Реквием без оттепели

When I’m Small — Phantogram

Обрекая себя на одиночество, ты и не думаешь, что оно окажется мнимым. И оно же — лишь фантом или тень, отбрасываемая твоим собственным страхом перед подлинной близостью. Тебе есть, что терять, всегда помни об этом. Теряя ощущение реальности — ты обрекаешь себя на потерю самого важного. Мир расплывается, краски блекнут, звуки становятся приглушенными, будто доносятся сквозь толщу льда, образовавшегося на поверхности самого глубокого озера. И в этой ненастоящей вселенной ты начинаешь гадать: а был ли он — этот мир — вообще? Может, это лишь сложная проекция твоего изолированного сознания? Руками не словить из-за столь тонкой материи, а еще страшнее, когда понимать начинаешь — все находится лишь в твоей голове. Должное равняется посредственности жизни, и мозг действительно воспринимает долгое за вечное — оно путает, жестоко обманывая. И как бы не потерять возможность быть ближе с тем, кто, оказывается, не вписывается в твои планы бессмертия? А что, если некий «кто-то» — единственное доказательство, что внешний мир реален? Его непредсказуемость, его независимые от тебя мысли и поступки — это самая настоящая дыра в твоем солипсическом разуме. Признать реальность, казалось, невозможно, ведь ты не Бог своего внутреннего хрупкого мира, а всего лишь человек среди других — таких же. Все «это» — напоминает лишь крах иллюзии контроля, но и имеет шанс на спасение от безумия, которое беспощадно жрет. Бессмертие ощущается, как горизонтальная линия до бесконечности, которой, оказывается, даже не существует. А любовь — самая настоящая вертикальная вспышка, которая прожигает эту линию насквозь.

━━━━━⛧°. ⋆༺♱༻⋆. °⛧━━━━━

Вдох. Выдох. Вдох… черт, надо сосредоточиться. Настройся на тишину, Вики. Отвлекись от того, что так голову безжалостно долбит со всей дури; не дает тебе покоя, чертова зараза. Ты все сможешь, как и всегда могла; показывала, доказывала, правда — проваливалась так же часто, но ничего. Вставала же, шла дальше, несмотря на возгласы, а они же — едкие, до жути противные. Так и хочется вырвать им языки, но только их, — крики истошные были бы приятным трофеем: мученические, но не менее завистливые, ведь ты все еще можешь говорить, смеяться, глумиться над их глупыми рожами. Стой. Стоп. Стоп, что-то тебя занесло. Успокойся, ты же не такая… за тебя молвит лишь обида, пытается убить всю доброту бесценную внутри. Слушай только свой голос, и шепот его громче всех звуков снаружи; Вики, только разум внутренний вытеснит этот надоедливый шум, выкорчевать сможет изнутри всю эту грязь сомнений. Они — все — не видят, что у тебя на душе; не знают, как бьется на деле твое сердце: упрямо, гулко, даже когда кажется, что тишина мертвая наступит. Все останутся там — за стеной собственных границ, а ты… Ты уже здесь, и бежать некуда: либо тебя застанут врасплох, либо ты, наконец, дашь отпор. Вдох. Выдох. Начинай?.. Воздух выдыхаю, когда губы непроизвольно складываю буквой «о». Смотрю острым взглядом в сторону пустых трибун, представляю, что там сейчас сидит именно она. Видит Бог, Ребекка бы сразу осудила меня за постановку ног на этом блядском льду. Ей кажется, что мои колени недостаточно согнуты в верном углу, из-за этого я начинаю терять преимущество в скорости. А ступни мои стоят непрофессионально, зря только трачу время на балетные кружки, лишь бы понять: что не нравится моей матери в очередной раз? Чуть машу головой, когда понимаю, что мама сейчас — лишь проекция моего сознания. Все страшное позади, а в новой реальности еще не скоро наступит та самая угроза на пятки — как минимум, не сегодня. Корпус сгибаю, собираюсь оттолкнуться вперед, чтобы просто прокатиться, но настроение у меня сегодня гадкое, — есть навязчивое чувство, что упаду. Откуда появился такой страх, который разрушает мою уверенность в себе? Ведь я всегда знала, что являюсь лучшей; как минимум, среди своего года — точно. Наверное, вся проблема в слабости, которая слишком сильно отдает в мои колени сегодня… и вчера, и последний месяц — тоже. Судорога сильная, она заставляет даже на мгновение вспомнить о своем пустом желудке, который я тоже из-за легкости уже не способна воспринимать за часть своего организма. Руками встряхиваю, разминаю шею — кручу ею по часовой стрелке, чувствую, как ноют все мышцы рядом. Не могу сосредоточиться, надо включить свою любимую мелодию… Черт, но я не могу вспомнить: как же она звучит… как называется. Господи, надо поесть, иначе я не доживу даже до следующего дня, не говоря уже про отборочные соревнования. А еду ли я на них, в целом?.. — Виктория, — мелодичный женский голос окликнул меня со стороны трибун, из-за чего я, резким поворотом, словила взглядом источник, из которого звук исходил. — Долго будешь место протаптывать? Изабелла Монтгомери — мать моих стремлений, и не дай, Боже, мне заикнуться о том, что хочу сдаться. Не даст; она готова убить даже, чтобы хоть причина веская имелась тому, что я забросила фигурное катание навсегда. И именно Изабелла тренировала Ребекку Уокер, пока та не покинула спорт окончательно; и мама знала — к кому именно меня отдать на воспитание; знала, что тягость моей жизни будет хотя бы оправдана; и все куда логичнее, нежели простое детство обычного ребенка. Тренер мой не является тираном, нет, это все глупые представления на обиженную голову ребенка. Конечно, кому будет приятно, когда его отчитывают за косяк, который принимать особо не хочется? Я не могу ошибаться, ведь любая оплошность для спортсмена — выгорание до самой величайшей точки. Особенно, если дома ожидают сравнения с сестрой, которая по всем показателям окажется в очередной раз лучше, несомненно. Она — словно эталон нового поколения; Грейс будто высечена из мрамора, пока я лишь глина: помятая, бесформенная, крайне плохо вылепленная. И Изабелла видит эту трещину, которую создала Ребекка во мне за весь спортивный период, и замечает, как после конструктивных отчетов, которые доносятся до ушей матери, словно самая поганая критика, — я рассыпаюсь, даже рук неуклюжих для этого не нужно. Монтгомери, все же, однажды и сама поняла, что не стоит докладывать о моих провалах Ребекке, ведь после ей же самой приходится собирать меня по кусочкам — из раза в раз. И здесь не будет рассказа о классических пытках родителя над ребенком, нет. Ребекка… и ее методы — не бытовая жестокость, а лишь холодная и выверенная система. В ее глазах я — инвестиция, которая не оправдывает вложений. И мама очевидно имеет отклонения, в этом я не сомневаюсь, но ненависть ее куда более, чем обоснована. Поэтому Грейс всегда будет оставаться лучшей, — она живое доказательство триумфа Ребекки. — Да… — быстро промаргиваюсь в попытках отогнать этот нескончаемый поток мыслей. Нельзя зацикливаться, это губит мое время на льду. Сколько времени, кстати? Господи, а я не опаздываю на последний автобус до дома? Черт, соберись, Вики, что за херня? — …нет… точнее, простите! — кричу куда-то себе за спину, пока в моменте все-таки отталкиваюсь ногой с места, на котором уже образовалась четкая царапина от лезвия. Еще быстрее разгоняюсь по обжигающему до мурашек льду; лезвиями сильнее процарапываю, особенно, когда зубцами задеваю прозрачность под ногами. Ты не упадешь. Не упадешь, черт возьми. Отталкиваюсь от земли, пытаясь подлететь в воздухе. Руки поджимаю, а сама веки прикрываю до рези в глазах из страха, и взялся он из ниоткуда. В невесомости счет времени теряется, когда осознание так и пробирает, — я начинаю все слишком сильно контролировать: поворот… Раз, два… на третьем приземляюсь так криво, что нога соскальзывает с поверхности, и падаю я прямо на внешнюю сторону бедра. Хруст издается четкий в голове, и это всего лишь выдумка моего сознания, — я ничего себе не повредила. Лишь воздух выбит из грудины, а где-то внутри — в сердцевине — сейчас все снова от испуга колотит. Руками опираюсь в ледяную поверхность; чувствую, как начинает ныть место на теле, где проявляются следы от удара. Господи, ну нет же! Паника — она липкая, скользкая, и ползет прямо к горлу, а я дышу рвано в лед, выдыхаю пар изо рта. Голос в голове так и твердит — мерзко, паскудно: вставай быстрее, блять, пока не застали; пока Монтгомери не выкрикнула свое «коронное»; пока мысль о Грейс не пронзила насквозь, ведь тебе не больно, тебе не больно, дура; ты снова ничего не смогла! — Вики, что происходит? Раньше ты лучше всех делала тройной аксель, — опираюсь снова руками, пытаюсь встать, но сама же застываю в позе, когда слышу упрек. И он, сука, правдивый. Пытаюсь уследить за эмоциями тренера из-под пряди волос, которая свалилась мне на лицо, и становится спокойнее, когда вижу, что Изабелла просто растеряна — не более. — Простите, я сегодня не в духе. Проговариваю быстро, а после встаю так резко, будто и падения этого кошмарного вовсе не было, — только бедро все еще ноет, и синяк будет там с фиолетовым отливом; точно знаю, уже проходили. Пытаюсь снова разогнаться, ногами перебираю, проезжаюсь на одной — долго, но стремительно, готовлюсь к худшему. — Вики, стоп! — Изабелла хлопает ладонями, и звук расползается по всей пустой ледовой арене. — На сегодня — хватит, — на выдохе уже произносит, а после, не смотря в мою сторону, спускается ниже с трибун к выходу. Дверь распахивается с особой приложенной силой, ударяется о бетонные стены, а я уже врываюсь в раздевалку, топая громко острием коньков. Вздыхаю так тяжко и сама не понимаю — да что же за херня со мной происходит? Кажется, повышение дозировки лития слишком сильно влияет на мою работоспособность, я не могу сосредоточиться на важных аспектах. Неуверенность так сильно душит, что картинки сами появляются перед глазами: вот я — Вики Уокер, тот самый «алмаз» Бристоля, не могу сделать наиважнейший элемент в фигурном катании. Увидели бы меня кандидаты с других городов — ребрами коньков запинали, оставляя за собой лишь дыры в моем теле. В голове снова мелькает недовольный взгляд матери, а он будет таким — осуждающим, колким; Ребекка так и хочет, чтобы я хоть единую попытку предприняла, чтобы попасть на отборочные соревнования национального уровня. Но есть ли в этом смысл, когда я сдаю позиции так рано, ведь Ребекка в моем возрасте все еще имела крупную возможность быть «первой» среди лучших, «последней» среди грязи. Стягиваю с трудом коньки, — которые были зашнурованы до адской скованности в движениях, — с опухших ног, а там: раны, мозоли, протертые до мяса. Снова стон исходит измученный, ведь понимаю, что мне не удалось заживить старые рубцы, и теперь я — хромая лошадь, снова. Смотрю на арендованный шкафчик мною, соседний — моей напарницы с детства; Флоренс Харпер — единственный человек, из-за которого я все еще не сошла с ума на этом катке. Все остальные фигуристки с Шеффилда — несносные, эгоцентричные идиотки; в целом, про нас точно так же они думают, особенно, учитывая тот факт, что мы — с Бристоля. Приезжаем сюда, — на национальную тренировочную базу, — чтобы занять их привилегированное пространство. Дружбы на катке, в целом, не существует, и мама мне всегда твердила, чтобы я была осторожна и особо не водилась с Фло, иначе — она меня за нос поводит, а после бросит где-нибудь скитаться на городских прокатных шоу. Буду протирать своей задницей хоккейные будки, пока та будет бороться за золото в какой-нибудь красочной Швейцарии. Но у меня не было никогда навязчивых мыслей насчет своей карьеры — я просто отдаюсь своему делу, потому что так надо. Не зря говорят, что попробуй забрать у спортсмена источник питания, и без него он окажется никем. Значит, и общение с Флоренс меня не уничтожит, и ей я могу довериться… хотя бы иногда. Как минимум, больше, чем Ребекке за последние несколько лет. Достаю пластыри, которые всегда с собой ношу, но понимаю, что они толком и не прилепятся к коже сейчас. Оглядываюсь по сторонам, замечаю у раковины антисептический спирт; уже предвкушаю, как буду проходить все круги ада; да, да… Вики, ты собьешься со счету в этом марафоне, когда будешь корчиться от капли, попавшей в ранку. Наступаю пяткой на прорезиненный коврик на полу, морщусь, когда чувствую кожей маленькие лужи, которые образовались от растаявших льдинок с лезвий. Пытаюсь прыгать, лишь бы не испытывать еще больший дискомфорт, хоть и ноги, стертые в кровь, сейчас говорят об обратном — хватит, дура, нам тоже больно! Опираюсь ладонями о раковину, когда оступаюсь и почти влетаю туловищем в керамику, а после срываю бумажные полотенца из диспенсера. Выдавливаю пару капель спирта на бумагу, а после протираю по краям кожу, стараясь обходить кусок с разорванным мясом. Главное — обезжирить, и тогда я точно смогу уехать домой; Господи, как же я хочу есть, мой желудок жрет самого себя. Аккуратными движениями убираю всю сукровицу, засохшую вокруг раны, но рука все-таки дрогнула от неожиданности, когда из шкафчика послышался телефонный звонок. Попадаю не только антисептиком в рану, но и проезжаюсь жестким краем бумаги, который не был смочен. Шиплю, проклинаю, блять, этот день уже. — Ох, черт! — и мне правда становится все равно на пятки в ссадинах, скачу с ноги на ногу в попытках усмирить жжение. — Боже, да чтоб тебя! — кричу на все помещение и понимаю, что меня только охранник арены способен испугаться, и то — вряд ли. Подлетаю лихорадочно к ящику, где — все еще — треск динамика так и пытается мне намекнуть, что я срочно кому-то нужна в данную минуту. Роюсь в вещах, переворачиваю все на полке, ведь закинула мобильник куда-то вглубь. Встаю на носочки, снова скулю от натяжения кожи, а после ладонью хватаю телефон, который, как назло, перестал вибрировать именно в момент, когда я его отыскала. Вглядываюсь в сообщения на маленьком экранчике и понимаю, что взгляд почти не фокусируется на строках — это привыкание к препарату меня точно погубит.

Пропущенный звонок от Сэми, [7:34PM, 03. 2. 2009]

Сэми, [7:35PM, 03. 2. 2009]

Вики, позвони мне, как будешь подъезжать к остановке. Я тебя встречу. Кстати, мама злится, что ты опаздываешь на ужин :)

Понимаю, что брат, видимо, сам хочет покинуть дом отчий, пока Ребекка снова — с очередным приступом — проклинает меня за то, что заставляю ждать их и пускать слюни на тарелки с едой. Глаза сами по себе закатываются, когда понимаю, что даже отвечать ничего не хочу из-за выпадов мамы. Ее отношение ко мне было не всегда таким едким, да и по сей день, если настроение располагает — Ребекка способна даже любовь проявить; но с каждым разом она становится все более разрушающей, заставляет спотыкаться в своих мыслях о выросшие кочки, и появились они лишь благодаря маме. Мимолетная ласка в стиле легких прикосновений; глажки по волосам, как похвала для маленького ребенка; любое ее вкинутое — «умничка»; или же воспоминание из детства, которое несется из уст Ребекки — пиздец, как выбивает почву из-под ног, и это сильнее любой ярости. Потому что напоминает — может быть иначе; что гнев — это выбор сознательный. И, с каждым разом, после такой оттепели — стужа возвращается с удвоенной силой. И все равно, надо торопиться только по той причине, что завтра день рождение у Грейс, и мне нужно упаковать подарок до наступления полуночи. Накидываю на себя куртку, хватаю спортивную сумку и подбегаю к зеркалу, чтобы выпрямить капюшон. Вглядываюсь в свое отражение и осознаю, что передо мной стоит не та самая Вики, которую я так привыкла видеть ежедневно. Круги под глазами отдают красноватым оттенком, лицо чуть осунулось, а зрачки — размером с монету. Волосы распушились от влаги, снова завились, а я ненавижу кудри на себе, которые передались от отца. Эта чертова итальянская порода лишь портит мой внешний вид, уверена я, поэтому всеми силами пытаюсь прибиться к местным. Другое дело — Сэми, он больше похож на маму, как минимум, волосы его прямые, и лицо менее вытянутое. Вылитый британец, хоть и твердят нам поголовно, что мы с ним — копии друг друга. С другой же стороны, у нас и вправду одинаковые глаза, как будто мама постаралась оставить в нас что-то свое, несомненно. Только мои сейчас залиты смутным исступлением, и я действительно в бешенстве пребываю последние пару дней. Февраль в Англии — самый холодный месяц в году, и температура воздуха колеблется около трех градусов тепла. Люди на улице — редкость в такую погоду, максимум, что можно от них ожидать, дай Боже, — они выйдут на работу, не более. Для меня же из-за того, что я привыкла к прохладной обстановке за счет тренировок — погода благоприятная, даже одна из любимых. Если сильно повезет, то загородом пруды могут леденеть, правда, ненадолго: пара недель, и кататься уже опасно. Ботинки так сильно сдавливают опухшие стопы, что стоять смирно — новое испытание, а скамейки на остановке мокрые, покрыты тонким слоем снега, который моментально тает и превращается в лужицы, которые западают в ямки на дощечках. Но ноги ноют уже до такой степени, что и все тело начинает колотить от судороги, которая нервным импульсом запустилась. Остается только пританцовывать, сминаясь с ноги на ногу: медленно, будто я снова на льду, только уже в полнейшем одиночестве. В голове прогоняю все свои ошибки за тренировку, но мысли так сильно спутаны, и из-за этого хочется скорее лечь спать с надеждой, что завтра мой мозг привыкнет к повышенной дозировке препарата. Если «до» — я чувствовала себя поникшей, без единого желания на выживание, то «сейчас» — я ощущаю себя самым главным психом, сбежавшим из психиатрической клиники. Вот-вот, и за мной придут санитары, повяжут мне руки до синих рубцов, а после закроют навечно в белой комнате — сходи с ума там, Вики. Нечего людей простых травить. Понимаю, что ненависть внутри сидит слишком глубоко, и она сейчас выталкивается новым лечением, поэтому я так въедливо на все реагирую. Свист с левой стороны мигом выводит меня из смысловых галлюцинаций. Промаргиваюсь, а после замечаю двух парней: одеты по-уличному, на вид — обыкновенные, не очень-то и симпатичны в моем понимании. Русые волосы, чуть проблескивает медный отлив под искусственным освещением. У одного, кажется, зуб выбит на верхней челюсти, ведь улыбается он во всю ширь, а уличный фонарь придает ему не самые красивые очертания. Губа дергается машинально, и я снова отворачиваюсь в сторону, но ненадолго — снова. этот. чертов. свист. меж. выбитых. зубов. — Малышка, прогуляться не хочешь? — сквозь смешок произносит тот, что повыше. Беззубый все еще улыбается, изредка подталкивая своего друга локтем в бок. — Можем в бар тебя сводить, и не только… — отхаркивающий смех снова разнесся на всю улицу, казалось, эхом ударил о стенки хрупкой остановочной станции. Вглядываюсь и замечаю, как тот, что молчаливый более — уже бедрами движет вперед-назад, да пристраивается к тому, кто слишком разговорчив. Брови сводятся к переносице, изгибаются глубоко, когда осознаю всю их тупость быстрее, чем обыкновенную мерзость. — Дружка своего своди, — уголок рта чуть приподнимается в ухмылке, но взгляд все тот же — колкий, но с огромной долей пофигизма. — Ему твое присутствие поважнее будет, — ляпаю наобум, хоть и сама понимаю, что могу лишиться теперь не только зуба. Смотрим друг на друга пристально, и я уже готова, что придется бежать своими хромыми ногами куда подальше, ведь даже если намекнуть кому-то на улицах Бристоля — в эпоху движения ультраправых скинхедов — о гомосексуализме, то можно потом лицо новое и не пришить. Просто не получится; но язык так и требует произнести какую-либо шутку грязную про «долбежку в задницу», — или что-то подобное, главное — добить, — во избежание поражения в схватке, но сдерживаю себя лишь чуть заметной ухмылкой и только. — Тебе везет, что ты мордашкой вышла, — стреляю в него напоследок голубым взглядом презрения, а после слышу звук шин, тормозящих рядом со мной. Запах подтекающего бензина сразу дает понять, что автобус я дождалась до принудительного побега, а значит — дома сегодня окажусь. Гляжу только под ноги, когда подниматься начинаю по ступенькам автобуса, но спиной чувствую, что меня все еще провожает эта голодная пара глаз. Уже и из меня исходит нервный смешок, но не могу не признать тот факт, что действительно считаю себя красивой, а в такие моменты — особенно привлекательной. И мне быть мерзко должно, что меня пытаются на удочку подсадить какие-то местные гопники, но в этом и заключается адреналиновая яма, которая раскапывается исключительно в мании; а она снова начинает поглощать меня, и я не люблю это чувство, ощущаю себя паршиво после «прихода в себя». Но это не моя вина, лишь слом психики, когда она снова дает сбой и становится слабее; когда лечение все аннулируется, а мне приходится бороться со своей второй личностью. Контроль — ценнее, и я понимаю это, когда смотрю на остальных сидящих в очереди пациентов, в ожидании очередного приема у психиатра. Нахожу пустое сидение у окна, плюхаюсь всем телом на него, да так, чтобы дать себе поспать в дороге хоть с каким-то комфортом. В Шеффилд я выезжаю, обычно, по выходным, потому что дорога занимает около двух часов в одну сторону. В Бристоле нет тренировочных баз, и ближайшие только здесь: в Шеффилде и Лондоне. Родной город обошелся лишь обычным ледовым дворцом, где фигуристам приходится подстраиваться под хоккейные команды, и мы зубами вырываем свое время, лишь бы нам дали шанс потренироваться подольше. Я слезно просила Сэми скачать мне новые песни на плеер, чтобы в дороге мне не было скучно, но понимаю — он забыл, потому что снова работал допоздна. Но я больше не злюсь — кажется, эмоции снова притупляются, а значит, можно выдохнуть спокойно. Вставляю наушники в уши, нахожу свой любимый трек в старом плейлисте: «Radiohead — How To Disappear Completely», — отключаюсь от мира, и мне секунды хватит, я большего не прошу.

━━━━━⛧°. ⋆༺♱༻⋆. °⛧━━━━━

Высаживаюсь в начале улицы, на которой мы проживаем — Элвастон-Роуд в Клифтоне. В целом, район действительно неплохой — выше среднего, и дом достался по наследству отцу от его бабушки. Кирпичные таунхаусы, по улице стоящие, относительно новые, ведь бабушка Роуз поселилась здесь незадолго до своей кончины. Прохладный ветер обдувает лицо сразу же, как автобус отъезжает с остановки, но идти, благо, осталось совсем мало. Звонить Сэми нет смысла, да и хочется пройтись еще немного в тишине; осматриваюсь по сторонам в надежде не увидеть никого из знакомых, потому что сил на разговоры с ними точно не найду. За железной дверью слышен звонкий смех мамы, и он не похож на настоящий. Скорее всего, она снова заигрывает со своим ухажером, который у всех уже в глотке сидит, да так, что мы уже давимся от его присутствия. Гарэт Тэтчер работает бригадиром на строительных объектах и зарабатывает вполне неплохо; но весь бюджет Ребекки уходит и на его содержание, пока тот ни копейки не выделяет в наш дом. Поэтому, мы примерно прикидываем его бюджет по банкам пива, которые копятся в нашей мусорной корзине. На той неделе у нас сгорел телевизор, потому что Гарэт не может ни часу прожить без очередной глупой программы, по типу «Большого брата»; а после его окончания, ему обязательно нужно посмотреть повторные серии «Теории большого взрыва», ведь более интересов у него не имеется. Так вот, лампа у телевизора не выдержала постоянного перегрева, ведь этот идиот любит засыпать на диване с включенным экраном. Как итог, Сэми пришлось покупать новый ящик из своих отложенных денег, потому что у мамы попросту нет финансов — они все уходят на содержание Гарэта, и немного на наши тренировки с сестрой. В целом, мне и в голову не приходит даже единого предположения о том, почему все-таки Ребекка посмотрела на того, кто явно пользуется ее безотказностью. Тэтчер и красотой особо не блещет, точнее — вообще в нем ничего привлекательного не имеется. У меня у самой зубы неровные, прикус неправильный; не считаю себя достаточно худой, да и бывают частые проблемы с тем же макияжем, но он похож на жертву страшной автокатастрофы, а реабилитация его проходила в бочке хмельной. Лицо припухлое, отечное; видно, что когда-то спорт присутствовал в его жизни, но живот возрастной однозначно портит общую картину даже в этом пункте. Волосы блондинистые, и, кажется, природа ошиблась и наградила… отчима?.. не тем цветотипом, из-за чего его лицо с веснушками никак не вяжется с бледностью кожи и золотистыми прядями волос. Ребекка познакомилась с ним в местном пабе, когда она все-таки решила отдохнуть от бытовой жизни, которую зачем-то сама себе навязала, и, в итоге, привела домой — его. В этот раз мама действительно смогла нас удивить, ведь ранее все мужчины, которые появлялись на пороге дома — в рот смотрели, слушали все упреки колкие, но терпели, ведь боялись потерять. И все равно теряли, ведь если и не Ребекка выгоняла их из дома, то это делал незамедлительно отец из-за своей ревности… ну, и очередной попытки вернуть все на круги своя. Тихо открываю дверь, что делаю зря, ведь мой приход из-за голосов, доносящихся с кухни, все равно не слышно, а после так же бесшумно снимаю куртку, вслушиваясь в диалог. — Дорогая, я сейчас с голоду умру, честно, — хриплый голос все же раздался сквозь смех, и у Гарэта уже клапан срывает от понимания, что сейчас он пропустит «Подружку Пэрис Хилтон», и не успеет в очередной раз поглумиться над «глупыми стервами», которые готовы вести себя как продажное мясо, лишь бы славу получить. И это его цитата, буквально. — Вики все равно вилкой по тарелке скребет, да продукты просто так переводит. Давайте без нее уже. — Гарэт, нет, — мягко отвечает Ребекка, но в ее тоне все равно слышна некая строгость. — Бекка, она же даже за одним столом с нами сидеть не хочет, будто ты ее не зна… — перебиваю мужчину тем, что появляюсь на пороге кухни, телом прислоняясь к арке выбеленной. — …знаешь. Привет, Вики! Кажется, объект самой искренней ненависти снова пробуждает во мне то, что я так сильно пытаюсь обуздать несколько дней подряд. И если бы моя акклиматизация проявлялась только в желании убить себя, как это было на протяжении нескольких последних месяцев — я бы никаким образом не реагировала на выпады Гарэта, причем — бессмысленные, за спиной сказанные. Но когда он начинает внушать маме свои бредни под красивой оберткой: «милая, я честно переживаю, но надо сделать так, как будет лучше для меня самого» — желание мириться с ним полностью отсутствует. Молча прохожу вглубь комнаты, глазами ловлю чуть отстраненный взгляд матери — та же, лишь при виде меня, снова меняется в лице и становится вторым Тэтчером. Набираю стакан фильтрованной воды из-под крана, и тишина, резко наступившая, режет мне слух до невероятной степени, из-за чего боль фантомная пробирается глубоко под черепную коробку. Ручку крана поворачиваю вправо, воду выключаю, но капли воды все еще падают прямо в пустую кастрюлю, которая стоит в раковине. — Вики, почему ты не позвонила? — Сэми решается прервать это неловкое молчание, ведь все понимают: почему я заткнула свой рот, — и нет, даже не заговорю добровольно в присутствии этого придурка. Пожимаю плечами в ответ, ловя проблеск голубых радужек, — ровно таких же, как и у меня, — а после присаживаюсь рядом с сестрой, которая уже, кажется, заснула от тягостного ожидания. С виду по Грейс невозможно определить ее истинные эмоции, она всегда радушна ко всем, кого видит. Даже если этот «кто-то» выгоняет как можно скорее из ванной комнаты, лишь бы поскорее занять «трон». Руки сестры лишь скрещенными лежат в районе груди, а она пальцем постукивает по предплечью, выдавая то, как ей дискомфортно. Самая младшая из Уокер, поначалу, единственная приняла Гарэта, как за нового жильца нашего теплого дома, и даже пыталась поддерживать с ним хоть какие-либо бессмысленные диалоги. Главное: никого не обидеть, особенно, как умеют это делать остальные члены семьи. Мы и не сомневаемся, что, возможно, в нас с Сэми, как раз, пробудилась скрытая генетика отца или, быть может, Грейс, наоборот от Ребекки достался минимум. — Теперь можем ужинать… — тихо, но достаточно едко произносит мама, а после тянется за миской с салатом. — Нет! — отчеканивает Гарэт, ладонью чуть хлопая по вытянутым рукам Ребекки. — Ты забыла? Смотрю вопросительно на маму, пока та, с тем же видом, пытается хоть как-то уловить суть намека, которым говорит… ну… дебилоид. И даст Бог ему мозгов осознать, что никто в этом доме не способен запоминать его новые, выдуманные бредни. И намеками мы не разговариваем, ни разу: только все четко, прямо, да так, чтобы предельно ясно было с первого раза. Гарэт чуть голову склоняет, глаза сощуривает так, будто уже пулями свинцовыми матери лоб пробивает, и до той сразу доходит. — А, точно, — криво улыбается, а после садится обратно на стул так ровно, что самой не верится: Ребекка сегодня все еще послушная ради мужчины. Челку поправляет свою, которая упала на чуть взмокший лоб, но выражение ее лица отражает уже обыкновенный ступор и… стыд. Кажется, мама понимает, какая реакция пойдет следом с нашей стороны. Гарэт встает из-за стола, чуть задевая край стола своим пивным пузом, а после немного прокашливается, прежде чем начать речь. Я глаза снова поднимаю, но уже на брата, который сидит с непринужденным внешним видом, но видно, как уголок его рта чуть подергивается — Сэми сейчас сам со смеху упадет, и он тоже в курсе новых семейных традиций. Но, походу, только я одна и не предполагаю, и где-то в глубине души молюсь, что Гарэт не начнет затирать нам басни о том: как же здорово было бы нам всем вместе заиметь еще одну пару крохотных ножек в этом доме. Как представлю, так сразу мерзко становится, — если мне никогда не приходилось видеть отца Грейс, то терпеть еще одного ребенка в доме — тем более от него, мне непосильно. Тэтчер шевелит пальцами, намекая руку протянуть в ответ, а мой ступор сейчас еще сильнее схватит тело. Сэми сдержанно, но все равно посмеивается, после сам протягивает ладони в разные от себя стороны — одну протягивает в сторону мамы, вторую — отдает Гарэту. Грейс делает то же самое, и я лишь ее руку хватаю, слабо пальцами обхватывая, а на Тэтчера лишь продолжаю смотреть с недоумением. Идиот только и делает вид, что все в порядке, и я, главное, участвую в этой экзекуции, а после — монотонно, ровным голосом начинает читать молитву, которую, видимо, услышал в какой-то очередной передаче. Не поверю, что Гарэт хотя бы раз в жизни Библию видел в живую; молчу уже о ее прочтении. — Благодарим тебя, Боже, за пищу, которую мы собираемся есть, — улыбка сама по себе расползается у меня по лицу, когда наши с Ребеккой взгляды сталкиваются, и она лишь плечами пожимает, как будто так и собирается сказать, что сама ни черта не понимает — что здесь, блять, происходит. — За тех, кто сделал ее возможной, и за тех, с кем мы собираемся ее разделить, — у брата сейчас лицо треснет, он уже не способен сдерживаться, хоть и старается изо всех сил. Так и думала, что он не собирался меня об этом предупредить, даже если бы встретил у остановки. Сэми так и ждал моей реакции, и как только он увидел мои округленные глаза — сразу начал сдавать позиции. — Я благодарен тебе, Господь, что подарил мне такую прекрасную семью. Любящую меня женщину, трое прекрасных деток: Сэми, Грейс… — сглатывает, когда чуть косится в мою сторону, да с таким потерянным видом — как будто у него все еще отходняк оттого, что застала его врасплох. — …Вики. Аминь! Хлопок в ладоши знатно пугает маму, из-за чего та вздрагивает, а за ней и Уокер-младшая. Как только эта «туша» снова плюхнулась на лакированный стул, так сразу в воздухе прогудел для всех сигнал, что есть, наконец-то, разрешено. Мигом, и почти все наполненные тарелки с салатом, картошкой, курицей — были опустошены, причем семья моя взяла минимум из всего приготовленного. Я беру лишь последнюю ножку запеченную, а после пытаюсь очистить ее от кожи. Ковыряюсь в ней, а саму тошнит от одного вида еды — то ли это все еще признаки дозировки колотят мои потребности безжалостно, либо мои приступы с мыслями о том: как же выбраться из лабиринта, сбегая от еды снова, — почти что стремительно, возвращаются. И совершенно не важно, что на катке я буквально умирала с голоду — сейчас мне снова мерзко от мысли, что я могу набрать лишний вес и полностью похоронить свою карьеру. Другое дело Грейс: ей по природе достались все лучшие данные для того, чтобы быть фигуристкой — быстрый метаболизм, скорость, выносливость. Все главные критерии она забрала себе, как главный куш от нашей матери; другое дело я — и, честно, моя голова уже не способна копаться в собственных терзаниях; в попытках разобраться, да в кого же такое чудо уродилось, и иногда, правда, думаю, что я родная дочь того типá, что сидит от меня слева и жадно обгладывает косточку, словно дворовая собака. — Миссис Кларк сказала, что я могу поехать на международные старты, чтобы набрать достаточно очков для комиссии, — девчонка жует картошку, но торопится сообщить об этой новости, поэтому ей все равно на набитый рот едой. — Уже завтра мне исполняется шестнадцать, а значит, я перехожу во взрослую категорию… — Детка, так это же прекрасно, — Ребекка даже вилку из рук выронила от услышанного. — И где будут проходить соревнования? Именно этого вопроса Грейс и боялась, поэтому решила сообщить о данной новости, когда рядом будут все — особенно, я. Знает, что, скорее всего, мама не откажет ей в оплате билетов, чтобы побесить мое хрупкое эго фигуриста. Но сестра все равно сжалась: плечи ее припустились от неуверенности, а медные радужки забегали в поисках хоть единой поддержки. — В Польше… — под нос себе проговаривает, а сама несчастную дольку картошки вилкой пихает к краю тарелки с позолоченной каемкой. — У меня не будет баллов для того, чтобы участвовать в отборочном этапе для чемпионата. Результатов с юниорства — недостаточно. А это Европа, мам… — буквальная восторженная грусть исходит из сестры, но она всегда пытается разложить все по полочкам до того, как Ребекка задаст очередной вопрос. — …понимаешь? Таким образом, я обогнать многих смогу, и тогда будет больше шансов, что именно меня отберут, как представителя. — Грейс, но надо тогда найти деньги на билеты, — уголки губ чуть опускаются у мамы, но не в расстройстве точно. Она думает сейчас слишком много для того, чтобы снова где-то урвать пару зеленых. — У меня сейчас нет возможности. — Попроси у папы. Все обернулись в мгновение на меня, когда я снова упомянула того, о ком вслух говорить запрещено в стенах этого дома, который, кстати, принадлежит все еще Винчесто. Лишь смешок Сэми снова перебил тишину, а я уже улыбаюсь в ответ косо, но не смотрю на него — мы друг друга поняли без слов, ведь брат собирался сказать то же самое. Просто я чаще под ударом; в целом, даже если бы и он сказал об отце более открыто, — злость всегда достанется именно мне. — Вики, мама просила не упоминать Винчесто, — Гарэт пытается вжиться в роль строгого отца и заботливого жениха, поэтому фраза звучит довольно жестко. И мне правда неясно одно: он же даже ревности не испытывает, но зачем так фальшиво каждый раз подыгрывает, и почему Ребекка все это терпит, — до последней капли готова отдавать себя на отжим, главное не чувствовать свою правдивую надобность. — Заткнись, Гарэт. — Виктория! — мама кулаком ударяет по столу; звон посуды, которая стоит на столе, тоже разносится по углам и долетает до моих ушей. Но я лишь веки прикрываю, когда понимаю, что Ребекка отрицает единственный верный выход из положения. Правда, может и верно она делает, что не просит ни фунта у бывшего мужа, — и то, они не разведены до конца, — ведь потратит все даже не на себя, а Гарэту отдаст, лишь бы тот купил себе очередную удочку для рыбалки. — Тогда пусть он заплатит, — чуть ухмыляюсь и уже голубой злостью стреляю в отчима. — Гарэт, почему ты не предложишь Грейс свою помощь? — Да, это был бы огромный вклад в будущее твоего любимого ребенка, — выпаливает наконец Сэми, но смотрит все еще на меня. Пытается вывести на смех, чтобы до конца сломить неловкую атмосферу меж всеми, урегулировать, — хотя бы попытаться. — Прекратили оба… — цедит сквозь зубы уже мама, но взгляд сверлит только мой лоб, да так, что он правда гореть начинает. Еще немного, и меня одолеет жар, а после — я сгину прямо за этим столом. Во всем винить Ребекку Уокер. Любовь Винчесто и Ребекки — отдельная вселенная, которая будет для всех остальных чем-то похожим на бесконечную войну: мама — рыцарь, который борется против своих же чувств, которые ее нутро сжигают дотла; отец — самый главный враг; оппонент, против которого воевать Уокер, на самом деле, неспособна. Сил не хватает, она слишком слаба перед Винчесто; и сколько раз бы он не возвращался, не пытался снова вонзить, выдуманный ею, клинок в спину — мама позволяла и позволяет, а после безжалостно повторяет то же самое, только сильнее, мощнее ее удар. И последний был настолько неистовым, что отец, наконец-то, решил более не возвращаться на поле боя. Их взаимоотношения поломали не только друг друга, но и всю семью, в целом; иногда у меня появляется ощущение, что они воспитали из нас профессиональных солдат, способных уничтожить весь мир, дайте только команду. И это не о прямом значении, опять же, но то, что моя голова теперь теряет контроль, если я даю себе продыху, — страдать приходится не только мне самой. А значит, я должна как можно скорее изолировать себя от общества — так будет лучше для остальных. Как минимум, я не буду повторять ошибок Ребекки; и это не четкое утверждение, оно еще не пустило свои корни окончательно, но почва уже подготовлена моими родителями, точно. Сэми не один раз внушал мне мысль, что пока я способна контролировать ситуацию — жизнь моя будет намного лучше, и последователем мне не быть, поэтому мне ни в коем случае нельзя пропускать терапию, какой бы тошной она ни была. А что касается разрыва финального со стороны родителей — дети все равно не рады такому исходу, несмотря на тяжесть пребывания с ними во время крупных скандалов; и я не рада, мне тяжело дается проживание в этом доме без настоящего отца, чувство надобности своей более не греет. Я и вправду — папина дочка, и его уход для меня ощущается как настоящая смерть близкого для меня человека. Винчесто — теперь — как фантом, который видится мне крайне редко, и любая наша встреча как сон с самым ужасным концом, ведь папа снова исчезнет. Снова придется воспринимать разлуку, как за вынужденную пытку. И она теперь нескончаемая, ведь Винчесто уже бьет все свои рекорды разом — он не возвращался на порог около семи лет. — Вики, а что насчет тебя, а? — началось. Вот оно, то самое — ожидаемое сейчас вылетает из уст матери. — Лучше бы я в Грейс столько вкладывалась, а не в тебя, потому что она хотя бы оправдывает мои старания. — Прекрати, мам, — вступается сестра все с такими же медовыми глазками, но они уже блестят красным, еле заметным, отливом: то ли от злости, которая все никак наружу выйти не может, то ли Грейс и правда сейчас расплачется из-за того, что ее просьба снова переросла в перепалку. — Вики тоже собиралась выступить на отборочных соревнованиях… да же? — Нет. Истеричный смешок полностью выдает настроение Ребекки, а значит — ужин снова испорчен, Гарэт зря молился Господу; он его не услышал. Мама встает из-за стола достаточно резво, даже бедром задевает край деревянный, поэтому все, что было на столе, — пошатнулось. На Сэми немного воды из стакана вылилось из-за вынужденной турбулентности; тревогу не поднимать, это всего лишь ярость Уокер. — Знаешь, я и не удивлена твоему ответу! Скажу больше, я знала, что так и будет, ведь ты никогда не доводишь начатое до конца, — подходит ко мне ближе, но я даже не оборачиваюсь — лишь в точку одну смотрю и стараюсь пропускать крики сквозь уши, главное не через сердце, как когда-то. Абстрагируйся, Вики, ты сейчас и без ссор с мамой уязвима, это точно тебя добьет. — Только зря время тратишь, честно. Лучше бы жизнью своей занялась… съехала бы отсюда быстрее, раз уж все тебе жизнь портят. — Я все так же катаюсь. — Ты вечно всем недовольна, Вики, а проблема ведь только в тебе, — понимаю, что Ребекке нужно только одно — моя реакция. Тонким пальцем сейчас пытается пробить дыру в моем плече, чувствую, как кожа моя краснеет под нажатием ногтя острого. — Что тебе плохого Гарэт сделал? Тебе… что?.. не на ком злость свою поганую отыгрывать? — Вся в тебя. Секунда, и Ребекка берет меня за край рубашки и пытается поднять со стула. И ее эти вспышки гнева довольно частое явление; видит Бог, она всегда не хочет так поступать, просто я опять взглянула на нее не с той читаемой любовью. Сначала сопротивляюсь нехотя, хотя сама уже давно хочу уйти в комнату и закрыться ото всех, лишь бы не видеть их лица, а после все-таки поддаюсь. Сама поднимаюсь с места, пока мама продолжает держаться за меня, нелепо потряхивая — как будто я все еще маленький ребенок, а ее сила роляет в процессе. — Да что ты от меня хочешь? — шиплю уже едко, приближаюсь к Ребекке на самую короткую дистанцию, и еще немного, мы друг друга удушим. Мама всегда была высокой, и даже во взрослом возрасте она все равно остается в позиции хищника, ведь смотрит на меня свысока. — Отпусти меня. — Я хочу, чтобы ты нервы перестала всем трепать! Вечно всем недовольна, а мы только и делаем, что глаза на твое поведение закрываем! — Да пошла ты. — отпихиваю наконец-то ее — разъяренную — от себя, а после выхожу с кухни, так и не съев свою порцию на ужин. Я за один стол более не сяду с Гарэтом, пока он так сильно промывает ей мозг насчет меня и моего поведения с ним. И самое смешное: она и не знает, почему я так воинственно настроена против этого придурка бесхребетного, который только и делает, что прячется сейчас под юбкой Ребекки; и навряд ли когда-либо узнает, ведь мне никогда не поверит — я же лишь ее счастье порушить хочу, так она считает. Верит из-за Гарэта, потому что знают — я хочу, чтобы Винчесто вернулся домой, и только, как бы ни злилась на него за то, что покинул нас. Меня. — Да, Грейс, ты поедешь на соревнования, не переживай, — сдувает воздухом с лица челку, которая упала во время ее агонии, а сама уже наигранно, слишком слышимо произносит решение в пользу младшей дочери. И делает она это назло мне, знает, что меня это выведет окончательно из себя. Хлопаю дверью, влетаю в комнату и не знаю куда себя девать; как же, сука, сейчас все снова горит, и я давно не испытывала этого чувства, честно. До момента, пока литий не перестал действовать, меня сложно было вывести на столь ужасные эмоции, но сейчас — Ребекка снова добилась своего; ей снова удалось меня победить, потому что она никогда не простит мне того, что я отказалась от профессионального проката даже на короткий период. И сделала я это лишь из-за того, что депрессивная фаза увеличилась в троекратном размере, и сейчас же лечение заставляет меня бояться своих же ног. Не получается у меня сделать даже простейшего элемента, о каких соревнованиях может идти речь? Биполярное аффективное расстройство развилось у меня после того, как Винчесто собрал свои вещи в один маленький чемодан и улетел в Италию с концами, там — его родина. Если обыкновенные разрывы отношений родителей лишь вызывали у меня длительную апатию, то здесь — все дало сбой; дождались взрыва, когда обратного пути более нет. И, теперь, это самый большой повод для Ребекки: больная на голову дочь — виновница всех невзгод, ведь рядом более нет того, кто терпел ее бесконечные импульсы. Мама и сама выглядит, словно нездорова с пеленок, но это лишь часть ее несносного характера. Не спорю, Ребекка любит всех своих детей, но я — самая неугодная; талантливая, но противоречивая. Сложная и… давящая на самое сокровенное, ведь одни лишь мои кудри, которые я так старательно выпрямляю каждый день, напоминают маме о нем. Другое дело — Грейс, которая родилась, кстати, уже в период, когда Винчесто снова вернулся в семью, только она не его дочь, это и была причина третьего разрыва. И что побудило поступить Ребекку именно таким образом? Наверное, любовь мамы настолько едкая, потому она так и пытается отпугнуть от себя всех, кто действительно ценят ее за то, что она есть, — вот такой человек с особой чудаковатостью; и вовсе не за то, какой она является в определенный период своей жизни — добрая и щедрая; злая и отстраненная: импульсивная и действующая; ненавидящая и, одновременно, бесповоротно влюбленная. Брожу из угла в угол, исследую периметр своей комнаты, которая не имеет ни единого свободного пространства от постеров, наклеек, всякой иллюминации — слишком много гирлянд и ноль «человеческого» искусственного освещения. Включаю телевизор, лишь бы отвлечься от шума под черепной коробкой, но нет ни единой нормальной передачи. Бешусь еще сильнее, ведь чувствую, как дыхание начинает перехватывать из-за слишком взбудораженного состояния. Отвлекает лишь второй хлопок двери, и он уже доносится из комнаты сестры. Точно! Подарок, подарок, подарокподарокподарок, я забыла его упаковать, а скоро полночь. Хватаю коробку с маленьким MP3-плеером, на который я копила несколько месяцев, откладывая деньги с мизерной зарплаты, а после мчусь к письменному столу — главное, упаковать. Радуюсь уже тому, что смогла найти быстрое решение, как отвлечься от навязчивых мыслей, которые так и шепчут — пора со всем покончить. Но это лишь приступы, потому что счастья в жизни так много, что по пальцам не пересчитать, просто пока оно обходит меня стороной. Пока не наступило мое время, хочу верить в это искренне, как минимум, снова пытаюсь уверовать в правдивость слов Сэми. Он никогда не ошибается, как и я, а значит — буду бороться, даже сейчас. Подарокподарокподарок. Достаю подарочную упаковку изумрудного цвета, — ведь он самый любимый у маленькой мисс Куинси-Уокер, — а после старательно пытаюсь выложить коробку ровно по центру листа. Все должно выглядеть красиво, ведь иначе — я и на это буду неспособна; она расстроится. Все расстроятся. А я — нет; я просто себя загрызу до смерти. Хватаюсь за канцелярский нож, который был у меня в ящике первого яруса стола, и пытаюсь как можно ровнее прорезать линию. Если рука дернется — будет неровный шов, я не смогу его перекрыть даже бантом. Веду лезвием по бумаге глянцевой, а сама лишь думаю о том, что мама сказала мне за ужином. Ты лишь тратишь время. Ты не доводишь начатое до конца. Ты не оправдываешь ожидания. И все по кругу, по кругу, покругупокругупокругуматьтвою. И я хочу слышать только одну фразу: «люблю тебя за то, какая ты есть»; то самое, чего так не хватает Ребекке самой. Она растит вторую себя, хоть и сама этого не понимает. Видит во мне отца, пытается сломить, когда нужно наоборот — беречь. Дура, дура, дурадурадура. Не замечаю, как довожу ножом до края стола, а он соскакивает и прорезает мне подушечку пальца. — Дура! — выкрикиваю, но все равно — в полтона, ведь нельзя подавать виду, что что-то идет не по моему плану. Я делаю идеальную упаковку для идеального подарка для идеальной Грейс Куинси-Уокер. Забиваю на рану так же быстро, как и злость снова стремительно отступает, и мысли — тоже. Достаю из того же места белую атласную ленту, обматываю коробку ею с двух сторон, а после завязываю бантик — все прямо по центру. Идеально, идеально, идеальноидеальноидеально, я смогла! Смотрю на время, на часах — минута до четвертого февраля, а значит, мне пора класть коробку под дверь своей сестры. Стучать не буду, признаться, мне стыдно дарить подарки; всегда кажется, что я могла подарить что-то лучше, поэтому убираюсь с глаз долой сразу, как минимум, до того момента, пока коробку не начнут вскрывать, а пакет — распаковывать. Поэтому я, точно так же, на цыпочках крадусь к комнате Грейс, стараясь ни шума не издать, иначе — план провалится. Аккуратно кладу упакованный MP3-плеер на светлый паркет, а, после, поверх коробки клею стикер, а надпись на нем: «Надеюсь, сегодня ты будешь сиять ярче, чем в остальные дни. С любовью, Вики.»; рядом — маленькое кривое сердце, нарисованное черными чернилами. Застываю, когда снова смотрю на дверь родительской спальни, а за ней, по-любому, стоит так же мама; ждет, когда я уйду, чтобы сделать то же самое: положить подарок под дверь дочери, а после — умчаться прочь. Все в нашем стиле — стыд за себя, страх быть пораженными друг другом. Томно вздыхаю, когда понимаю, что мысль о сказанном сегодня — не покинет меня, даже если мне голову топором прорубить; уж слишком хорошо меня знает Ребекка, и то, что на понт взять меня «проще простого». Достаю телефон, даже не задумываясь о том, что мне бы пора и правда покинуть эту «опасную зону», ведь Грейс может спокойно выйти из стен своей берлоги. Открываю вкладку с сообщениями, нахожу в ней контакт Изабеллы, а после — слишком шумно перебираю пальцами по кнопкам мобильника.

Вики, [12:03AM, 04. 2. 2009]

Доброй ночи, Изабелла. Простите за позднее сообщение. Я хочу участвовать в чемпионате Великобритании.