Агапит

Всё началось с простых взглядов. Не напрямую, а украдкой, искоса глядели на него множество людских глаз изо дня в день. Они были направлены одновременно и на него, и словно на что-то за его спиной, чего он не в способен увидеть и понять. Недоверчиво, с подозрением, с жалостью и сочувствием. Фома заметил это, но не сразу, лишь погодя стал обращать на это внимание. Его внимание было сосредоточено на обете. Ранний подъем ещё до рассвета и работа до самого заката не оставляли ему сил на то, чтобы вглядываться в чужие мысли и искать там упоминание своего имени. До сей поры это не имело значения. Ева. Ее силуэт уже привычно сливался с тенью у стены храма. Сложив руки на коленях, она наблюдала за тем, как трудятся крестьяне, не покладая рук, собирая хворост, складывая бревна в сарай, готовясь к зиме. Выражение лица было трудно считать, она не оборачивалась, словно не чувствовала этих же взглядов на себе. Или же, ей тоже было совсем не до них. Фома спускался вниз, по каменной лестнице, когда вдруг столкнулся с одним из старых монахов. Он держал в своих покрасневших от холода руках четки, а когда заговорил, сжал их сильнее, как он это обычно делал, когда испытывал тревогу. Фома не торопил его, дал время собраться с мыслями. — Падре Фома… — начал он и запнулся. — Та женщина… та, что пришла осенней ночью... Фома словно заранее почувствовал, что речь пойдет о ней. — Она гостья, — ответил он спокойно. Монах кивнул, но не ушёл. Что-то гложело его и между ними повисло недолгое, но очень напряжённое молчание. — Да простит меня Господь, — поспешил он добавить. — Не стоит говорить об этом вслух. — Продолжай, раз начал, – ровным тоном произнес Фома. — Что-то с ней не так, – быстро ответил монах. Фома хотел сказать что-то простое. Что-то убедительное, но слова не находились. Он задумчиво отвёл взгляд и посмотрел в крошечное каменное окошко, что служило единственным источником света в темном лестничном проходе. Там действительно трудились люди. — Блаженная она, — произнёс он наконец, – Несчастная женщина. Видно, не справилась с горем. А о том, какая беда с ней приключилась, не нас с тобой судить. Монах посмотрел на него долгим взглядом, словно анализируя сказанное. Он едва заметно закивал. — Вы правы, — тихо сказал он. — Господь ей судья. Фома не ответил, только едва заметно кивнул, словно в надежде убедить себя в этой правде. Они разошлись, и Фома отправился в сад. Время было подобно застывшему дегтю, едва тянулось, не желая отделяться от общей массы. Ближе к закатному часу, Фома направлялся из трапезной к главному залу. Шаги его гулко отдавались в пустом рефектории, где еще витал запах чёрствого хлеба и постных бобов. В его голове все ещё звучали не произнесенные слова, что так хотел он озвучить. Выговориться единой живой душе. Поведать о том, какая тяжесть и страх укутали его сердце за то время, что прошло с тех пор, как он оказался наедине с чем-то, что вынести не в его силах. Дьявол созданный творцом, что был сильнее него. Дьявол ли? Фома не знал. Ответа не было, ни в едином тексте, ни в одной строчке не было упоминания о той, что поселилась в стенах его каменной обители. Его и Господа. Ева. Не женщина, но и не дух, не посланник, но и не вестник. Кто она? На ее плечи садились перелетные птицы, прежде чем отправиться на юг, она провожала их, кормила с руки. Звери не боялись ее. Стихия не была страшна ей. Ни знойный день, ни проливной дождь. Ничто не было столь вечно и непоколебимо устойчиво, как то, что невозможно было удержать в руках. Подобно птице, она наблюдала за теми, кто был рождён на земле. А она, дитя неба, создание столь вселенского масштаба, что нет такой единицы измерения, чтобы посчитать все века, что просыпались меж ее изящных девичьих пальцев. Фома вышел на крыльцо. Был уже поздний вечер. Едва уловимое движение среди листвы. Он обернулся. Тихое, едва заметное. Потом — очертание фигуры между стволами, где старые яблони давно переплелись ветвями, а земля была мягкой и тёмной, будто постоянно влажной. Она стояла там, укутанная тенью плодовых деревьев. Едва заметный лунный свет пробивался сквозь листья и ложился на неё пятнами на ее плечи, на волосы, на щёку. Казалось, будто она состоит из этих пятен света и тени, будто её контуры расплываются подобно илу на реке. Фома остановился. Он не знал, сколько времени просто стоял, наблюдая. Снова. В груди поднималось странное чувство, похожее на тихое ожидание, будто он подошёл к границе чего-то важного. Она не двигалась. Только когда он сделал шаг вперёд, трава под его ногой тихо хрустнула — и тогда она обернулась. Медленно. Почти лениво. И в этот миг он увидел кровь. Не много, но достаточно, чтобы заметить. Тонкие тёмные полосы на её пальцах, пятно на запястье, следы на губах. Он резко остановился. — Сеньора… — голос сорвался. — Вы ранены? Она смотрела на него спокойно, будто не сразу поняла вопрос. Потом опустила взгляд на свои руки, словно только сейчас увидела их. Разглядывала темные разводы меж пальцев и под ногтями. — Нет, — ответила она. — Все хорошо. Фома сделал шаг ближе. Не мог отвести взгляда. И чем меньше было между ними расстояние, тем сильнее запах талой травы и вечерней прохлады смешивался с металлическим, телесным — Это кровь? – стараясь не выдавать напряжения внутри произнёс он. Фома оглянулся. Вокруг было тихо. Он не мог объяснить себе, почему насторожился, но не из-за себя, а из-за неё. Что ее увидят. Ева не ответила сразу. Её взгляд скользнул вниз, туда, где у её ног лежало маленькое темно-бурое тело. Птица. Совсем небольшая. Крылья бедной птахи неестественно расправлены, перья смяты и разбросаны по траве. Фома почувствовал, как у него холодеет спина. — Что… — начал он, но слова застряли. Она подняла взгляд. В её глазах не было ни ужаса, ни вины. Только растерянность — и что-то ещё, глубже. — Вас это расстроило, — сказала она тихо. — Мне жаль. Я не хотела огорчить вас... Он сделал шаг назад, потом остановился. — Нет... — голос его дрогнул. — Зачем? Она опустила голову. Несколько мгновений молчала, а потом произнесла: — Я не хотела... И это прозвучало так искренне, так по-человечески, что у него перехватило дыхание. Она смотрела на свои руки, словно видела их впервые. — Мне нечего ответить вам, Падре. Я не смогла совладать с собой. Я поддалась, – ответила Ева. Ее взгляд все ещё блуждал в низах, прячась под черными ресницами. Фома не сразу смог ответить. Он тяжело смотрел на нее, не в силах взглянуть на тело мертвой птицы снова. Он видел. Видел своими глазами, и готов был поклясться Богом, что она была там. Словно наваждение. Царица ночи. Безмолвная тень. Его тело сковало, он не мог пошевелиться. Ни подойти, приблизиться, стереть кровь с белого личика девы. Ни уйти, оставить этот грех за ней, отвернуться от той, что совершила зло. Неужели ему было мало знаков? — Это… неправильно, — наконец сказал он, — Так нельзя. Она кивнула. Медленно. Как будто приняла не запрет, а правило мира. — Вот как, — сказала она тихо, — Нельзя... Она не дала обещание. Не отказалась. Не отвернулась. Она приняла его слова, словно к сведению, учла и запомнила. Что так нельзя. Не принято. Он хотел сказать, что дело не в этом. Хотел сказать больше. Остановить ее, схватить за руку и увести прочь. Сделать так требует от него Господь Бог. Он – Доминиканец, один из псов Господнего. Страж жизни, защитник, охотник на нечисть. Тот, в чьем огне сгорали, корчась в муках искаженные дьяволом души грешников и посланников тьмы. Его праведный огонь очищал, он приносил свет и спасение. Покаяние. Но... Слова застряли. Вместо этого он осторожно протянул руку — не к ней, а к мёртвой птице. Поднял её, завернул в край плаща. — Не стойте здесь, Сеньора, — сказал он мрачно, не глядя на неё. — Идите в стены Госпитариума, пока вас не хватились. Умойтесь, воду возьмите в колодце, и не появляйтесь в саду до рассвета. После чего, он оставил ее и ушел. Вскоре ушла и она. Когда он вернулся в келью, было уже совсем темно. Внутри было всё также прохладно и сыро. Лампа горела тускло, огонёк дрожал, словно не был уверен, стоит ли вообще продолжать светить. В воздухе медленно тлел запах жженой бумаги, воска и горьких полевых трав. Дверь со скрипом отворилась запуская монаха. Фома перекрестился. Закрыл глаза и несколько секунд молча стоял посреди тесной комнатки, вдыхая знакомый застоявшийся запах. Затем, сел на край узкой койки, набитой жёсткой соломы, положил ладони на колени и замер. Тело дрожало, но не от холода. Это было похоже на внутренний откат, когда напряжение, удерживаемое слишком долго, наконец даёт о себе знать. Его дыхание было неровным, будто каждый вдох требовал разрешения. Он пытался молиться. Слова приходили, но звучали пусто. Он произносил их, а они не поднимались выше губ. Тогда он замолчал. В тишине вдруг стало слышно всё: собственное дыхание, треск настольной лампы, скрип досок под ногами, тихий приглушённый шепот за стеной. И все это заглушало лишь одно – ощущение присутствия. Словно в комнате было не пусто, хотя он знал был здесь абсолютно один. Только он и старое резное распятие Христа у изголовья кровати. Он закрыл глаза. И тогда пришло оно — ощущение взгляда. Изнутри. Как будто кто-то смотрел на него не из темного угла комнаты, куда не дотягивался свет крошечной лампы, а из глубины его души. Из самых дальних полок его сознания. Он сжал пальцы, впиваясь ногтями в сухую ладонь, оставляя краснеющие болезненные раны. Боль была настоящей, острой, почти утешительной. — Господи… — прошептал он, но слово повисло в воздухе, не найдя ответа. Он попытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал присутствие Бога так же отчётливо, как сейчас чувствует это тяжёлое, давящее, невыносимое присутствие чего-то, что смотрит и ждёт. Ждёт его одного, затаившись, глядя на него изо всех отражений, изо всех щелей. Смотрящего на него глазами постельных клопов, тараканов и крыс. Глазами безмолвной луны в ночном небе. Он вспомнил её взгляд, спокойный, лишённый осуждения. Вспомнил, как она смотрела на него, когда уронила мёртвую птицу: не с ужасом, не с виной, а с непониманием. Словно дитя, не понимающее, почему за правду наказывают. Эта мысль заставила его вздрогнуть. Он вдруг осознал, что боится не её. Не ее сущность, как нечто не сопоставимое с его миром, а того, что она — отражение чего-то, что давно зрело в нём самом. Того, что она её знает. Он её понимает. Фома вдруг одним резким движением поднялся с кровати и подошёл к узкому окну. Огонек задрожал, тени забегали по каменным стенам. Ночь смотрела в ответ. Тёмная, плотная, беззвёздная. — Я знаю… — прошептал он, обращаясь в пустоту. — Я знаю ты здесь... Ему ответила тишина. Лишь тихий треск пламени, журчание источника, шелест листвы, стрекот сверчков. Она услышала. Она узнала.