишься, — проворчал Хуа Чэн, подкатив к нему и хватая за руку под предлогом «страховки от падения». — Это не по-командному. Нужно быть уязвимее. Дай мне тебя… направлять. — Сань Лан, я катался, пока ты, наверное, учился скупать первые долговые расписки, — усмехнулся Се Лянь, но позволил ему обвить руку вокруг своей талии. — Твоя гениальная идея проваливается с треском. Инь Юй вот-вот разразится слезами, а Хэ Сюань уже мысленно написал заявление. Они посмотрели на Инь Юя. Тот, пытаясь отцепиться от поручня, поскользнулся, сделал несколько отчаянных взмахов руками, напоминающих танец раненого страуса, и плашмя грохнулся на пол. Он лежал, не двигаясь, уставившись в потолок с выражением человека, который только что понял всю бессмысленность бытия, налоговых вычетов и этой дурацкой тимбилдинговой затеи. — Всё, — донёсся его голос, плоский и безжизненный. — Я подам в суд. За причинение морального ущерба и порчу костюма, который теперь будет пахнуть страхом и резиной. Пусть Хэ Сюань ведёт все переговоры. Я ухожу в монастырь. Тот, где тихо. Хуа Чэн рассмеялся, довольный. — Видишь? Он вышел из зоны комфорта! Это прорыв! А теперь, — его рука на талии Се Ляня сжалась властно, — давай покажем им, что такое настоящая слаженность. Или я заставлю тебя кататься задом наперёд. Он рванул с места, заставляя Се Ляня катиться рядом. Их скорость возросла. Воздух свистел в ушах. Хуа Чэн смеялся, его единственный глаз сиял азартом. Для него это был не спорт. Это был танец власти, попытка загнать в рамки своего контроля даже эту естественную лёгкость, это умение А-Ляня быть прекрасным без его помощи. — Отпусти, я и сам справлюсь! — крикнул Се Лянь, но в его голосе не было протеста, а был дерзкий вызов. — Ни за что, — прошептал Хуа Чэн ему на ухо, горячим дыханием на прохладном воздухе арены. — Сегодня ты полностью мой. С ног до головы. Начиная с этих дурацких роликов. Он резко свернул, закладывая вираж, и потянул Се Ляня за собой в тёмный проход за фальш-стеной, где хранился инвентарь: коробки с колёсами, ключи для подтяжки и одинокий, пыльный скелет скейта. Дверь захлопнулась, отрезая крики инструктора («Эй, ребята, там склад!») и монотонное бормотание Хэ Сюаня, который, кажется, начал читать вслух инструкцию по сборке подшипника, чтобы сохранить рассудок. В подсобке пахло резиной, смазкой и пылью. Было прохладно и полутемно, свет просачивался только через щель под дверью. Хуа Чэн, не теряя ни секунды, прижал Се Ляня спиной к стеллажу, заставленному коробками. — Нравится издеваться надо мной? — его голос был низким, хриплым от скорости и нахлынувшего, знакомого желания. — Показывать всем, какой ты самостоятельный? Неприступный? — Я просто умею кататься на роликах, Сань Лан, — ответил Се Лянь, но его дыхание уже сбилось. Контраст между прохладой подсобки и жаром тела Хуа Чэна, прижимавшего его к полкам, сводил с ума. — Это не издевательство. Это просто навык. — Для меня — издевательство, — прошипел Хуа Чэн, прижимаясь ещё плотнее, чтобы Се Лянь почувствовал его массивное, твёрдое возбуждение даже через слои спортивной ткани. — Ты всегда такой. Самодостаточный. Спокойный. Иногда мне хочется это сломать. Чтобы ты был только моим. Беспомощным. Зависимый от моего желания. — Я и так твой, — выдохнул Се Лянь, и его руки, вместо того чтобы оттолкнуть, сами потянулись к лицу Хуа Чэна, пальцы впились в его тёмные волосы. — Но не беспомощный. И никогда не буду. И в его глазах, обычно таких ясных, вспыхнул тот самый, знакомый Хуа Чэну огонь — огонь его правой руки, его грозного стратега, его равного. Огонь, который Сань Лан обожал больше всего на свете. «Вот оно», — подумал Хуа Чэн с ликующим предвкушением. Одним резким, сильным движением Се Лянь развернул их, поменявшись местами. Теперь он прижал Хуа Чэна к стеллажу, который жалобно заскрипел под напором. Его губы нашли губы Хуа Чэна в поцелуе, который был не ответом, а началом атаки. Грубым, властным, без тени нежности. Он кусал его нижнюю губу, заставляя того открыть рот, и его язык немедленно вторгся внутрь, утверждая своё право, свой контроль. — Ты… — попытался что-то сказать Хуа Чэн, но его слова утонули в агрессивном поцелуе. И он не сопротивлялся. Наоборот — его тело отозвалось мгновенной, лихорадочной готовностью. Он обожал, когда А-Лянь брал верх. Это было редкое, пьянящее зрелище. — Молчи, — приказал Се Лянь, отрываясь на секунду. Его голос звучал хрипло и твердо. Его пальцы, всё ещё вцепившиеся в волосы Хуа Чэна, откинули его голову назад, обнажая длинную линию горла. Он спустился губами по этой линии, оставляя влажные, горячие следы, а затем впился зубами в чувствительное место у ключицы. Хуа Чэн вскрикнул — резко, коротко, от боли, шока и дикого возбуждения, которое прокатилось по нему волной. Не отрывая губ, Се Лянь начал целенаправленно и властно отступать, буквально толкая перед собой Хуа Чэна, чьи ролики с лёгким скрежетом попятились по бетону. Цель была видна сразу: в углу подсобки, у самой дальней стены, стоял широкий, глубокий и, что важно, очень устойчивый деревянный верстак, заваленный тряпками и банками с краской. Два шага. Три. Хуа Чэн, поняв замысел, усмехнулся прямо в его губы и перестал сопротивляться движению, лишь крепче вцепившись в него. Пятки его ботинок упёрлись в массивную ножку верстака. Се Лянь, всё ещё целуя его с безраздельной властностью, одной рукой с грохотом смахнул хлам с поверхности верстака. Банки покатились по полу. Затем он разорвал поцелуй, его дыхание было горячим и прерывистым. Без лишних слов, сильным движением он развернул Хуа Чэна, надавив на плечо, заставив того наклониться и упереться ладонями в грубую деревянную столешницу. Поза была неудобной, вынужденной, лишённой всякой грации из-за дурацких роликов, но зато невероятно соблазнительной в своей уязвимости и подчинении. — Не двигайся, — приказал Се Лянь хрипло, его руки легли на поясницу Хуа Чэна, фиксируя его. Дальше всё было быстро и эффективно. Се Лянь стянул с него легинсы вместе с бельём, обнажая ягодицы. Достал из кармана своих штанов маленький флакон, и тихий щелчок крышки прозвучал громче любого слова. Собственные штаны он лишь спустил, не снимая полностью. Хуа Чэн, опираясь на локти, задыхался, его взгляд молил и требовал одновременно. Когда холодные, скользкие пальцы коснулись его, он зажмурился, издав прерывистый звук. Подготовка была быстрой, эффективной, но без лишней резкости. Хуа Чэн вздрогнул, глухо застонав, упёршись лбом в дерево. — Держись, — прошептал Се Лянь ему в самое ухо и вошёл в него одним долгим, неумолимым движением. Здесь, в этой позе, всё было иначе. Глубже. Острее. Хуа Чэн вскрикнул, его пальцы впились в дерево, тело выгнулось от неожиданности и немедленного, всепоглощающего ощущения полноты. Се Лянь не стал ждать, не давая привыкнуть. Он начал двигаться сразу — не ровными толчками, а сильными, глубокими, почти яростными рывками, держась за его бёдра так, чтобы самому не потерять равновесие на этих чёртовых колёсах. Каждое движение заставляло верстак скрипеть и сдвигаться на сантиметр по полу, создавая резкий, скрежещущий аккомпанемент к их тяжёлому дыханию и приглушённым стонам. Верстак скрипел в такт каждому мощному толчку, будто протестуя против этой внезапной, варварской нагрузки. Се Лянь, удерживая равновесие на ненадежных роликах, вкладывал в каждый выпад всю силу и концентрацию, на которую был способен. Это был не просто секс — это было завоевание, утверждение власти в самом примитивном, животном смысле. Он держал Хуа Чэна в железной хватке, не позволяя ему выпрямиться, заставляя принимать каждый удар, каждый градус проникновения. — Чей? — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, голос хриплый, лишенный обычной ясности. — Отвечай, Сань Лан. Чей? Хуа Чэн, с лицом, прижатым к шершавой древесине, мог лишь издавать прерывистые, захлебывающиеся звуки. Слова не складывались. Мысли распадались на осколки под этим неистовым натиском. Его собственное тело предательски горело, отзываясь на эту грубую силу волнами густого, сладкого огня, растекавшегося из самого центра. Он попытался оттолкнуться, изменить угол, но Се Лянь тут же усилил хватку, вогнав в него себя еще глубже, и Хуа Чэн сдался, просияв внутренним белым светом от этой боли-наслаждения. — Твой… — наконец выдохнул он, и это прозвучало как капитуляция, как высшая форма истины. — Твой, А-Лянь, боже, твой… Этого было достаточно, чтобы сорвать последние предохранители. Контроль Се Ляня дрогнул, превратившись в чистый, необузданный инстинкт. Его движения стали хаотичными, яростными, теряя всякий ритм, кроме того, что диктовало нарастающее внизу живота цунами. Он одной рукой обхватил Хуа Чэна, нащупав его твердый, текущий член, и сжал в такт своим судорожным толчкам. Для Хуа Чэна это стало последней каплей. Волна накрыла его сокрушительно, вырвав из груди не крик, а долгий, сдавленный стон, похожий на рык. Его тело напряглось в дуге, внутренние мышцы судорожно сжались вокруг Се Ляня, выжимая из него собственную кульминацию. Се Лянь с глухим, животным звуком вогнал себя в него в последний раз и замер, его собственная горячая разрядка, казалось, выжигала все остатки мысли. Се Лянь, все еще внутри него, обмяк, тяжело опустившись лбом на спину Хуа Чэна между лопаток. Его руки дрожали от напряжения. Постепенно в сознание начали возвращаться звуки: их собственное хриплое дыхание, далекий гул музыки с арены, жалобный скрип неподвижных теперь роликов по бетону. Се Лянь медленно, почти нехотя, выскользнул из него. Его ноги, закованные в нелепые ботинки, дрожали от непривычной нагрузки. Он сделал шаг назад, неуверенно откатился, уперся спиной в противоположный стеллаж и, наконец, позволил себе просто дышать. Хуа Чэн не двигался, все еще полулёжа на верстаке, опираясь на локти. Его спина, гладкая и влажная, мерцала в полутьме. Потом он медленно, с трудом выпрямился, его движения были скованными. Он не спеша подтянул легинсы, не глядя на Се Ляня. Когда он, наконец, повернулся, его единственный глаз в скупом свете из-под двери сиял не усталостью, а странной, торжествующей ясностью. На его губах играла та самая, знакомая только Се Ляню, хитрая, довольная усмешка. — Ну что, — хрипло произнес Хуа Чэн, его голос звучал разбито, но с непоколебимым удовлетворением. — Похоже, я все-таки нашел способ сделать этот тимбилдинг полезным. Хотя бы для нас двоих. Дерево, кстати, оказалось на удивление прочным. Се Лянь фыркнул, снимая напряжение. Он вытащил из кармана уже помятую упаковку влажных салфеток, протянул одну Хуа Чэну, другую начал использовать сам, стараясь привести в порядок футболку и руки. — Единственный полезный результат этого дня, — пробормотал он. — Теперь нам нужно выйти и сделать вид, что мы просто… углубились в изучение устройства подшипников. — О, мы его изучили, — парировал Хуа Чэн, с наслаждением вытирая шею. — Очень, очень глубоко. Я теперь, кажется, эксперт. Они прислушались. За дверью воцарилась подозрительная тишина. Никаких криков инструктора, никакого скрежета роликов. — Думаю, они нас списали со счетов, — сказал Се Лянь. — Идеально, — Хуа Чэн ухмыльнулся, поправляя волосы. — Значит, можем выходить с видом победителей, которые просто опробовали все поверхности арены на прочность. Для отчета. Когда они, стараясь скрыть легкую хромоту и неестественную бодрость, выкатились обратно на свет, картина была безрадостной. Инь Юй сидел на лавочке в позе «мыслителя» Родена, если бы мыслитель размышлял о тщете всего сущего и подыскивал адвоката. Хэ Сюань, сняв ролики, сидел рядом, уставившись в одну точку на стене, методично разламывая и съедая шоколадный батончик, который, казалось, появился у него из ниоткуда. Инструктора нигде не было видно. Увидев их, Инь Юй лишь медленно поднял на них взгляд, полный немого, бездонного укора. — Вы… завершили свой «стратегический осмотр помещений»? — спросил он, и в его голосе звучала вся горечь человека, которого предали, бросили и заставили надеть кислотно-зеленые штаны. — Более чем, — бодро ответил Хуа Чэн, хлопая его по плечу так, что Инь Юй едва не съехал с лавочки. — Полностью ознакомились с инфраструктурой. Теперь можно считать тимбилдинг успешно завершенным. Все свободны! Хэ Сюань, вези нас. Я голоден. После такой… продуктивной работы.

***

В машине по дороге домой царила тишина, но на этот раз — мирная, уставшая. Хэ Сюань, похоже, исчерпал весь запас сарказма на сегодня и просто вел машину, изредка поглядывая в зеркало заднего вида на своего босса, который развалился на сиденье с блаженным видом кота, съевшего не только сметану, но и всю птицефабрику. Наконец он не выдержал и спросил, глядя в лобовое стекло: — И что, этот опыт «сплочения» пойдет в наши ежегодные отчеты для акционеров? В графу «повышение гибкости и адаптивности персонала»? — Непременно, — невозмутимо ответил Хуа Чэн, переплетая свои пальцы с пальцами Се Ляня на сиденье между ними. — С подробными иллюстрациями. Особенно про важность… устойчивых горизонтальных поверхностей в непредвиденных обстоятельствах. Это бесценное операционное ноу-хау Се Лянь закрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается от их соединенных ладоней по всему телу, смывая остатки напряжения. Да, день был сущим адом абсурда. Но где-то в самой его глубине, в пыльной подсобке, они нашли то единственное, ради чего все это безумие, в сущности, и затевалось. И это стоило всех кислотно-зеленых штанов Инь Юя и всех шоколадных батончиков Хэ Сюаня в мире.