Агапит

Фома не помнил отца. У него не было ни единого совместного воспоминания с ним. Он знал его только по рассказам матери и тех, кто знал его ещё при жизни. Его отец был ремесленником. Работал с кожей — делал ремни, сумки, пояса. Его сильные и умелые руки всегда пахли дубильным раствором и горячим железом. По словам матери, он был человеком дела, он жил здесь, на земле, не верил в чудеса, только в работу и справедливость. Он редко улыбался, но когда все же мелькала на его суровом лице тень радости, это запоминалось надолго. В ту ночь в дом вломились двое. Голодные, пьяные, отчаянные. Разбойники влезли в хижину кожевника и его семьи через незакрытые ставни окон. Никто не собирался убивать. Никто не должен был. Это была драка, столь короткая, злая и слепая. В темноте раздались крики, шум падающих стульев, железной посуды, инструментов. Всего один удар — слишком сильный, слишком точный. В ту ночь одна душа покинула этот мир. Отец сам пошёл с повинной. Он не оправдывался, не просил пощады. Только сказал, что не хотел смерти, что не было в этом никакого злого умысла, лишь попытка защитить то, что было дорого его душе. Он верил в справедливость и не отказывался от ответственности. Его казнили на площади. Фома был слишком мал. Он едва мог держать голову, чтобы помнить лицо отца. В его воспоминаниях не было четких образов, голосов или лиц. Только рождённый где-то в темных уголках души страх и ускользающее тепло. После этого они остались вдвоём. Мать работала, где могла. Днём — прачкой, швеёй, помощницей. Ночью — там, где не задавали вопросов. Она не говорила об этом вслух, но Фома видел следы усталости, кровь на губах от укусов, ссадины, которые она пыталась скрыть. Ее некогда нежные руки с годами стали чёрствыми, сухими, тонкая кожа трескалась и постоянно кровоточила, она заматывала их в ткани, прятала. Фома слишком рано понял, что значит слово «жертва». Она молилась. Много. Яростно. Как будто могла вымолить не прощение, а искупление. Она не верила, как не верил ее покойный муж и отец её ребенка. Но продолжала упрямо звать. Звать и требовать справедливости. Вскоре она заболела. Это случилось тихо. Лихорадка стала ее последним испытанием, и она сдалась. Оставила надежду и смысл, ушла туда, где она наконец-то будет свободна. От жизни, что оставила ее одну. Фома был рядом, держал её руку, когда дыхание стало рваным и редким. Она смотрела на него долго, будто пыталась запомнить. И всё же, в последний мир, когда угас свет, ушло и тепло. После её смерти Фома остался один. Церковь приютила его не из милосердия, а лишь потому что так было принято. Он был удобным мальчиком, тихим, трудолюбивым, послушным. Упрямство его матери отразилось на нем неумением сдаваться, выбирать лёгкие пути. Он учился молиться, читать, прислуживать. Он изнурял себя, закалял свой характер и нрав. И всё же внутри него жило что-то тяжёлое, неотпускающее. Он боялся однажды оказаться тем, кто причинит боль, даже случайно. Боялся стать расплатой и наказанием. Сын убийцы и сирота. Потому он выбрал путь служения, надеясь, что если будет достаточно смиренным, достаточно праведным, то сможет искупить то, в чём не был виноват. И наконец-то сможет найти ответы и нести ту справедливость, что когда-то отняли у его рода. Но прошлое не отпускало. Оно ждало. И появилась Она. Ева. Не как кара, не как искушение, не наказание. Он не осмелился бы, не рискнул бы обозвать ее ни единым из этих столь земных, столь примитивных слов. Она – дальше. Она – выше. Она – больше. Он знал её. Задолго до их встречи. Как будто их судьбы шли параллельно задолго до того момента, как их тела наконец-то оказались в одном пространстве, на одной территории. На территории Бога. Осень подкрадывалась тихим шелестом пожелтевших листьев под ногами монахов. Едва заметное дыхание севера закрадывающееся в затылок, оседающий утренней росой туман. Она была в криках улетающих селезней, раздающихся где-то далеко в серых небесах. В промерзающей влажной траве. В приглушенных голосах людей готовящихся к холодам на стенами монастыря. В редких, почти единичных просветах прощающегося с людьми теплым летним солнцем. Фома изменился. Он чувствовал это также хорошо, как и дыхание осени. Он стал раньше просыпаться. Иногда посреди ночи, без явной на то причины, будто кто-то позвал его беззвучно, произнес имя в темноте. Тогда он сидел на кровати, слушая, как в тишине старого монастыря словно эхом раздается шепот тысячи голосов, и думал о том, что мир претерпевает странные метаморфозы, хотя на вид остаётся прежним. Но он знал. И ее имя застревало в его горле, словно косточка откушенного яблока. Ева теперь проводила больше времени вне стен монастыря, она чаще уходила в сад, в сторону старых построек, где трава уже начинала желтеть. Фома замечал ее, ловя ее силуэт все чаще. Она была там, среди ветвей, среди поредевших стволов старых ив. В тот день воздух был особенно холодным, несмотря на то, что солнце ещё стояло высоко. Фома вышел из церкви, когда уже давно стемнело. Он заметил её у старого колодца, где давно никто не брал воду. Она стояла, наклонившись над каменным краем, и умывалась. Вода стекала с её покрасневших от холода ладоней, по тонким запястьям, капая на землю. Фома осторожно подошёл ближе. Она не вздрогнула. Его шаг был едва слышен, ступая по мокрому замшелему камню. Ее круглые щеки и тонкий нос слегка покраснели. Капли воды блестели на ресницах и губах, медленно стекая к маленькому подбородку. Фома заметил ее взгляд направленный на него в отражении воды. — Вы замёрзнете, сеньора, — сказал он тихо. Она ответила не сразу. А затем медленно кивнула. Капля воды державшаяся на кончике пряди ее волос упала в воду, вернувшись обратно, распластавшись на поверхности тонкими кольцами из маленьких волн. Фома протянул свою ладонь. Она не глядя опустила в нее свою влажную руку. Ее кожа была ледяная. Он нежно сжал ее ладонь в своей, поднеся к лицу, согревая ее кожу своим дыханием, своим телом, а она все никак не хотела согреваться. — Сеньора, — повторил он одними губами, на выдохе. Она вдруг посмотрела на него пристально, словно изучая каждую микротрещину, каждый изъян, каждую морщину на его лице, а потом медленно сказала: — Благодарю, вас, Падре. Но я в порядке. Фома замолчал. — Зачем вы измываетесь над собой? – наконец, спустя паузу, спросил он. Ева отвела взгляд. Не решилась ответить, не нашла слов. Поэтому просто сдалась и позволила ему цвести себя. Внутри монастыря было тепло и пахло воском. Свечи уже горели, отбрасывая мягкий свет на стены. Воздух был сухой, теплый. Он взглядом указал ей на скамью, но она осталась стоять, словно не знала, что делать с собственным телом. — Вы можете присесть, Сеньора, — повернувшись к ней, произнёс он ровным тоном. Она повиновалась. Он налил воды в небольшой металлический ковш, подал ей. Она протянула свои руки, поднесла холодную воду к губам, но почему-то вновь остановилась. — Вы выглядите неважно, — заметил он. — Правда? — переспросила она, глядя на свое темное плавающее отражение в прозрачной воде. Фома не ответил. Его выражение лица приобрело напряжённый оттенок. Она долго молчала. Потом спросила: — Мне действительно неспокойно, Падре. Почему же? Он смотрел на нее сверху вниз, стоя рядом, у столба, сложив руки в рукава. Он сможет на её тонкие пальцы, державшие холодный металлический ковш с водой, на тень от ресниц на щеках. — Лишь Господь ведает, — ответил он. Ева замерла. Снова. Очередное упоминание имя Господа, и Фома готов был поклясться, что на долю секунды он ощутил вместо привычного аромата ладана и воска в помещении запах древесного пепла и озона. Лишь на мгновение. — Пути Господа неисповедимы… — сказала она шепотом, сдавленным, задушенным голосом. Она подняла голову. Посмотрела на него. — Я хочу помолиться, Падре. Прошу вас, научите меня, – одними губами прошептала Ева. В перевёрнутом отражении воды на ее губах мелькнула хищная улыбка. Лишь на мгновение. Фома не смог отказать ей в просьбе. Свечи горели неровно. Пламя дрожало, вытягивалось, будто тянулось вверх, к тёмному своду, где тени собирались в густые пятна. Он встал перед алтарём. Его движения были выверены месяцами практики. Он не оборачивался, но телом чувствовал ее присутствие позади себя. Ева не задавала вопросов, она наблюдала на ним молча, вслушиваясь в тихий треск свечей и вой осеннего ветра где-то вдалеке, за стенами храма. Она смотрела, как он становится на колени, и повторила его движение, в точности, словно была его терь. Немного неловко, её силуэт дрожал тени огня. Он сложил руки. Несколько мгновений тянулась тишина, плотная, как ткань. — Господи, — произнёс наконец Фома, хрипло, почти беззвучно. Ева ждала. Слова пришли не сразу. Обычно они приходили сами, как дыхание, но сейчас приходилось вытаскивать их изнутри, медленно, осторожно, словно каждое могло порезать глотку. — Господи… — повторил он, и голос его дрогнул. — Я не знаю, слышишь ли Ты меня сейчас. Тишина ответила ему. Он продолжил, не открывая глаз. — Я не прошу знаков. И не прошу ответов. Я только… хочу понять, как быть дальше. Слова шли тяжело. Он чувствовал, как они застревают где-то между горлом и сердцем. Рядом она сидела неподвижно, опустив голову, повторяя его движения. Он не видел её, но ощущал, как тёплое присутствие за спиной, как дыхание, совпадающее с его собственным. И вдруг она прошептала. — Ты говоришь не туда. Он вздрогнул. — Что? — тихо спросил он. — Ты говоришь вверх, — сказала она спокойно. — А там ответов нет. Они все внутри. Он медленно открыл глаза. Она сидела позади, совсем близко. Слишком близко. И смотрела не на алтарь, не на распятие а на него. — Я не понимаю, — прошептал он, не оборачиваясь. Она наклонила голову. — Что ты ищешь, Фома? Он закрыл глаза, словно слова её ослепляли. Зажмурился, сжав в руках четки. — А что ищете вы? — спросил он почти беззвучно. Она медленно подняла руку. Не касаясь, остановив ладонь в воздухе напротив его затылка. — Тоже, что и ты. Он замер. Дыхание сбилось. Он готов был поклясться, прямо перед богом на этом алтаре, что то, что увидел он на то короткое и неуловимое мгновение, было за пределами царства Божьего, за пределами Яви. Нечто... В комнате стало тихо до звона в ушах. Он чувствовал её присутствие так отчётливо, словно между ними не было воздуха, лишь напряжение, такое же, как перед грозой. Он не отстранился. И она не коснулась его. Когда он наконец открыл глаза и обернулся, она уже встала. — Благодарю Вас, Падре, — сказала она тихо. — За что? — спросил он, подняв голову, глядя на нее снизу вверх. Она остановилась, и взглянула на него, задержав взгляд. Он не торопилась с ответом. — За ответ, — наконец ответила она. И, повернувшись, медленно вышла из света свечей, вновь исчезнув в тени колонн. Фома остался один, провожая её уход. В библиотеке было прохладно, даже днём. Каменные стены удерживали ночную сырость, и тонкий запах старой бумаги, пыли и воска оседал в воздухе так плотно, что казалось, словно его можно коснуться. Фома сидел за длинным столом, перебирая свитки. Его движения были методично медленные, почти рассеянные, перекладывал записи больше по привычке, чем по необходимости. Его пальцы знали эти страницы лучше, чем собственные ладони. Он помнил каждый порез, каждый мятый угол, каждый неровный край. Тихий звук шагов за спиной он услышал сразу. — Падре Фома? Голос был знакомый. Неровный, будто человек долго не решался заговорить. Фома поднял голову, немного опешив. В дверях библиотеки стоял брат Матфей — один из младших монахов, ещё не старый, но уже достаточно опытный, чтобы на его лице отразилась тень усталости. В его взгляде было то самое выражение, которое Фома узнавал безошибочно: смесь смущения и тревоги. — Проходи, — сказал он спокойно, откладывая монокуляр в сторону. — Что-то случилось? Матфей зашагал внутрь, остановившись у длинного шкафа, проведя рукой по ровной поверхности тяжелой древесины. Он замялся, подбирая слова. — Я… — он замолчал, потом выдохнул. — Я не знаю, как это объяснить. Просто… мне в последнее время плохо спится. Фома кивнул, не удивлённый. — Ночные кошмары? — Нет. То есть… не совсем. Я засыпаю нормально. Но потом… — он замолчал, помявшись на месте, словно ему было холодно, — Как будто что-то рядом. Не страшное. Просто… Не доброе. Он неловко усмехнулся, будто стыдился собственных слов, опустив голову. — Глупости, конечно. Наверное, от усталости. Фома слушал молча. Он не перебивал и не торопил, лишь наблюдал, как пальцы собеседника нервно сжимаются и разжимаются. — А иногда, — продолжил монах, вернув внимание Фомы, — Мне кажется, будто я что-то упускаю. Что-то неуловимое... Ах! – развел руками он, – Не к добру... Он замолчал, нервно, отвернувшись полубоком, разглядывая протяженные стеллажи с книгами. Фома не ответил сразу. Его задумчивый взгляд скользнул к узкому окну, сквозь которое пробивался холодный свет. — Ты не один чувствуешь это, — сказал он наконец, вернув взгляд, — Время сейчас действительно странное. Матфей внимательно посмотрел на него. — Вы тоже это чувствуете? – в его голосе промелькнула надежда и удивление. Фома выдержал паузу. Не слишком долгую, чтобы не показаться уклончивым, но достаточную, чтобы слова не прозвучали бессмысленными. — Иногда, — ответил он. — Похоже на то, что кто-то творит ересь. Или... Он сам не был уверен, говорит ли правду. Монах кивнул, будто эти слова принесли ему облегчение. — Предзнаменование? Фома поджал губы. — Лучше не говорить об этом вслух, — тихо сказал он. — По крайней мере пока что. Матфей вздрогнул, но кивнул. — Наверное, вы правы. Он попрощался, пожелав хорошего сна, и вышел, оставив после себя запах холодного воздуха и тревоги. Оставшись вновь наедине с летописями, он обратил внимание на раскрытую книгу перед собой — строки расплывались. Он не мог вспомнить, о чём читал. Вместо этого он думал о ней. О том, как она стоит в тени, наблюдая за ним. Вспоминал её слова, ее тихое дыхание, её искаженный взгляд в тени свечей. Фома закрыл книгу