Тьма под кожей

Спасибо, всем, кто читает и буду рада обратной связи. Также публичная бета включена и я вас приглашаю в тгк-канал, где собрана вся информация о работе, спойлеры и отрывки с артами. Телеграм-канал: https://t.me/romanowadar

***

I saw it all, I saw it all Still I let it fall Ignored the signs Ignored them all Now here I lie Spread on the floor Breathing my last Breathing no more

(Breathing my last by Obsidian Swing)

Все Министерство стояло на ушах. Люди сновали туда-сюда, сбивая Гермиону с ног, пытающуюся добраться до кабинета Кингсли. Обрывки, доносившиеся до ушей, Грейнджер врывались в ее сознание: Малфой сбежал; это он напал на бедняжку Джинни, Малфой желает вновь возродить Темного Лорда. На последнем возгласе Грейнджер тяжело вздохнула. Голос Рона ударял в спину, но она не обращала внимания, ей требовалось узнать правду. В руках она крепко сжимала ту самую папку, что дал ей министр, а в голове — четкое понимание: если она не добьется ответов сейчас, то «потом» просто может не быть. Поворот за поворотом, Грейнджер прижималась к холодным стенкам, стараясь удержать подступающую к горлу тошноту. Серый холодный бетон сжимался, давил на нее, точно пытался удержать, возможно, от неправильных действий, а возможно чтобы на мгновение предупредить. Косые взгляды работников не задерживались на ней, а те, что исследовали ее слишком долго бледнели и старались скорее скрыться в тени коридоров, раствориться под звон сирены. Дверь Кингсли возникла резко, грубо и почти безжалостно, ударив ее в плечо. Кабинет пропах дорогим табаком и старыми пергаментами. Еще пять лет назад, Гермиона отдала бы все ради возни в архивах или изучении новых заклинаний. Но сейчас в ее груди горело неистовое желание выпотрошить правду из того, кто явно выглядел так, что что-то знает, но не говорит. Кингсли стоял к ней спиной, смотрел в открытое окно и курил. Эта картина застала ее врасплох. Совсем как тогда, во время войны, они оставались наедине, и он позволял ей видеть слабость. Комната утопала в оранжевом сиянии восходящего солнца, точно кто-то включил прожектор. Стеллажи с книгами, стол, на котором раскиданы папки с делами и недопитый кофе. Кингсли сделал затяжку и медленно повернулся к ней. — Вы знали? Он не ответил. Стряхнул пепел в небольшую пепельницу и затушил окурок. Острое лицо приобрело серый оттенок, под глазами появились черные круги, точно он не спал уже месяц, не меньше. Что с ним случилось за какие-то сутки? Гермиона медленно прошла в середину комнаты, все также крепко прижимая к груди папку. Внутри продолжало звенеть от ненормального предвкушения, смешанного с негодованием и, возможно…злостью? Да, она злилась. Кингсли будто специально подкинул ей это дело. Папку с одной-единственной страницей, о неизвестном убийце, так похожем на Малфоя. Который сейчас сидит в моей комнате, связанный и израненный. Грейнджер вздрогнула от собственных мыслей и поспешила запрятать воспоминания подальше от возможных любопытных глаз. — Что нападут на Джинни? Нет. Но предполагал. Глухой смешок сорвался из пересохших губ Гермиона, и она отвела взгляд, стараясь зацепиться хоть за что-то, чтобы не позволить бушевавшему внутри негодованию вырваться наружу. — Что это значит «предполагал»? Если вы знали, тогда почему не поставили вокруг нее охрану? Не приставили кого-то из Аврората? Гибнут волшебницы, Пожиратели смерти снова орудуют на улицах и еще это… — она швырнула папку ему на стол и уперлась ладонями в шершавую поверхность столешницы, стараясь не задеть бумаги. Кингсли опустил взгляд, и в этом жесте Гермиона ощутила всю безысходность. Он. Знал. — Вы сказали открыть папку дома. Я это сделала. Но там. — Малфой? Гермиона часто заморгала, уставившись на министра. Кингсли, сложив пальцы в замок, подпер подбородок и выжидающе посмотрел на Грейнджер. Да он просто издевался над ней! Все это казалось не более глупой шуткой, и Гермиона даже вскользь обвела взглядом кабинет, надеясь, что сейчас выпрыгнет камера и волшебное перо, записывающее ее триумфальное фиаско. Но ничего не происходило, и от этого она лишь сильней раздражалась. — Я знаю, что ты была у Забини. В курсе, что к тебе приходила Джинни, незадолго до того, как на нее напали. И знаю, что ты сделаешь все, только бы добиться правосудия. — С одной страницей в папке и слухами об убийце-призраке, так похожего на Малфоя? Почему он? Кингсли поднял на нее глаза, уставший взгляд, полный боли и пережитого ужаса, такой глубокий, но уверенный. Проклятье. Он был полностью уверен в ее способностях. — Хотел бы я сказать больше, но не могу. Или не хочет? Гермиона смотрела на него, стараясь разглядеть то, что он так старательно скрывал. Даже свет в кабинете стал тусклее, коснувшись мрачными тонкими лучами уставшего лица Кингсли. Внутри нее бушевало раздражение, готовое вот-вот вырваться наружу. Как она устала от этих секретов, которыми ее кормили еще в темные времена, заставляли идти вслепую, рассчитывая только на ум. Гермиона пришла сюда за ответами, но стало только хуже. — Хватит ваших секретов, — ее тон был ровный, холодный, даже Кингсли поднял на нее удивленный взгляд. — Я сыта ими по горло. Вокруг снова гибнут люди, орудует серийный убийца. Да, на Джинни было совершено покушение, а вы вместо того, чтобы давать указания, подсунули мне папку с одним листом в деле того, кто сейчас находится за решеткой. И после всего этого вы говорите, что не можете сказать больше? Министр слишком долго смотрел в ее глаза, пробираясь сквозь шквал бушующих эмоций, к самой сути ее души. От этого взгляда ей стало на мгновение не по себе, и она поспешила отвернуться, скрестив руки на груди. Ей нужно больше ответов, информации, хоть чего-нибудь, чтобы только зацепиться. Малфой, связанный в ее квартире, нападение на героев и слишком уж напряженные министры, во времена слушаний над пожирателями. Ей отчаянно хотелось верить в то, что это не очередной фанатик, желающий возродить культ Темного Лорда. И больше всего она почему-то хотела верить, что в этом во всем не замешан Малфой. — Мисс Грейнджер. Мне не меньше вашего хочется найти этого урода. И мне также хочется верить, что за этим стоит не Малфой. Однако слишком многое указывает на обратное. В силу моего положения, я не могу сам взяться за это дело. Но сможете вы. — Вы просто не желаете что-то делать, — выплюнула Грейнджер. Ярость заполняла каждую клеточку, нашептывая тонким голосом: он лжет. — Вместо того чтобы правильно исполнять свои обязанности, вы подсовываете мне дело с одной только страницей, уверяя в том, что только я смогу его раскрыть. Что происходит? Бруствер вновь поднялся со стула и, обойдя стол, поравнялся с Грейнджер. Его мозолистые пальцы сдавили ей плечи, и она на миг удивилась силе, что все еще хранило его израненное и постаревшее тело. — Вы, кажется, стали забываться, мисс Грейнджер, — тон низкий, холодный, таящий в себе неподдельную угрозу, отчего Гермиона отшатнулась. — Не вы ли меня уговаривали принять вас в Аврорат и дать дело? Забыли? Или вы не справитесь и мне стоит пересмотреть ваше прошение? Гермиона замерла. Она смотрела на министра и не видела перед собой того мужчину, что был всего лишь несколько минут назад. Перед ней стоял мракоборец, глава, которым он был в долгие годы войны. Страх поднялся от позвоночника, расползся по спине, парализуя руки и ноги. Тело помнило. Мозг помнил. После такого ледяного взгляда и разочарованного тона, следовало наказание. Мышцы непроизвольно скрутились, делая ее меньше, точно назойливой мухой, которую готовились вот-вот прихлопнуть. Мгновение и лицо Кингсли разгладилось, придав ему ленивое выражение. — Вот видите, мисс Грейнджер, у нас с вами одна цель — защитить новый мир от прогнившего старого. Потому что если это он, — миниметр указал на папку: — то у нас появится враг, куда могущественнее, чем Волан-де-Морт. Он отошел от Гермионы и машинально, как делал это всегда, поправил манжеты рубашки и достал пачку сигарет. Воздух наполнился едким запахом табака и безразличием, что теперь поселилось в глазах Кингсли. По виду министра Грейнджер поняла, что больше ничего не сможет от него добиться. Она шумно схватила со стола папку и выскочила из кабинета. Дверь оглушительно ударилась о стену и осталась открытой, показывая истинное лицо правосудия, о котором так кичилась новая власть. Хотя в суматохе утренних дел, никому не было интересно, как дышит сердце магического мира. Никому, кроме Гермионы. Ведьма с головой кинулась в хаос, что царил вокруг, намереваясь вернуться домой, разузнать, что скрывает чертов Малфой, но ее запястье крепко обхватили чьи-то пальцы и дернули на себя, заставляя остановиться. — Герми, твою же, что происходит? Рон стоял напротив. Глаза покраснели от нехватки сна, губы потресканный, а кожа стала еще бледней. Утром, когда она прибыла в Министерство, Грейнджер не успела рассмотреть бывшего друга получше, но сейчас он выглядел даже еще хуже, чем на войне. — Ничего. Рон хмыкнул, но его хватка лишь усилилась, отчего Гермиона зашипела и попыталась высвободить руку. Под кожей что-то всколыхнулось. Темное, тягучее и такое расслабляющее, что все мысли разом улетучились, оставив только одну: «как хорошо было бы, если на месте Джинни оказался Рон». Уизли дернулся, и лицо стало еще бледнее. Он выпустил руку Гермионы и сделал шаг назад, точно перед ним стоял призрак. Грейнджер, в свою очередь, растерянно уставилась на Рона, пытаясь понять, не сказала ли она эту мысль вслух? — Гермиона, да что, Мерлин, с тобой творится? То ты сбегаешь, то вспыхиваешь из-за слушания. А сейчас, когда ты так нам нужна, когда Джинни… — его голос дрогнул, но это никак не отразилось на Гермионе, словно все ее чувства разом умерли, оставив тьму. — Ты даже не поинтересовалась как она. Пропустила расследование, пренебрегая своими обязанностями. Ты же так хотела это место. Или что, уже не нужно? Так, я могу замолвить за тебя словечко, кажется, в Архивах требовался сотрудник, раз ты не справляешься со своими обязанностями, Аврора. Гермиона отшатнулась. Каждое его слово ножом разрезало душу, причиняя нестерпимую боль. Глаза защипало, и только бы не показать, насколько это ранит ее, прикусила до крови щеку. Он больше не смотрел на нее мягким, теплым взглядом, больше не пытался казаться милым, даже если это всегда раздражало Грейнджер. В душе она ждала, что он изменится, станет другим, когда поймет свои ошибки. Но сейчас была уверена, — между ними холодная война. И именно сейчас, Рональд, как раз, пользуясь своим положением, мог лишить ее всего. — Ты прекрасно знаешь, что без меня ни одно ваше расследование не будет раскрыто. Гермиона недоговорила. Слова застряли в горле, превратившись в колючий ком, потому что Рон вдруг шагнул ближе. Так, близко, что она услышала его прерывистое дыхание, увидела, как бешено пульсирует жилка на виске. — Знаю, — выдохнул он почти беззвучно. — Я все, блядь, знаю, Гермиона. Его пальцы вновь сомкнулись вокруг ее запястья — не грубо, но без права на сопротивление. И в этом прикосновении не было ни злости, ни отчаяния. Вместо этого было что-то другое. То самое, темное и тягучее, что всего мгновение назад всколыхнулось под ее кожей, теперь пульсировало в его ладони, вплетаясь в вены чужеродным, но до одури знакомым чувством. — Ты думаешь, я не вижу? — его голос сел, превратившись в хрип. — Думаешь, не чувствую? Я каждую ночь просыпаюсь оттого, что, мне кажется, будто ты стоишь надо мной с палочкой и решаешь — оставить жить еще день или добить. Гермиона дернулась, но он не отпустил. — Не смей. — Не сметь — что? Говорить правду? — Рон криво усмехнулся, и в этом оскале не осталось ничего от мальчишки, который когда-то приносил ей шоколадные лягушки и краснел до корней волос. — Ты стала другой. Или всегда была такой, просто я отказывался видеть? Вокруг клубился хаос. Он проникал внутрь нее, сливаясь с кровью, отравляя ее. Где-то за спиной Рона метались авроры, хлопали порталы, гремели приказы. Но здесь, в этом мгновении тишины, не существовало ничего, кроме них двоих и трескающейся между ними тьмы. — Отпусти, — выдохнула Гермиона. — Нет. Она подняла глаза. И впервые за долгие месяцы позволила себе посмотреть на него в полную силу — нескользящим взглядом поверх отчетов, нехолодным кивком в коридоре. По-настоящему. Рон выглядел так, словно война закончилась только вчера и он все еще выносит с поля боя тела погибших. Под глазами залегли синие тени, в рыжих волосах — ранняя седина. И губы — потрескавшиеся, в кровоподтеках, будто он их кусал, чтобы не закричать. — Джинни… — начал он и запнулся. Сглотнул. — Джинни… она, Гермиона. Она не приходит в себя. Целители говорят: не проклятие. Не яд. И даже не темная магия. Они говорят: «истощение магического ядра». Но мы оба знаем, что так не бывает. И если бы не Гарри, то ее и вообще могли бы убить. Гермиона молчала. Тьма под кожей зашевелилась, потянулась к нему, к этому открытому кровоточащему горю, и Грейнджер с ужасом поняла: ей все равно. — Знаешь, что иногда происходит? — спросила она, голос её звучал холодно и отстранённо. — Ты когда-нибудь задумывался, что мир гораздо шире, чем учебники Министерства и отчеты Аврората? Что есть вещи, которым не учат в Хогвартсе? Рон замер. Его пальцы на её запястье дрогнули ослабевая. — О чем ты говоришь? К чему здесь это? Она не ответила. Лишь медленно, очень медленно подняла свободную руку и коснулась его щеки. Кожа под ее пальцами оказалась ледяной.. — Ты боишься, — прошептала Гермиона. — Я чувствую. Твой страх сладкий, Рон. Он пьянит. Уизли отвернулся, словно обжегшись. Его глаза расширились — и в них плескался первобытный ужас, тот самый, что заставлял упасть на колени и молить пощады. — Что ты сделала с Джинни? — выдохнул он. Гермиона опустила руку. Вместо возмущения, вместо обиды, вместо той острой боли, что должна была пронзить ее при этом чудовищном обвинении, внутри разлилась пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота, в которой тонули все звуки, все чувства, все воспоминания о том, как когда-то этот человек был для нее целым миром. — Ты прав, — произнесла она. — Я не справляюсь с обязанностями Аврора. И мне не нужно, чтобы ты просил за меня в Архивах. Рон моргнул, сбитый с толку этой резкой сменой реакции. — Тогда что тебе нужно? Гермиона посмотрела сквозь него — туда, где за спиной Рона стоял Гарри. В его глазах было столько осуждения и…страха, что все внутри сжалось до маленькой точки. Джинни, его жена и ее друг. И теперь каждый считал обязанным, обвинить ее в том, что она не делала, словно нашли крайнюю. — Мне нужно, чтобы ты перестал меня преследовать, чтобы я, наконец, могла жить, так как хочется. Она шагнула в сторону. Рон дернулся следом, но наткнулся на невидимую преграду — его рука, протянутая к ней, уперлась в пустоту, словно между ними вдруг выросла стена из воздуха. — Гермиона, подожди… — Ты прав во всем, — бросила она не оборачиваясь. — Я сорвалась на слушанье. Я не спросила о Джинни. Я стала другой. — Пауза. — Но я никогда не причиняла ей вреда. И тебе тоже. Пока что. Последние два слова повисли в воздухе, отравленном магией и взаимными предательствами. Рон больше не пытался её остановить. Он застыл на месте, его лицо побелело, а в глазах читалась пустота человека, который только что заглянул туда, куда не стоило. Гермиона шагнула в темноту, в бездну, пытаясь скрыться от вопросов, на которые у неё не было ответов, и от правды, которую она боялась узнать больше, чем потерять его навсегда. Её решимость и желание защищать слабого наполнили вены. Если она видела слабость и несправедливость, то всегда бросалась в бой. Гермиона направилась к точке аппарации.

***

Больница святого Мунго встретила Грейнджер стиральной чистотой и резким запахом трав и настоек. Она стояла у входа и никак не решалась войти внутрь, гонимая проклятыми воспоминаниями. Еще пару минут назад, она была непоколебима в своих решениях, но сейчас ее одолевали смутные сомнения: справится ли? Сможет переступить черту, что навсегда разделила ее мир на до и после? Гермиона теребила рукава блузы, а глаза бегали из стороны в сторону, точно искали кого-то. Или что-то. Смелость? Быть может. Решимость? Как вариант. Но, кажется, внутри было абсолютно пусто. Гермиона тяжело выдохнула и занесла ногу над порогом. Шаг. Еще один. Четыре белых стены окружили ее со всех сторон, отрезая любую возможность повернуть назад. Здесь жизнь текла совсем по-другому: каждый день мог стать последним, в воздухе парило отчаяние и тоска по моментам, которые еще могли бы произойти, но по какой-то причине им не суждено было так и остаться несбыточными мечтами. Гермиона шагала вдоль коридора, крепко сжимая сумку, и смотрела только вперед. Она старалась не замечать, как призраки прошлого скользили из палаты в палату, бросая на нее взгляды, полные разочарования и жалости. Сердце скрипело, а вдохи стали лишь эхом, отскакивающим от белых стен. Ноги только и знали, что спотыкались о невидимые преграды, заставляя ее крепче стискивать зубы. Холод проникал под блузу, вызывая онемение и желание повернуть назад. Грейнджер завернула за угол и плечом толкнула дверь. Белоснежная уборная, шум воды и прохладные капли ненадолго вернули ее в реальность. Она не на войне, здесь, нет раненых, и за звуком закрывающейся двери она не увидит черные фигуры в масках. — Все в порядке, — шепот сорвался с губ и растворился в звуках льющейся воды. — Все в гребанном порядке. Гермиона достала из сумочки флакон с жидкостью и, откупорив его, выпила содержимое. Горький отвар раздражал слизистую, слезы пеленой застилали глаза, и ей пришлось несколько раз моргнуть, чтобы снова начать хорошо видеть. Успокаивающее зелье в последний месяц стало хуже действовать, и Гермиона из-за этого злилась. Ей требовалось больше ингредиентов, времени и больше дозы. Недавняя стычка с Роном и выяснение отношений совсем не входили в ее планы. В последнее время вообще все шло не по ее плану. Зелье всегда помогало. Всегда — с того самого злополучного дня, когда она впервые сварила его, тогда оно было лучом света в кромешной тьме. Теперь — единственной нитью, удерживающей ее на этой стороне реальности. Гермиона смотрела на свое отражение в зеркале и не узнавала себя. Не просто не узнавала — отказывалась признавать, что эта женщина с заострившимися скулами, с глубокими синяками под глазами, с кожей, приобретшей нездоровый сероватый оттенок, — она сама. Блуза висела мешком, хотя три месяца назад сидела идеально. Палочка в сумочке пульсировала глухим, недовольным жаром, словно тоже не понимала, в чьи руки попала. «Ты стала другой». Рон не ошибся. Вода текла, смывая в сливное отверстие минуты, часы, а может, уже и дни. Гермиона смотрела на свои руки — пальцы дрожали мелкой, противной дрожью, выдавая то, что зелье уже не могло подавить. Она сжала их в кулаки, до хруста, до белых костяшек, до боли от впившихся в ладони ногтей. Боль помогала. Боль возвращала. — Джинни, — произнесла она вслух, пробуя имя на вкус. Оно отдавало горечью, медью и чем-то ещё — чем-то, отчего желудок скрутило узлом. — Джинни Уизли. Подруга. Сестра Рона. Женщина, которая вышла замуж за Поттера, родила ему детей и теперь лежала в палате, никак не приходила в себя. Гермиона выключила воду. Тишина в уборной стала оглушительной, плотной, почти осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, вползала в уши вязким туманом, и Грейнджер вдруг отчетливо осознала: она не одна. — Ты долго. Голос раздался не сзади — отовсюду. Из стен, из потолка, из кафельной плитки под ногами. Гермиона резко обернулась, вскидывая палочку, но в уборной по-прежнему никого не было. Только она и ее искаженное отражение. И тень. Тень, что лежала неправильно — не там, где должна была, не под тем углом. Она тянулась от Гермионы не к окну, не к источнику света, а в противоположную сторону, к закрытой двери, и в этой тени пульсировало что-то живое, темное, выжидающе. — Ты знаешь, кто я, — произнес голос. Гермиона молчала. Палочка в ее руке дрожала все сильнее. — Ты носишь меня под кожей. Ты чувствуешь меня каждую ночь, когда закрываешь глаза. Я та тьма, что ты пила с этим горьким отваром. Я твой страх. Я твоя сила. — Замолчи. — Ты не сможешь помочь ей. Ты даже себя не можешь спасти. Гермиона прикусила щеку снова — в то же место, где уже запеклась кровь после разговора с Роном. Боль резанула острой вспышкой, рассекая вязкий морок. Тень дернулась, сжалась, втянулась обратно под ее ноги. — Я спасу, — выдохнула она. — Я обязана это сделать. Голос не ответил. Гермиона вышла из уборной, стараясь не смотреть на пол. Коридор встретил Грейнджер прежней стерильной пустотой, но теперь эта пустота казалась декорацией. Фальшивкой. Гермиона вдруг отчетливо поняла: за каждой закрытой дверью, за каждой белой стеной кто-то наблюдает. Не целители, не пациенты. Кто-то другой. Кто-то, кто знает, кем она стала. Она почти бежала, когда завернула за последний угол и уперлась взглядом в дверь палаты номер 307. Три. Ноль. Семь. Цифры на табличке расплывались, складывались в одну сплошную линию. Она не постучала. Просто вошла. Палата погружалась в полумрак. Шторы были задернуты, и единственным источником света служил тусклый магический шар над кроватью, который пульсировал в такт дыханию спящей. Джинни лежала неестественно прямо, укрытая одеялом, а ее рыжие волосы разметались по подушке, напоминая поблекшее пламя. Она выглядела как восковая кукла, неподвижная и безжизненная, словно приготовленная к погребению. Гермиона подошла ближе. Села на стул у кровати и поставила сумку на колени. — Привет, Джинни, — шепнула она. — Прости, что не пришла раньше. Тишина. Только ровное дыхание и гул магического шара. Гермиона смотрела на подругу и пыталась вспомнить — когда они в последний раз говорили по-настоящему? Не о работе, не о расследованиях, не о планах на выходные. Не перепалки их, которыми заканчивался каждый разговор. По-настоящему — как тогда, в башне Гриффиндора, когда Джинни держала ее за руку и шептала: «Ты справишься, Гермиона. Ты всегда справляешься». Это было до войны. До смерти, до боли, до того, как тьма поселилась под ее кожей. — Я не справляюсь, — призналась Гермиона пустоте. — Я все делаю не так, теряю контроль, чувствую, что тону и не могу выбраться из этого состояния, — она помедлила. — Я слышу голоса. Джинни молчала. Гермиона протянула руку и коснулась ее ладони. Кожа была прохладной, сухой, почти прозрачной в тусклом свете. Никакой реакции. Ни вздрагивания век, ни движения пальцев. — Ты всегда говорила, что я справлюсь, что мне это по силам. Но мне сложно одной, — прошептала Гермиона. — Но я подвела тебя. Она замолчала, собираясь с мыслями. Слова застревали в горле тяжелыми, колючими шипами, отказываясь выходить наружу. — Я думала, что смогу игнорировать это. Думала, если делать вид, что ничего не происходит, все рассосется само. Я ходила на работу, пила зелья, избегала Рона и Гарри. Я зарыла голову в песок, как последняя трусиха. Голос дрогнул. — А ты тем временем пыталась спасти меня. Гермиона сжала пальцы Джинни. — Я вытащу тебя, — сказала она. — Даже если для этого придется… Даже если для этого придется продать душу. Даже если… Она недоговорила, — в этот момент веки Джинни дрогнули. Гермиона замерла, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь, что это просто игра уставшего воображения. Но веки дрогнули снова — и под ними медленно, мучительно медленно, открылись глаза. Глаза Джинни Уизли всегда были карими. Теплыми, живыми, с золотистыми искорками, когда она злилась или смеялась. Сейчас они были черными, безжизненными. Абсолютно, непроницаемо черными, без зрачков, без радужки, без дна. И эти глаза смотрели прямо на Гермиону. — Ты пришла, — произнесла Джинни чужим, скрипучим голосом, в котором не осталось ничего человеческого. — Я знала, что ты придешь. Гермиона отдернула руку, но было поздно. Тьма, что спала под кожей Джинни, всколыхнулась и потянулась к ней — через разделяющий их воздух, через границы тел и реальностей. Она вползала в пальцы, поднималась по запястьям, смешивалась с той тьмой, что уже жила внутри Гермионы, и этот контакт был подобен удару молнии. Гермиона увидела все сразу. Поместье Малфоев. Подвал. Чувствовала боль, что пронзала ее запястье. Чьи-то руки в перчатках, удерживающие ее. Джинни, связанную, с кляпом во рту, с расширенными от ужаса глазами. Нож. Кровь, стекающую по белой коже. И смех. Низкий, гортанный, знакомый смех, от которого кровь стынет в жилах и сердце пропускает удар. — Кто ты? — Выдохнула Гермиона. Джинни — или то, что сейчас говорило её голосом, — улыбнулась. Черные глаза блеснули в свете магического огня. — О, ты нас уже забыла? Гермиона вскочила, опрокидывая стул. Палочка взметнулась вверх, острие уперлось в лицо Джинни, но та даже не моргнула. — Убей меня, — прошелестел голос. — Убей — и она умрет по-настоящему. А я всего лишь вернусь к хозяину и вселюсь в следующую. Может быть, в твоего Поттера. Или в младшего Уизли. А может, в того, кто сейчас в твоем доме? Выбирай. Гермиона сжимала палочку так сильно, что та начинала вибрировать, издавая тонкий, жалобный звон. Один взмах. Одно слово. Все закончится. Но тогда она никогда не узнает. — Чего вы хотите? — выдавила она. Существо в теле Джинни склонило голову набок — неестественно, под невозможным углом, от которого хрустнули шейные позвонки. — Чтобы ты вспомнила, кто ты есть на самом деле, Гермиона Грейнджер. Не примерная ученица. Не храбрая гриффиндорка. Не аврор. Ты — то, что мы в тебя вложили. Ты наш козырь. И пришло время занять свое место за игорным столом. Гермиона попятилась к двери, не опуская палочки. — Я не ваша. — О, дорогая. — Ты даже не представляешь, насколько ошибаешься. Черные глаза моргнули — раз, другой — и цвет начал возвращаться. Сначала робкий карий ободок, потом искорки, потом осознание и страх. — Гермиона? — выдохнула Джинни своим настоящим, человеческим, испуганным голосом. — Что… что случилось? Почему ты плачешь? Гермиона коснулась щеки. Пальцы стали мокрыми. Она не заметила, когда слезы потекли по лицу. — Ничего, — прошептала она. — Спи. Тебе нужно отдыхать. — Но мне снился такой странный сон… — Джинни попыталась приподняться, но силы оставили её, веки снова отяжелели. — Там был ты… нет, не ты. Кто-то с твоим лицом. Он говорил, что ты придёшь. Что ты спасёшь меня. — Я здесь, — тихо сказала Гермиона. — Я рядом. Джинни улыбнулась — той самой улыбкой, которую Гермиона помнила с четвертого курса, когда они вместе зубрили трансфигурацию и ели шоколадных лягушек, запивая тыквенным соком. — Я знала, — прошептала она. — Ты всегда приходишь. Ее глаза закрылись. Дыхание выровнялось, став таким же ровным и спокойным, как до пробуждения. Гермиона стояла посреди палаты, глядя на спящую подругу, и чувствовала, как тьма под ее кожей пульсирует в унисон с черной меткой, что проступила на внутренней стороне ее левого запястья — там, где Рон сжимал ее пальцы всего час назад. Она не заметила, когда это появилось. И успела понять, как та вновь исчезла. Но теперь это было здесь. Внутри нее. Так же, как она. Так же, как она должна была сделать выбор, от которого больше нельзя убежать. Гермиона застегнула манжету блузы, скрывая метку, подняла упавший стул и аккуратно поставила его на место. Поправила одеяло Джинни. Погасила магический шар, погружая палату в спасительную темноту. — Я вернусь, — пообещала она пустоте. — Когда смогу найти все ответы. Она вышла в коридор, и белые стены больше не давили на неё. Теперь они казались просто стенами. Внутри не было пустоты.

***

Хлопок аппарации рассек тишину, заставляя Драко поднять голову. Его тело затекло от одного и того же положения, а разум мутнел от нехватки воды и еды. Но это его не беспокоило. Слишком многое произошло в его жизни, чтобы тело забыло те дни, проведенные в темницах и под заклятиями. Малфой смотрел перед собой, в темноту, откуда доносились шаги. Легкие. Почти невесомые. Но Драко знал эту походку — уверенную, не терпящую преград. Так ходят те, кто привык побеждать. Или те, кому уже нечего терять. — Малфой. Ее голос упал в темноту, как камень в воду. Сразу пошли круги — по пыльному воздуху комнаты, по онемевшим пальцам и по натянутому нерву, который еще связывал его с реальностью. Драко не ответил. Не потому, что не хотел. Просто язык присох к небу, а горло перехватило спазмом — то ли от жажды, то ли оттого, что она все-таки пришла. — Я знаю, что ты в сознании, — голос приблизился. — У меня накопилось слишком много вопросов. И если хочешь прожить еще немного, то тебе следует отвечать. Он усмехнулся. Звук вышел сиплым, рваным — смех утопленника, которого вытащили на берег через три дня после крушения. — Ответы, — прохрипел Драко, смакуя слово на языке, как редкое вино. — Ты все еще думаешь, что я знаю их? Тишина. Он почти физически чувствовал, как она замерла в паре шагов от него, как ее пальцы сжимают палочку, как пульсирует тьма под ее кожей — та самая, что когда-то пульсировала под его. — Посмотри на меня, — приказала Гермиона. — Не могу. — С чего бы? — Потому что, если я посмотрю на тебя сейчас, — Драко перевел дыхание, — я больше не захочу смотреть ни на что другое. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовое небо перед грозой. Гермиона не ответила. Но он услышал, как изменилось ее дыхание — стало прерывистым, неровным, совсем не таким, каким должно быть у неприступной Грейнджер, грозы преступников и правой руки Министерства. — Ты идиот, — выдохнула она. — А ты сумасшедшая. Драко нашел в себе силы поднять голову. Света в комнате не было, но он видел ее силуэт. Слишком тонкий. Слишком напряженный. Слишком похожий на его собственный, когда отец вызывал его в кабинет для «воспитательных бесед». — Зачем ты пришел ко мне? — спросила она. — Только не говори, что по старой памяти. У нас нет общей памяти. У нас есть война, взаимное презрение и один неудавшийся поцелуй в Выручай — комнате, который мы оба старательно делаем вид, что забыли. — Я пришел не за этим. Хотя от последнего не отказался бы. Гермиона прошла в комнату, на ходу скидывая туфли и растягивая блузу. Ткань упала на пол, открывая перед ним идеально гладкую бледную кожу и легкими тонкими изгибами талии. Грейнджер проигнорировала его потемневший взгляд и, взяв со спинки стула халат, накинула его на плечи. — Чего ты хочешь от меня, Малфой? Он молчал. Грейнджер слышала, как скрипят половицы под ее ногами — она переминалась с пятки на носок, как растерянная первокурсница перед экзаменом. Ей казалось, что вот-вот и Драко расколется, расскажет все, и она, наконец, поймет эту проклятую головоломку. Эта нервозность была настолько чужеродной, настолько неправильной для Грейнджер, что у Малфоя внутри что-то оборвалось. — Ты сама видела все, когда была в голове, — наконец сказал он. — Я не помню ничего, только урывки и острую необходимость прийти именно к тебе. — Скажи, ты напал на Джинни? Драко закрыл глаза. В темноте это ничего не изменило. — Нет. — Ложь. Драко усмехнулся. Теперь его взгляд стал холоднее стали, пронизывая ее насквозь. Он поддался слегка вперед, и веревки впились в запястья, разрезая кожу. — Даже если бы это сделал я, то это не дало тебе абсолютно ничего. — Он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину раскаленным металлом. — Ты не понимаешь. Или действительно настолько глупа? — Тогда объясни. — Мне нечего объяснять, — Драко прикрыл глаза. В темноте его зрачки расширились настолько, что радужка почти исчезла. — Я знаю только то, что кто-то стер мне память, заставил сбежать из Азкабана и теперь, готов вешать на меня все свои темные грехи. Ты ведь тоже считаешь, что это я? Гермиона шагнула вперед. Ее лицо возникло из мрака — бледное, с острыми скулами и провалившимися глазами, в которых больше не осталось той лихорадочной жажды знаний, что он помнил по Хогвартсу. Осталась только пустота. — У меня нет выбора, — прошептала она. — Выбор есть всегда. — Драко с трудом выпрямился. Веревки натянулись, напоминая о том, что он здесь не гость. — Ты просто боишься его сделать. — И ты будешь говорить мне о страхе? — В ее голосе прорезалась сталь. — Ты, кто всю войну прятался за юбку матери? Ты, кто не смог убить Дамблдора, потому что у тебя кишка тонка? — Да, — ответил Драко просто. — Я, кто не смог убить. Я, кто выбрал страх вместо жестокости. Я, кто предпочел остаться трусом, но не стать чудовищем. — Он сделал шаг к ней, насколько позволяли цепи. — А ты? Кем ты станешь, Грейнджер, когда переступишь черту? Гермиона смотрела на него. В полумраке ее глаза казались черными — такими же черными, как у Джинни в момент пробуждения. — Я уже переступила. Драко усмехнулся. Веревка впился в запястье, пуская кровь, но он не обратил внимания. Он склонил голову вбок, рассматривая Грейнджер. От этого взгляда ей стало не по себе, и она поспешила отвернуться. — Развяжи меня. Гермиона вздрогнула, будто ее ударили по лицу, и медленно развернулась к нему лицом. — Что, прости? Он проигнорировал ее гневный взгляд. — Ты ведь хочешь знать, что происходит, я тоже. Ты хочешь найти того, кто напал на Джинни, я могу помочь. К тому же я больше, чем уверен, тот, кто все это устроил, пытается выставить меня виноватым. Я лишь хочу возмездия и правосудия. Не ты ли это все время защищала? Гермиона хмыкнула и подошла к нему почти вплотную. Как же чертовски он был прав. Уперев руки в подлокотники по обе стороны от него, Грейнджер внимательно посмотрела в его глаза, точно пытаясь разглядеть в них притворство, ложь, да хоть какую угодно эмоцию, из-за которой, она не стала бы его освобождать. Но, черт, он был настолько искренен, что ей на миг стало стыдно и неудобно от таких неправильных мыслей. — Ты не в том положении, Малфой, чтобы торговаться. Ты все еще дышишь, потому что я так хочу. Одно мое слово и ты встретишься с дементором один на один. Говорят они смертельно хорошо целуются. Желание задеть его, вызвать на эмоции не увенчались успехом. Вместо страха в его глазах зажегся огонь, с которым совершают самые безумные действия. — Ты этого не сделаешь, Грейнджер. Блядь. Гермиона со злостью сжала дерево стула и оттолкнулась. Она не заметила, как пересекла комнату, как в руке появилась палочка и слова заклинания, сорвавшиеся с ее, пересохших губ. Веревки упали на пол, и Малфой медленно поднялся. Голова все еще ходила кругом, даже лечение Гермионы, не на все сто помогли ему восстановиться, однако этого вполне хватило, чтобы пересечь комнату. Кончик древка уперся ему в глотку — одно неверное слово, жест и Грейнджер без сожалений закончит его жизнь. Его пальцы коснулись шелка халата, там в районе запястья, и Гермиона вздрогнула. — Можно? — спросил он. Гермиона не ответила. Но и не отстранилась. Драко закатал рукав. Ткань соскользнула, открывая бледную кожу — и на ней, чуть выше вен, черную полоску, точно вену. Словно проклятая метка. Не та, что носили Пожиратели смерти. Другая. Тоньше, изящнее, если приглядеться, то узор походил на руническую вязь, ползущей вверх по предплечью, как терновник. — Когда? — спросил он. — Я не знаю. — В голосе Гермионы впервые проступила растерянность. — Неделю назад. Может, две. Я заметила сегодня. — И ты все еще думаешь, что сможешь с этим бороться? — А что ты предлагаешь? Драко молчал. Его пальцы все еще лежали на ее запястье, и Гермиона вдруг поняла, что не чувствует той темной пульсации, что вызывало прикосновение Рона. Только тепло. Странное, неожиданное, почти забытое тепло. — Был один человек, — сказал Драко. — Старый друг семьи. Он занимался темными артефактами, специализировался на снятии проклятий высшего порядка. Мой отец считал его предателем крови. Моя мать доверяла ему больше, чем собственному мужу. — Где он? — Умер. Три года назад. — Драко отпустил ее руку. — И зачем тогда ты мне это тогда говоришь? Малфой отошел на несколько шагов назад, так на всякий случай и уперся бедрами о комод. Самодовольный, наслаждающийся сменой ролей, ведь теперь он заставлял ее сердце бешено стучать, в надежде на удовлетворение ее любопытства. Он бросил наживку, которую Грейнджер с превеликим удовольствием поймала. — Взаимопомощь. Я помогаю тебе поймать преступника и решить твою проблему с проклятием. Ты — делаешь так, что с меня снимают все обвинения. Моя семья была близка с этим волшебником. Я многому у него научился. Грейнджер замерла. Такой наглости даже от него, она не ожидала. Снять все обвинения. Да он виновен чуть ли не по каждой статье в кодексе и он хочет быть помилован? Да даже если бы она захотела, то не смогла бы этого сделать. Не в ее компетенции решать, кто виноват, а кто разжалован. С другой стороны, проклятое чувство долга защитить невинных, обезопасить людей выходили на первый план. Так было всегда. Слабые страдали, — Гермиона приходила на выручку. И сейчас, когда ей представлялся шанс защитить невинных, пусть и не совсем «по закону», она не могла пропустить такой шанс. — Я согласна.